– Самое смешное, что в реальном мире мы тоже не выходим за границы иллюзии, – сказал Вадим.

– Ты про нереалистичные ожидания, самообман, карты желаний…

– Нет, я буквально. В реальной жизни даже здоровый человек постоянно галлюцинирует.

– Объясни, – попросила Соня.

– Если верить Людмиле, мы неспособны воспринимать объективную реальность. Нам это и не нужно. Мы воспринимаем лишь то, что требуется для выживания.

– Понятнее не стало.

– Подожди. Я не Людмила, чтобы говорить со всякими частями мозга, но суть в том, что наши глаза нельзя назвать окном, уши – микрофоном, а кожу… неким датчиком прикосновения, что ли. Внутри твоей головы не сидит маленький человечек истинного «я». Перед ним нет экранов, чтобы анализировать окружающий мир, и клавиатуры, чтобы вовремя отдавать приказы телу. Весь накопленный опыт и есть твоё единственное «я». Исходя из этого опыта, ты пытаешься предугадать, что творится вокруг, заранее выстраиваешь картинку. Может, предугадываешь верно, но суть в другом. Ты помещаешь себя в некий морок и автоматически считаешь его реальностью, чтобы быстрее реагировать на происходящее.

– Например?

– Ты всю жизнь провела в Углегорске и привыкла, что на улице встречаются медведи, сама встречала, а кто-то из твоих близких наткнулся на медведицу с пестунами, ну и попал к ней в лапы.

– Спасибо. В Углегорске всё так плохо?

– Вечером ты гуляешь по улице Победы…

– В Углегорске?

– Да. И навстречу из-за тёмного угла выходит что-то большое и лохматое. Оно слишком далеко, но ты делаешь предположение, что там медведь, и действительно видишь медведя. Мозг в панике раздаёт указания, выпрыскивается адреналин, и ты запрыгиваешь на ближайший светофор. Если начнёшь рассуждать и сомневаться, упустишь момент и погибнешь.

– И что дальше?

– Дальше мозг анализирует поступающую извне информацию. То есть картинка сформирована, твоя галлюцинация функционирует, но следом ты пытаешься её дополнить или скорректировать. Замечаешь, что люди не кричат, не разбегаются. Медведь идёт на задних лапах, и у него на пузе – светлое пятно с неестественно ровными краями. Ты вспоминаешь, что тут открылся охотничий магазин, и делаешь вывод, что это не медведь, а ростовая кукла с упрятанным в неё аниматором. Он раздаёт прохожим флаеры со скидкой. И вот ты только что чётко видела живого медведя. Теперь так же чётко видишь ростовую куклу. И так во всём. В пенье птиц слышишь рингтон, в трении джинсов о кожу чувствуешь вибрацию телефона. В автобусе ошибочно распознаёшь человека, которого избегаешь. Обычный пень принимаешь за бродячую собаку, свет выглянувшей луны – за долгожданный свет фар, а комок брошенного в кресло свитера – за любимого кота. Мозг предугадывает входящие данные, затем исправляет ошибки спрогнозированных явлений. В результате мы никогда не покидаем пределы некой постоянно меняющейся нейронной фантазии.

– То есть безостановочно галлюцинируем.

– Подбираем наиболее подходящую и во многом ограниченную картину мира. По словам Людмилы, это здоровый, контролируемый тип галлюцинаций. Если же мозг перестаёт исправлять ошибки, начинается клиника – нездоровые и неконтролируемые галлюцинации.

– И что тут смешного?

– Ты о чём?

– Ну, ты сказал, что наша невозможность даже в реальности воспринимать объективный мир – это самое смешное.

– Ну… смотри. В реальности ты воспринимаешь только то, что нужно для выживания, всё прочее мозг отметает. Если нагрузить его дополнительной информацией, он замедлится, и на светофор, встретив настоящего медведя, ты запрыгнуть не успеешь. А сейчас необходимость выживать отпала. Торопиться некуда. Никакой угрозы. Кажется, вот она – свобода! Воспринимай что хочешь! Любые уровни окружающего мира. А на деле ты в беспросветной тюрьме, и от реального мира отрезана. Вот что смешно.

– Скорее грустно.

– Ну да, – выдёргивая за собой тележку, ответил Вадим.

Наполовину разгруженный рюкзак несла Соня. Всё самое тяжёлое они выложили в скальной западинке, и в первую очередь Вадим расстался с большей частью измерительных приборов. Соня была ему благодарна. Она бы с тележкой не управилась. Поняла это ещё до того, как они собрали палатку и выдвинулись в путь. Вадим, проснувшись на заходе солнца, сразу отметил, что вокруг непривычно тихо. Допустил, что чайки к вечеру разлетелись по гнёздам, но объяснить, почему замолчал водопад, не сумел. Вылез наружу и минутой позже окрикнул Соню.

– Как тебе такие новости? – Вадим тогда протянул ей запасной налобник с поцарапанным корпусом.

Соня увидела, что вокруг всё изменилось. Вроде бы осталось прежним: те же бугристые скалы слева, та же водная гладь справа, – но сама береговая полоса ощутимо сузилась, а главное, полностью лишилась красок. Деревья, прежде зеленевшие на вершине обрыва, стояли чёрные и пожухлые, словно и не деревья вовсе, а каменные останцы, по цвету неотличимые от такого же чёрного отвеса под ними. Над горизонтом горели последние отблески вечерней зари, и Соня решила, что наблюдает необычную игру света, потом обнаружила на коленях тёмные пятна.

– Что это? – растерявшись, спросила она.

– Пепел.

– Пепел?! Но мы костёр не разводили.

– Да тут не костёр, а целый лес сгорел.

– Ты серьёзно? – Соня потёрла джинсы ладонями. – Мы проспали пожар?

– Вряд ли. Ни дыма, ни гари. И пепел странный. Мелкий какой-то.

Нацепив на голову и включив фонарь, Соня провела рукой по скальному выступу возле палатки. Увидела, как с него осыпается лёгкая чёрная пыль.

– Понюхай.

Соня поднесла пальцы к носу. Уловила запах серы.

– Сера?

– Похоже на то.

– Было извержение?

– На Курилах постоянно что-то извергается, но Сахалин пеплом не накрывает. Хотя мы в мороке, тут возможно всё.

– Паша предупреждал, что Осколок будет сопротивляться и попробует нас задержать.

– Считай, у него получилось.

– Тебя смущает пепел?

– Меня смущает отсутствие дороги.

Спросонья, выбравшись из палатки, Соня не уловила главную перемену. На сузившейся береговой полосе не осталось и намёка на дорожное полотно. Пропал асфальт, с ним пропали бетонные блоки бордюра, жёлоб бетонного кювета, защитная сетка на сыпучем обрыве, исчез и тротуар с крупноячеистыми решётками для отвода дождевой воды изнутри и волноотбойной стеной снаружи. Скальную западинку от тихого прибоя отделяла совершенно голая полоса пляжа шириной в шесть или семь метров. Пляж вернулся к первозданному виду, и, если бы не укутавший его пепел, Соня предположила бы, что вырвалась из морока в реальный мир.

Вадим то поднимал, то опускал забрало. Включал и выключал налобник. Тёр между пальцами вулканическую пыль, пробовал её на вкус, потом долго отплёвывался. Сходив к водопаду, сказал, что воды там ни на каплю.

– Сегодня без морской капусты, а то будем как камчатские медведи.

– А что с ними? – рассеянно спросила Соня.

– У них весь желудок в пепле.

– Правда?

– Не знаю. Знакомый охотник рассказывал, что они после выброса выкапывают из-под пепла ягоды и глотают всё горстями.

Свет налобников усилился. Солнце окончательно зашло. На залив опустилась ночь, но уличные фонари не зажглись. Они пропали вместе с дорогой. Как и нарисованная Пашей карта. Соня перетрясла сумку, заглянула в рюкзак, разрыла песок вокруг палатки. Тщетно. Карта испарилась. Пришлось наспех восстановить её на альбомном листе. Соня удовлетворилась тем, что набросала контуры Тонино-Анивского полуострова, обозначила основные реки и мысы – из тех, что ждали впереди, – и попросила Вадима отложить эксперименты на другой раз.

– Пора выдвигаться.

Голос Сони прозвучал бодро. Собраться и выдвинуться с такой же бодростью не получилось. В скальной западинке вулканический пепел почти не тревожил, а на открытом берегу взлетал с порывами ветра и струился в глаза, проникал под одежду, набивался в волосы и рот. Говорить приходилось с долгими паузами, пережидая, пока ветер уляжется, но ещё больше неприятностей доставлял чересчур рыхлый песок. Он проседал, засыпался за бортики кроссовок, и каждый пройденный метр давался Соне с напряжением всех сил.

Вадим шёл чуть более уверенно, хотя тащить тележку было сложнее, чем идти с рюкзаком. Колёса не прокручивались по песку, а вспахивали его, и Соня, пристроившись за Вадимом, шагала по двум невнятным бороздам. Вадим, как назло, безостановочно блуждал: отклонялся к кромке прибоя, где устало ворочались чёрные пенистые волны, выбирался на середину пляжа, прижимался к скальным буграм. Соня повторяла изгибы борозд и выматывалась ещё быстрее. Сходила с них и пробовала самостоятельно определить, где песок лучше держит её вес, но вскоре возвращалась на борозды и продолжала метаться по береговой полосе.

Вадим постепенно наловчился идти по кромке прибоя. Мокрый песок лучше держал тележку. Борозды не разваливались и даже сохраняли отпечаток протектора. К тому же у прибоя попадались россыпи мелких камней, по которым идти было относительно легко. Если волны выкатывались чуть дальше, Вадим ловил их приближение, чтобы вовремя отпрыгнуть и не промочить ноги. Соня прыгать не хотела. Предпочла вернуться к скале. Вновь по щиколотку проваливалась в песок, терпела позёмки всепроникающей пепельной пыли, но хотя бы не дёргалась в ожидании наката.

Ночь разбросала по небу яркие звёзды. Выключить налобник Соня отказалась. Рваный конус белого света говорил, что нужно пройти лишь обозначенные им четыре метра, и Соня ему верила. Четыре метра можно потерпеть, и не беда, что они не заканчиваются. Главное, что никто не требует разом пройти все отделяющие от маяка двадцать километров. Увидев их целиком – сквозным коридором, – Соня сдалась бы, а так продолжала идти. Вошла в ритм, отчасти успокоилась и тут боковым зрением уловила на скале движение чёрных силуэтов.

Вчерашние олени в морской капусте едва шевелились, валуны-медведи подкрадывались перебежками. Чёрные силуэты двигались иначе. Они безостановочно скользили по бугристой стене обрыва, переплетались друг с другом и вихрились в таком количестве, словно вся скала была составлена из сплавленных тел. Пойманные в ловушку прозрачного огня, они обращали к Соне немой крик горелых ртов. Острые угольки пальцев тянулись к ней, норовили ухватить за рукав. Отшатнувшись, Соня нацепила очки. Ограничила боковое зрение и спряталась от ужасающих видений.

Нагнав Вадима, попросила вставить линзы. Понадеялась защитить глаза от поднятой в воздух вулканической пыли. Вадим долго возился с линзами. Вставить их оказалось сложнее, чем вынуть. Кое-как справился, а минутой позже Соня сказала, что идти с ними не получается – они, конечно, защитили от пыли, но погрузили пляж в непробудную черноту, развеять которую не удавалось даже налобнику. Вадим повторно разобрал очки. Соня подождала, пока он оттянет тележку, и пошла следом. Вновь поймала ритм и отчитывала высвеченные перед ней и вполне преодолимые четыре метра. Шоры помогли сосредоточиться на каждом шаге в отдельности, но укрыли залив, и Соня пропустила накат. Вымочив кроссовку, вынужденно перебралась на середину пляжа.

Мокрая кроссовка натирала. Соня разулась бы, но испугалась распороть ногу острой ракушкой, затем вспомнила о Пашиной просьбе связаться с ним, если в пути встретится нечто из ряда вон выходящее. Решила, что исчезновение дороги и вулканический пепел подходят под такое описание. Вадим явно обрадовался возможности устроить привал и немного отдохнуть. Рухнув на рюкзак, Соня выбрала в списке вызовов последний номер. Ждала, что телефон опять начнёт капризничать, но услышала заспанный голос Паши и не сдержала улыбки. Прикрыла телефон ладонью, чтобы вездесущий пепел не набивался в рот, и подробно рассказала о случившемся. Вместо Паши почему-то ответила его мама, Оксана Витальевна.

– Ты ищешь моего мальчика? – ласково спросила она. – Смелая девочка! Ты очень смелая. Продолжай искать! Я тебя умоляю, продолжай. Они твердят, что мой мальчик погиб. Они привезли его гроб, и я его похоронила. И поминки провела, чтобы другие не судачили. Слушала, как ему зачитывают награды, но я не плакала. Ни слезники! Они говорили не сдерживаться, а я не сдерживалась. Я-то знаю, что гроб пустой. Пустой! Там нет моего мальчика. Разве его можно туда положить? У него мягкая тёмно-рыжая шёрстка! И сердечко стучит тук-тук, тук-тук. Я ведь тебе говорила, что он похож на оленёнка? У него длинные лапки и хвостик. И мордочка славная. Говорила? Отвечай! – рявкнула Оксана Витальевна. – Говорила?!

Соня отвела трубку от уха. Перевела взгляд на Вадима. Он сидел на опрокинутой тележке и пытался беззвучно, одними губами что-то сказать. Услышав Пашин голос, Соня отвлеклась от Вадима.

– …контролировать мысли. Если нужно, проговаривай…

– Там везде песок? – Пашу вновь сменила Оксана Витальевна.

– Да. – Соня предпочла не провоцировать её молчанием.

– Это хорошо. Это очень хорошо! Девочка моя, родненькая. Ищи следы от пуль! И копай. Вот где нашла след, сразу копай. Он будет там, я уверена!

Соня опять заметила, что Вадим шевелит губами.

– …не отвлекайся, – в трубке, заглушив Оксану Витальевну, прорезался Паша. – Постарайся ни о чём не думать. Пой песни или читай стихи. Главное, чтобы…

– В гробу его нет, – вернулась Оксана Витальевна. – Только я теперь не знаю, а был ли он? Может, и не было никогда? Зачем же они привезли гроб?

– Постарайся контролировать мысли, – перебил её Паша. – Проговаривай их вслух. Медленно, уверенно. Не пытайся…

Он настойчиво повторял одни и те же фразы. Надеялся, что Соня соберёт их воедино. Его по-прежнему сменяла Оксана Витальевна. Вмешивались и другие голоса. Соня не могла точно вспомнить людей, которым они принадлежали, и лишь смутно угадывала, какие чувства у неё эти люди вызывали в прошлом.

– Вот змеюка! – крикнул человек, пугавший Соню. – Вечно зубы заговаривает! Сказано ведь: не надо тут своими делишками заниматься!

– …что у рих надиация, – рассмеялся человек, вызывавший у Сони недоумение тем, что оплакивает счастливые концовки романтических комедий. – Отку нуда у каших нарасиков радиация? Да, голёра озубые, но…

– Обсуждать мирские радости мало, ими нужно заниматься! – вспылил человек, смущавший Соню своим вниманием. – Пока мы с вами, господа хорошие, набиваем наше бренное брюхо…

– А ты, заморыш, лучше помолчи, когда взрослые общаются.

– Если не хочешь, чтобы тебя поставили в угол.

– Столько людей, а я всё живу где-то между ними, а рядом встать не получается.

– Тот ещё индюк, а я коренной сахалинец!

– Вслух. Медленно, уверенно.

Соня подумывала закрыть раскладушку, но заметила, что голос Паши усиливается и становится разборчивым ровно в те секунды, когда она смотрит на Вадима. Вроде бы очевидной связи тут не подразумевалось, но Соня поднимала взгляд на Вадима, он принимался шевелить губами, и по ним в точности читалось каждое произнесённое Пашей слово. Сам Вадим этого, кажется, не осознавал. Уставившись на него, Соня наконец нормально поговорила с Пашей. Призналась, что идёт на пределе сил. Паша заверил, что скоро всё закончится. Они воссоединятся, чтобы больше никогда не расставаться. Посоветовал игнорировать то, что происходит на границе зрения, а главное, не бояться вулканического пепла, потому что пепел – лучшее из того, что могло с ними случиться.

– Лучшее? – удивился Вадим, когда Соня убрала телефон и передала ему Пашины слова. – И как это понимать?

– Не знаю. – Соня выключила налобный фонарь, откинулась на рюкзак и посмотрела на звёздное небо. – Вадим.

– Да?

– Почему ты пошёл со мной?

Пепел падал на лицо, и Соня закрыла глаза.

– Ты сама предложила.

– Но ты отказался, а теперь…

– Я всегда думал, что морок в какой-то момент начинает халтурить, и появляются аномалии. – Судя по звукам, Вадим сполз с тележки на песок. – Пространственные или временные несостыковки. Или что-то ещё. Но те, кто долго находится под его влиянием, не способны это заметить. То есть они замечают, но не придают аномалии значения. Для них она быстро становится частью нормы. Вот как меня не удивляет, что Людмила превратилась в близняшек и головой задевает потолок. Я повторяю себе, что так быть не должно! А толку? Меня даже не удивляет, что на каждом голубом озере поселилась своя отдельная Лысая башка. А потом в Новиково приехала ты.

– И что со мной?

– Когда ты поймала дверной глазок… Не передать, как я обрадовался! Думал: вот оно! Наш главный козырь против морока. Свежий взгляд новой жертвы, которая не паникует, не сходит с ума, спокойно анализирует увиденное. Я ведь до твоего приезда почти завязал с экспериментами, а с тобой мы столько всего сделали! Я нарочно ходил поближе к твоему дому. Надеялся, что ты выйдешь и присоединишься. И ты присоединилась, но всё напрасно, и я лежал в номере, смотрел в потолок. Знал, что предпочту убить себя. Мороку не сдамся. Меня никаким счастьем не купишь.

– Почему?

– Тот счастливый Вадим… Это буду не я. Моя точная и счастливая копия, но не я. Лиши меня свободы, и я лишусь всего, даже если взамен получу пропуск в рай. Считаешь, глупо? Может, мы и так уже давно копии самих себя. Мы настоящие продолжаем свою обычную жизнь там, в реальном мире, а сюда, в морок, просто скопировано наше сознание. Кто теперь докажет обратное?

– Думаешь, кто-то способен скопировать сознание?

– Да бог его знает. Если твоё сознание – совокупность нейронных предсказаний, которые способен сделать твой мозг, то почему бы и нет? Но я только хочу сказать, что вчера буквально вытолкал себя из кровати. Почувствовал, что упускаю последний шанс. Если кто-то и способен проникнуть в эпицентр морока, это ты.

– Потому что у меня свежий взгляд?

– В том числе. И неважно, проиграешь ты Осколку или победишь его. Я хочу быть рядом. Вот мой свободный выбор.

Набросив на плечи рюкзак, Соня увидела, как Вадим выкладывает вскрытую пачку солёного крекера.

– Избавляешь от лишнего веса?

– Подкармливаю лиса.

Вадим потащил тележку, а Соня затаилась за выступом скалы. Услышав характерное шуршание, включила фонарь. Высветила перепачканного в вулканическом пепле зверька. Обычный лис с худым телом, тонкими лапами и распушённым хвостом. От Павлуши ничего не сохранилось, разве что по-человечески осознанный взгляд жёлтых глаз, и Соня поторопилась за Вадимом.

Возобновился монотонный ход по рыхлому песку. Соня шла посередине – в равной степени держалась подальше от скалы с подвижными силуэтами и прибойной полосы с коварными накатами волн. Очки не снимала. По совету Паши напевала песни, гнала прочь тревожные мысли. Отсчитывала высвеченные налобником четыре метра. Обернулась и обнаружила Вадима далеко позади. Не ожидала от себя подобной прыти, а потом топнула ногой. Подпрыгнула. Сбросив рюкзак, опустилась на колени и руками разгребла песок. При свете налобника увидела, как на глубине пяти-шести сантиметров обнажилась чёрная полоса асфальта. Дорога вернулась!

Соня вскочила. На радостях бросилась вперёд, но быстро запыхалась. Добежав до уличного фонаря, рухнула под него. Убедилась, что береговая полоса расширяется, слой песка над трассой истончается, а сама трасса ощутимо приподнимается над уровнем моря. Слева обозначился тротуар, справа уже просматривались очертания бетонного кювета, на скалы вернулась металлическая сетка со стальными тросами и вбитыми в камень крепёжными анкерами. Вулканическая чернота затянула колпак фонаря, и он светил тускло, но пепла стало значительно меньше.

Отдохнув, Соня зашагала обратно к брошенному рюкзаку. Увидела плетущегося у прибойной кромки Вадима. Он упрямо смотрел себе под ноги, высвечивал чёрные пенистые волны и не заметил, как справа поднялась волноотбойная стена.

– Сюда!

Соня закричала чересчур громко. Вадим зашарил по карманам чёрной от пепла мастерки, начал что-то перебирать в пальцах. Соня не сразу поняла, что он делает, а Вадим от испуга принялся одну за другой зажигать спички. Они предсказуемо гасли на ветру. Вадим, наверное, решил, что Соня вскарабкалась на бархан и зачем-то зовёт его наверх. Наконец разглядел внешний бордюр тротуара и позабыл о спичках. Не втянул тележку напрямик по песчаному откосу и вынужденно поплёлся к месту, где подъём едва намечался. Соня пошла его встретить.

Опустилась на колени, разгребла песок и продемонстрировала Вадиму твёрдую поверхность асфальта. Рассмеялась от глупости собственного поступка, ведь достаточно было дойти до уличного фонаря, чтобы увидеть, как дорога обнажается сама. Вадим с благоговением прижал ладонь к асфальтовому окошку. Не забыл посмотреть через дверной глазок, затем поторопился за Соней к фонарю, там согласился на краткий привал и, по её примеру выключив налобник, запустил на наручных часах секундомер.

– Зачем? – поинтересовалась Соня.

– Не удивлюсь, если дорога возвращается на время. Нужно знать точные промежутки.

– Думаешь, она опять исчезнет? Тогда лучше идти. Отдохнём, когда асфальт закончится.

– Как скажешь.

Вадим оказался прав. Асфальт держался недолго. Расчистившись от песка и пепла, вновь ими затянулся и пропал. Вадим продолжил, как и Соня, идти посередине пляжа. Неожиданно остановился и повторно запустил секундомер. Топнув по песку, Соня признала, что опять чувствует твёрдость дорожного полотна. Когда оно нырнуло под песок в третий раз, Вадим не поленился сбегать назад. Сказал, что дорога пропала и там, где они только что различали её асфальтовую поверхность, пусть и спрятанную на глубине десяти-пятнадцати сантиметров, но ощутимо облегчавшую продвижение.

– Значит, трасса действительно возвращается по времени?

– Пока промежутки идут вразнобой. Может, всё зависит от чего-то другого.

– От чего?

– Да от чего угодно! – хохотнул Вадим. – Хоть от нашего пульса. Или от… не знаю, от среднего показателя счастья в Новикове.

– И что нам делать?

– Идти дальше.

Вадим выглядел довольным. То и дело останавливался провести эксперимент. Если бы не тележка, экспериментировал бы на ходу. Жёг спички, бросал гальку, запасы которой пополнял на берегу. Через дверной глазок изучал горсти пепла, фонарные столбы и чёрную воду из водопадов, восстанавливающихся там, где пепельный мир отступил. Скальным молоточком отколол от тротуарной плитки кусок и, счастливый, получил миниатюрную копию Сахалина, настолько точную, что на ней даже угадывался тоненький шип полуострова Терпения.

Радость Вадима ослабла, когда он отколол ещё один кусок и получил второй миниатюрный Сахалин, затем – третий, четвёртый. Помрачнев, выбросил все Сахалины и какое-то время шёл молча, потом вскрикнул:

– Стой!

Соня испугалась, что очки с шорами спрятали от неё какую-то угрозу.

– Посмотри направо, – сказал Вадим.

– Что-то есть?

– Посмотри.

Повернув голову, Соня увидела обтянутую металлической сеткой и высвеченную уличным фонарём скальную стену.

– И что?

– Тебя не удивляет?

– Ты про сетку? Она ведь… – не совсем уверенная, о чём говорит Вадим, начала Соня и тут же осеклась.

Скала была справа! Значит, они шли в обратном направлении. Не к маяку, а в сторону Новикова.

– И давно мы так? – глухо спросил Вадим.

Соня сбросила рюкзак, достала карту и впервые за всю ночь отметила их положение. Предположила, что они приблизились к мысу Мраморный, который айны называли мысом Рутёпо, то есть Тупиковым. Пообещала себе доставать карту чаще, а Вадима попросила не слишком увлекаться экспериментами.

Договорились сделать полноценный привал в следующем промежутке пепельного мира – хотели продвинуться по трассе как можно дальше, – однако асфальт никак не пропадал, а вскоре Соня с Вадимом добрались до оборудованной стоянки. Сопки отдалились от берега, отчасти расступились и образовали закуток, целиком заасфальтированный и занятый парковочными местами с зарядными станциями для электрокаров на случай, если туристы, выехав из Новикова, потратят больше заряда, чем планировалось, ну или просто захотят подняться в беседку-бельведер на вершине ближайшей сопки. У съезда с трассы на фонарном столбе висело электронное табло, показывавшее, что из двадцати семи парковочных мест одно занято, хотя машины на парковке Соня не увидела.

Табло, залепленное тонким слоем пепла, горело пожухлым синим цветом. Таким же выцветшим Соню и Вадима встретило содержимое вендингового автомата. Насыщенность цветов не усилилась даже после того, как Вадим протёр в стекле окошко. Не заинтересовавшись выбором шоколадок, Соня наклонилась к сумке-тележке. Стряхнула с полиэстерового клапана вулканическую пыль и почувствовала, что дело тут не в пепле. Краски сами по себе изменились. Утратили прежнюю яркость.

Пока Вадим возился с вендинговым автоматом, Соня прогулялась через парковку до выбитой в скале каменной лестницы. Поднялась на сопку, чтобы с высоты прикинуть, как далеко простирается освещённая уличными фонарями трасса, и обнаружила, что в беседке кто-то сидит. Мгновенно отвернулась. Не испытывала ни малейшего желания столкнуться с бескишечником и готовилась немедленно бежать вниз к парковке, но замерла. Поняла, что убегать уже глупо – если бы Тюрин хотел на неё наброситься, давно бы это сделал. Повернувшись, убедилась, что видит именно профессора. Он положил правую руку на деревянные перила и понуро смотрел в пустоту.

Шагнув в беседку, Соня отметила, что под куполообразной крышей горят четыре прожектора. Они сполна освещали круговые скамейки и круглый деревянный стол посередине, однако отреза́ли всё, что находится снаружи. Соня лишь видела камни и дерновину под резными стенками беседки, край обрыва и начало лестницы, уводящей на парковку. Профессор сидел без привычного термоса. Карманы его жилетки, чем-то набитые, топорщились. Он тихо бормотал себе под нос, чуть покачивался, почёсывал небритые щёки. Редкие волосы над ушами удлинились. Под отросшие ногти набилась грязь. За стёклами заляпанных очков едва угадывались беспокойно бегающие глаза. Тюрин выглядел запущенным, постаревшим, словно после их последней встречи прошло по меньшей мере несколько месяцев или даже лет.

– Ритуальные знаки, одним своим видом подчинявшие сознание людей… – бормотал профессор, – …не властны остановить представителя более развитой цивилизации… Не догадывался, что современный человек готовится обессмертить его имя…

Прежде Тюрин пугал Соню, а сейчас вызвал жалость.

– …из племенной дикости к вершинам познания, не перестаёшь удивляться его настойчивости и выносливости… Грандиозно! Так и напишу…

– Что вы здесь делаете? – спросила Соня.

– Знаю, знаю… – Глаза профессора забегали ещё быстрее. – Отдохну и пойду дальше. Могу я хоть немного отдохнуть?!

– Пойдёте куда?

– Туда! – Профессор раздражённо махнул рукой. – Когда– нибудь этот коридор закончится, и я до неё доберусь.

– До неё?

– До Великой Матери! Она ждёт меня. Конечно, ждёт. Я раскрою великую тайну загадочного племени Урух-Далх! Нет… Плохо. Овеянных легендами детей гор из рода Чёрных медведей! Звучит получше, правда?

Тюрин отстегнул липучку верхнего кармана, принялся вытаскивать и бросать себе в ноги чёрные комочки. Опустошив один карман, взялся за другой. В нём лежали такие же комочки. Падая на дощатый пол, они распрямлялись, и Соня поняла, что жилетка набита стеблями и листьями чёрного плюща.

Профессор не успокаивался и тихонько напевал:

– Вы знаете, где находитесь? – спросила Соня.

– Ну разумеется! – Тюрин наклонил голову и посмотрел на Соню поверх съехавших очков. Соня увидела его глаза с едва различимой границей между серой радужкой и пепельными белками. – Я в горах Восточного Саяна, деточка. Где же ещё? Наверное, я уже очень глубоко… Сейчас отдохну и пойду дальше… Пока они готовятся к Великому исходу, я проник в нефритовую червоточину и скоро доберусь до святилища! Я нашёл их карту! И догадываюсь, что скрыто под чёрным пятном. Как тебе статуи золотых Стражей? Феноменально… Какая чудесная архаика! Их шаман пытался остановить меня заклятиями! – Тюрин сдавленно захихикал. – Всё шептал. Как же там… «Гуар адир адор. Аваа Гуир». Кажется, так? Ты должна знать.

– Я?

– Ну конечно! Ведь ты с ними?

Щёки Тюрина дрогнули, и Соня заметила, что под слоем вулканического пепла они обезображены гноящимися царапинами, которые профессор, кажется, оставил собственными ногтями.

– Вы меня помните? Мы с вами встречались в Новикове.

– Да что вы все ко мне пристали, а?! – вспылил Тюрин и вновь принялся выщипывать из карманов пучки чёрного плюща. – Вас даже не существует! Ни тебя, милочка! Ни тебя, молодой человек!

За спиной Сони стоял Вадим. Опустив забрало и пальцем прочистив дверной глазок, он смотрел на профессора и держал в руке гальку – хотел предостеречь Тюрина от необдуманных поступков, однако ничего более внушительного не нашёл.

– Вы были на маяке? – спросила Соня.

– На маяке?! – опять захихикал профессор. – Деточка, ты в своём уме? Мало того, что тебя не существует, так ты ещё безумна! Оглянись! Мы в пещерах! Так глубоко под землёй, что любой спелеолог позавидует, а над нами – горы. Горы! Откуда тут взяться маяку? Да где же она… – Тюрин сосредоточился на жилетке. – Я хотел снять маску. Чудесный артефакт! Но в нас, знаешь ли, летели стрелы, и было не до того. Но я точно помню, что сорвал с предплечья повязку! Да где же она… Я точно положил её в карман.

– Нам лучше уйти, – прошептал Вадим.

Соня почувствовала, что не вытянет из профессора ни слова об «Аниве». Он мог бы многое рассказать, но почему-то напрочь забыл о маяке и, судя по всему, действительно верил, что находится под землёй. Спускаясь на парковку, Соня предположила, что ей повстречался другой Тюрин – не тот, которого она видела в Новикове. Двойник-близнец. Или просто неудачная копия.

Вадим и Соня сложили рюкзак с тележкой под вендинговый автомат и получили неплохое обеденное место. Могли бы разместиться на дальнем краю парковки – от свала заросших кустами валунов её отделяла полоса бетонных блоков, способных заменить скамейки, – однако предпочли держаться возле трассы. Для разнообразия порезали в куксу овощи и вновь пожалели, что у них нет возможности приготовить нормальный обед. Часть продуктов пришлось выбросить. Помидоры, картошка и хлеб испортились на удивление быстро. К счастью, остался внушительный запас консервов. Поджидая, когда запарится лапша, Вадим заварил капучино «три в одном» из пачки с итальянским флагом и приклеенным пакетиком шоколадной посыпки. Расспросил о профессоре, и Соня рассказала всё, что успела перед походом вытянуть из Паши.

По его словам, основатели «Изиды» поначалу занимались исключительно продажей антикварных редкостей. Искали их по отдалённым уголкам мира, продавали у себя в магазине на Новом Арбате, брали заказы на атрибуцию предметов из частных коллекций и ничем сверхъестественным не интересовались. Изредка слышали истории об артефактах, способных влиять на человека, однако не придавали им значения до тех пор, пока не уловили между ними связь. Истории, озвученные или записанные разными людьми из разных стран, перекликались, порой дополняли друг друга и соединялись как кусочки пазла. Постепенно сложился различимый рисунок, и его сюжет увёл к необозримо далёким эпохам, породившим те странные артефакты, которые в «Изиде» назвали реликтами. Материалы, посвящённые им, легли на отдельный стеллаж в архиве магазина. Там же появилась папка «Гнозис», куда Шустов-старший, Давлетшин-старший и другие основатели «Изиды» вносили конспекты материалов, заслуживающих особого внимания.

– Зачем? – разломив сцепку одноразовых палочек для еды, спросил Вадим.

– А ты, узнав о реликтах, захотел бы их найти?

– Захотел бы.

– Зачем?

– Чтобы изучить. И чтобы выяснить, что там с необозримо далёкими эпохами. Да, я сам ответил на свой вопрос… И я так понимаю, речь о доисторических эпохах?

– Наверное. – Соня пожала плечами. – Или об иных мирах, с нашим миром напрямую не связанных.

– Звучит диковато.

– Если не учитывать, что мы обедаем ночью на иллюзорной и занесённой вулканическим пеплом парковке.

– Ну да, – рассмеялся Вадим и открыл горячую куксу. – Так что с реликтами?

– Они принадлежали каждый своей эпохе. Или не каждый. Важно, что раньше они были значительно сильнее, а сейчас ослабли, но всё равно себя проявляют. Собственно, благодаря этому о них становится известно. Причём некоторые реликты ещё в древности находило какое-нибудь племя…

– Ты про нашу древность или…

– Про нашу.

– Понял.

– Племя находило реликт, объявляло его божественным и селилось рядом, чтобы поклоняться ему и… ну, защищать. Именно так было с реликтом в Восточном Саяне. В пятнадцатом или шестнадцатом веке его нашли Урух-Далх, предки нынешних тофаларов.

– Значит, твой Тюрин не бредил? Они существуют?

– Тофалары существуют. С урухами всё сложнее. Они вроде бы поселились в пещерах под кальдерой потухшего вулкана и никем не тронутые жили до наших дней, точнее, до две тысячи девятого года. Тогда на них наткнулась частная поисковая экспедиция, в которой принимал участие Тюрин.

Экспедицию организовал журналист «Восточно-Сибирского экспресса». Он и не подозревал, что выйдет на затерянное в Саянах стойбище полудиких людей. Легенда о загадочном реликте, который урухи назвали Великой Матерью или Великой Охотницей, журналиста не заинтересовала. Он предпочёл сбежать прежде, чем его растерзают. Тюрин, напротив, соблазнился идеей проникнуть в святилище урухов и спустился в сеть подземных ходов, откуда уже не выбрался. Прибывшие в кальдеру спасатели обнаружили, что пещеры обрушены, и предположили, что Тюрин погиб под завалом. Ни дикарей, ни доказательств того, что они жили в Саянах, найти не удалось, поэтому все дружно признали посвящённые урухам статьи «Восточно-Сибирского экспресса» обычной мистификацией. Журналисту, красочно описавшему их доспехи из оленьих шкур, никто не поверил. Никто, кроме основателей «Изиды».

Шустов-старший внёс малоперспективное саянское дело в папку «Гнозис», потому что урухи единственные из всех известных «Изиде» хранителей решили, что оберегают живой реликт и дали ему вполне человеческое по их меркам имя Аза. Если верить журналисту, урухи утверждали, будто реликт внешне похож на женщину. «Она завёрнута в кокон и ждёт урочного часа, чтобы пробудиться, а когда она пробудится, люди узнают силу её гнева». В материалах Шустов написал, что именно пробуждение Великой Матери могло каким-то образом вызвать землетрясение, обрушившее пещеры урухов. Тринадцать лет спустя на эту запись обратил внимание его сын, тогда ставший новым владельцем «Изиды».

Шустов-младший созвонился с журналистом «Восточно-Сибирского экспресса» – ждал, что тот продвинулся в изучении урухов, но лишь услышал о неожиданном возвращении Тюрина. Через год после землетрясения, во время которого он по официальной версии погиб, Тюрин якобы ворвался в квартиру жены, забрал документы и, даже не посмотрев на детей, ушёл и больше не возвращался. Все решили, что воскрешение профессора – фантазия обезумевшей от горя женщины, однако позже журналист и сам столкнулся с ним в Монголии. Тюрин выглядел безумным. То бросался на людей, то затихал и, забившись в угол, плакал. Журналиста не узнавал, хотя до злосчастной экспедиции в Саяны они дружили много лет, и отвечать на вопрос, что с ним случилось в пещерах, отказался.

Жена профессора совершенно не представляла, чем он занимался после того, как добился отмены актовой записи о собственной смерти. Шустов-младший лишь выяснил, что десять лет спустя, то есть в прошлом году, Тюрин объявился на Сахалине. Пашин папа не успел передать в «Изиду» информацию о дневнике японского маячника, но перед отлётом в Боливию пометил на страницах «Гнозиса», что географическую привязку дела Найтингейла нужно изменить и вместо изначальной Чукотки указать Сахалин. Этой пометки было достаточно, чтобы Шустов-младший вышел на Пашу с просьбой доверить ему личный архив папы. Захотел во что бы то ни стало опередить Тюрина. Посчитал, что профессор каким-то образом попал под влияние Великой Матери и охотится за прочими реликтами. Если не за всеми сразу, то уж точно за некоторыми из них. В том числе за Осколком зелёного неба.

– Зачем они ему? – отложив пустой контейнер из-под лапши, спросил Вадим. – Реликты помогут Матери обрушить на людей всю силу её гнева? И почему она такая… гневная?

– Может, хочет отомстить.

– Кому?! Если она спала в Саянах тысячи лет, кому теперь мстить? И ты говоришь: она вообще принадлежит другой эпохе или даже другому миру.

– Это тебе к Паше. А лучше к Шустову.

– Нет, спасибо. Когда выберемся, я буду держаться подальше от вашей «Изиды» со всеми её реликтами. Мне и Осколка хватило.

– «Заставляющий видеть то, чего нет».

– Что?

– Так в «Гнозисе» обозначен Осколок.

– А другие реликты?

– Паша только некоторые упоминал. Саянский реликт назван «Забирающим жизни».

– Оптимистично.

– Реликт с Филиппинских островов – «Исполняющий желания».

– Уже интереснее. Я бы посмотрел. Хотя… неизвестно, какие он там желания и как исполняет. Тоже, наверное, создаёт иллюзию. Нет, лучше без реликтов.

– Ещё помню «Искажающий пространство», «Перестраивающий материю», «Позволяющий увидеть свою эпоху», но это всё предположения. Основатели «Изиды» лишь попытались обобщить связанные с ними легенды.

– И что, все реликты упали на Землю в виде метеоритов?

– Паша говорит, они почти все существовали здесь изначально.

– Это как?

– Не знаю.

Соня почувствовала, что её клонит в сон. Она бы не отказалась поставить палатку возле вендингового автомата, однако до рассвета оставалось три часа и думать об отдыхе было рано. К тому же в бельведере сидел двойник Тюрина, уверенный, что до сих пор бредёт по пещерам, и спать неподалёку от него Соня не собиралась. Потянулась за восстановленной картой. Обнаружила, что её нигде нет.

Вадим пробежался по трассе в обратном направлении. Вернулся с влажными и перепачканными в пепле клочками бумаги. Судя по всему, карту стащил и разорвал лис Павлуша. Вадим пообещал больше его не прикармливать. Соня ответила, что дело не в прикорме, и нарисовала третью карту, ещё более схематичную, но позволившую приблизительно отмечать продвижение по берегу, правда, отметить парковку для электрокаров не смогла. Слишком уж рваным получился их путь. Сказалась и недавняя путаница, когда они вдруг развернулись и какое-то время шли в сторону Новикова. В итоге Соня попросила Вадима обращать внимание на водопады, чтобы по ним восстановить своё положение на карте.

Они с полчаса шли по асфальту, затем угодили в пепельный мир. Привыкнув к метаморфозам, не расстроились. Откашливались от вулканической пыли, пальцами выскребали её из уголков глаз, из-за ушей, вытряхивали из волос, по щиколотку проваливались в песок, но продолжали идти вперёд. К тому же песок стал более крупным. На берегу чаще попадались каменистые участки – идти по ним и катить тележку было значительно легче.

Соня не снимала очки с шорами. В поиске водопадов целиком положилась на Вадима. Он несколько раз бросал тележку и устремлялся к скальной стене, которая теперь то поднималась необозримо высоким отвесом, то снижалась и, заросшая густой растительностью, разбивалась на отдельные останцы. Вадим возвращался ни с чем. Жаловался, что в пепельном мире водопады пересохли. На общем чёрном фоне вычислить их такие же чёрные русла не помогал даже выкрученный на полную мощность налобник. Вадим предлагал потерпеть до уличных фонарей, потом вновь бросился к скале. Вернувшись, сказал, что слева открывается довольно глубокий, метров на двадцать, каньон, а дальше просматривается подобие крутого русла, уходящего метров на десять вверх. Соня предположила, что стоит у водопада Грациозный. Не была уверена, но сделала соответствующую отметку на карте и с грустью промолвила, что за ночь они продвинулись на жалкие шесть или семь километров.

– Главное, что продвинулись, – ответил Вадим.

Однообразная серость утомляла не меньше песка. Соня знала, что прибрежные сопки покрыты пёстрым разнотравьем. По откосам цвела нежно-синяя горечавка, на скалистых осыпях красовались светло-жёлтые букеты кустистой родиолы и зелёные заросли можжевельника. На вершинах сопок стояли деревья, перевитые листопадными лианами и осыпанные созревшими на них красными ягодами. Но вулканический пепел лишил их цвета и сгладил настолько, что не удавалось отличить куст можжевельника от обычного каменного бугра, а криволесье за тесными распадками вовсе представало нагромождением металлоносного угля вроде того, что добывали в Новиковском разрезе.

Под слоем черноты песок уравнялся с пойменными галечниками пересохших рек, и границу между ними Соня различала вначале по шелестящему или дробному звуку колёс, затем по зыбкости или твёрдости собственных шагов. Старалась не отставать от Вадима. Изредка поднимала луч налобника, чтобы высветить его спину и волочащуюся за ним тележку, поворачивала голову к безбрежной черноте залива, будто заполненного не водой, а плавленой пластмассой, но чаще светила себе под ноги и отсчитывала неизменные четыре метра доступного ей пути.

Миновав очередную бухту, они с Вадимом уткнулись в мраморный непропуск. Он вздымался двадцатиметровой громадиной и глубоко вдавался в море. Пришлось карабкаться через отделявший его от скального массива узкий перешеек. Вадим скользил по рыхлой осыпи, цеплялся за твёрдые выступы серого мрамора и насилу выдёргивал за собой тележку. Карабкаться на полную высоту непропуска не потребовалось – перешеек был значительно ниже, – но Соня подождала, пока Вадим одолеет подъём с тележкой, затем отдельно занесёт рюкзак и вернётся, чтобы помочь ей. Когда она забралась наверх, Вадим сказал, что в реальном мире здесь тянется страховочная верёвка и даже неподготовленные туристы легко перебираются из одной бухты в другую.

– Я узнал это место. С водопадом ты не ошиблась.

– Скала Гункан!

– Белый камень, – кивнул Вадим. – А вон пляж, где мы высадились после маяка. Там всех туристов высаживают. Может, и хорошо, что мы в пепельном мире. Не удивлюсь, если морок понаставил тут беседок. Мне прошлой беседки как-то хватило.

– Боишься опять встретить Тюрина?

– Или кого похуже.

– Например?

– Да кто его знает. Чем ближе к маяку, тем меньше хочется кого-нибудь встречать.

От шутливого предложения осмотреть протёсанный волнами залив внутри скалы и спрятанную в её стенах пещеру Соня отказалась. Предпочла быстрее спуститься на пляж. Спустившись, сделала отметку в карте. Сказала, что пляж выводит к мысу Рутёпо, то есть Тупиковому. Вадим ответил, что никакого тупика там нет. За два века многое изменилось – не стоило слишком полагаться на топонимику айнов. Приободрившись, они заторопились по песчано-галечной береговой дуге. Вскоре их настиг пеплопад.

В кутерьме из мелкой пепельной пыли и крупных хлопьев сажи приходилось идти почти вслепую. Соня едва не зашла в прибойную полосу. Какое-то время брела строго за тележкой, но Вадима в свою очередь отнесло к скале, и они сели под ней на мелкую поросль колючих растений. Соня давно не снимала шоры, но про чёрные силуэты не забыла и порадовалась, что спрятана от них за рюкзаком. Вадима силуэты не смущали. Тележку он выдвинул перед собой, чтобы защитить себя от порывов вулканической пыли. Опустив забрало, подбородком упёрся в полиэстеровый клапан и, пальцем изредка протирая дверной глазок, молча наблюдал за непогодой.

Соня какое-то время загораживала лицо ладонями, затем втянула голову в свитер, уткнулась лбом в согнутые колени и погрузилась в сумрачное отрешение. Слушала гул прижимного ветра. Чувствовала, как её заметает.

– Вадим?

– Я здесь.

Соня с благодарностью принимала ответ, но вскоре спрашивала вновь:

– Вадим?

– Я здесь.

Монотонная перекличка успокаивала.

Ветер приглох. Наверное, пепел накрыл Соню с головой. Она запретила себе спать. Думала о Паше. Злилась, что он отправил её в поход. Они бы сейчас гуляли по ночному Новикову или беззаботно болтали с постояльцами мараловой фермы, наслаждались иллюзорной жизнью. Вместо этого томились в разлуке.

– Ты здесь?

Вадим не ответил. Соня просунула голову в ворот и увидела, что пеплопад прекратился. Пепла в действительности выпало не так уж много. Он весь прибился к скале, но едва укутал колени и не скрыл проступившую на пляже полосу асфальта. Дорога вернулась. Соня и задремавший Вадим сидели у фонарного столба в круге рассеянного белого света.

Соня растолкала Вадима, и они перебрались на трассу. Отряхнули одежду, обстучали обувь. Без лишних разговоров выдвинулись к мысу Рутёпо, теперь совершенно не беспокоившему Соню своим айнским названием. Она толком и не заметила, как прошла мимо него, а когда трасса очистилась, позвонила Паше. Привычно угодила в какофонию голосов и жестом попросила Вадима подойти поближе. Кажется, смутила его пристальным взглядом. Он по-прежнему не осознавал, что губами воспроизводит Пашины слова и позволяет им раздаваться в динамике раскладушки.

– Ты же просил сообщить, если случится что-то странное.

Соня пожаловалась на пеплопад и прожорливого лиса, изгрызшего две карты, рассказала про встречу с Тюриным. Паша заверил, что взъерошенный двойник профессора воплощает то немногое, что осталось от подлинного Тюрина, каким он был до столкновения с реликтом урухов, и угрозы не представляет. Прожорливость лиса посчитал не самым страшным препятствием и посоветовал восстанавливать карту как можно более точно, а пепельный мир назвал промежутком между мороком и реальностью.

– Да, приятнее идти по асфальту, но асфальт означает, что Осколок возвращает власть и способен подкинуть бог знает что. Когда идёт пепел, он бессилен. Ну или почти бессилен.

– Промежуток между мороком и реальностью? – с сомнением повторила Соня.

– Как буферная зона. Защитная прослойка, не дающая реликту целиком вывалиться в наш мир.

– Разве он уже не вывалился?

– Не знаю, Сонь. Это только предположение. Но я чувствую, что ты в безопасности. Я пепла не видел. На мне Осколок отыгрался по полной.

– Почему?

– Надеюсь, морок и дальше будет лихорадить.

– Ну, спасибо.

– Да не за что, – рассмеялся Паша. – Обращайся!

Соня закрыла телефон. Услышала замедленное эхо Пашиного смеха, прочитала его улыбку на губах Вадима и улыбнулась сама, потом с запозданием осознала, что на экране телефона отобразилось странное время. Вновь открыла раскладушку. Убедилась, что «Панасоник» показывает восемь минут десятого.

– Когда восход?

– Ближе к семи, – ответил Вадим. – А что?

– Посмотри, который час.

Вадим высвободил из-под рукава наручные часы и направил на них луч налобника.

– Ну как? – спросила Соня.

– Девять часов…

– Значит, телефон не врёт.

– И где наше солнце?

– Кажется, мы остались без него.