Ночью в центре Новикова было людно. Повсюду играла музыка, разодетые туристы сидели на лавках у здания администрации, шумели в кафе у фельдшерско-акушерского пункта. При свете фонарей их лица смотрелись механизированными масками с ограниченным набором мимических движений. Соня расталкивала бескишечников, силой выдёргивала за собой тележку – торопилась скорее добраться до Пограничной, – когда же мельтешение ног, обутых в лакированные ботинки, кожаные сапожки, белоснежные сандалии, неожиданно прекратилось, Соня и сама растерянно замерла.

Бескишечники синхронно повернулись к северной сопке, точнее, к раскинувшейся на её хребте мараловой ферме. Музыка и голоса оборвались. Машины на проезжей части затормозили и заглушили двигатели.

В тишине, нарушаемой лишь порывами ветра, Соня отчётливо различила выстрелы. Выпустив тележку, обхватила себя руками и прошептала:

– Это фейерверки.

Прозвучали хлопки ответных выстрелов.

– Фейерверки.

Мгновением позже Соня действительно увидела, как в ночном небе разбухли красные, зелёные и синие шары салюта. Их сияние разноцветным шумом отразилось в стеклянных панелях гостиницы, в глазах прохожих. Раздались одобрительные возгласы, вернулась музыка, и вроде бы рядом никто не сделал ни шага, но тележку отнесло метров на десять обратно. Соня уверенно двинулась к ней, схватила пластиковую ручку и вновь зашагала к Пограничной. Бескишечники оборачивались, провожали взглядом. Воспользовавшись тем, что водители не торопятся завести машины, Соня спустилась на проезжую часть и быстро проскочила Советскую до туристического центра, под стенами которого людей собралось вдвое больше, чем у гостиницы, словно к безымянному празднику и необъявленному салюту в Новиково съехались жители всего Корсаковского округа.

За чередой туристических домиков на берегу залива Соня разглядела горбатую громадину чёрного полотна. Кто-то накачивал и готовился запустить воздушный шар, правда, накачивал неуверенно. Приподнявшись и расправив складки, шар медленно опускался, заострял контур выпирающего горба и вновь приподнимался. Создавалось впечатление, что там дышит циклопическое, похожее на кита создание. Соня зашагала на юг по проезжей части Пограничной и разглядела ещё четыре вздутые полотна. Чем дольше к ним присматривалась, тем больше они напоминали спины живых существ.

Бескишечники встречались всё реже. Соня отмечала, что порой их лица и тела искажаются: уголки губ опускаются, один глаз закатывается под опущенное веко, пальцы прижатых к груди рук неестественно изгибаются, мышцы ног ощутимо подрагивают под тонкой тканью брюк. Обогнув последнего бескишечника, вернулась на тротуар. Миновала сотовую вышку и начала подниматься на склон южной сопки. Взглянув на высвеченную уличными фонарями тротуарную плитку, задумалась, почему тележка катится беззвучно, и её тут же нагнал ритмичный стук пластиковых колёс. Различила прячущегося за уличным фонарём Павлушу и позабыла о тележке. Павлуша рукой подзывал Соню, предлагал отправиться на таящееся в ночи поселковое кладбище и движениями выдавал обычный мальчишеский задор, словно речь шла о посещении парка аттракционов, однако из его глаз текли слёзы, а губы кривились от боли и обиды.

– Прости, – прошептала Соня.

Отойдя метров на двадцать, обернулась и увидела, что Павлуша опустился на четвереньки, в тёмно-рыжей рубашке уподобился лису. Его плачущие и будто изнутри подсвеченные глаза пожелтели и сделались звериными.

– Прости, – вновь прошептала Соня.

На подъёме к портовому маяку почувствовала всю тяжесть тележки. С ужасом представила, как несколько дней будет вот так плестись, но после маяка дорога, изогнувшись петлёй, пошла на спуск. Соня поначалу обрадовалась, потом вынужденно пропустила тележку вперёд. Остаток пути до портовых сооружений сдерживала её двумя руками. За мостом через мелководный ручей Аргунь дорога выровнялась. Впереди зажглись сигнальные огни укреплённой набережной.

Слева от набережной отходила длинная дуга волнолома, а дуга справа вытягивалась короткая. Между их концами сохранялся зазор, позволявший судам беспрепятственно заходить внутрь образованного дугами залива-ковша. Полвека назад белазы сгружали перед ним разрезовский уголь, и в устье Аргуня круглые сутки держалось чёрное пылевое облако, суетились бункеровщики, машинисты конвейера, а сейчас здесь было тихо. За оградой красовались деревянные домики и двухэтажный вокзал, где десятки пассажиров безвылазно ждали возобновления рейсов на Курилы.

У причала неподвижными глыбами темнели ошвартованные катера. Гадая, сколько часов заняла бы морская прогулка до «Анивы», Соня приблизилась ко второму мосту, который возвращал на правый берег Аргуня и выводил к дверям вокзала. Заметила, как к стеклянным панелям второго этажа ровным строем прильнули туристы. Они смотрели на всполохи укрытого за южной сопкой салюта. Зачарованные, стояли неестественно прямо, с упёртыми в стекло ладонями, словно манекены. Не доходя до моста, Соня свернула на двухполосную прибрежную трассу, обозначенную значком электрокара и указателем на маяк «Анива».

Справа от проезжей части протянулась узкая полоса плиточного тротуара, но Соня пошла по асфальту. Трассу обступили плотные трёхметровые заросли белокопытника и сахалинской кислицы. Уличные фонари теперь встречались только слева, каждые двадцать-тридцать метров, а то и реже. Идя под ними, Соня попадала в замкнутый и вырванный из общего пространства тёмно-зелёный коридор. В сумрачных промежутках между фонарями ненадолго различала, как над ними проступают контуры бугристых скал. Порывалась отметить своё положение на карте, но предпочитала не задерживаться и отойти от новиковского порта подальше. Останавливалась лишь для того, чтобы заново отрегулировать тележку.

Управляться с ней было сложно. Соня укорачивала телескопическую ручку и в итоге билась пятками о колёса. Удлиняла и сразу теряла контроль над тележкой, потому что, нагруженная до отказа, она начинала вихлять. Цепляла ручку четырьмя пальцами, пробовала зацепить тремя, хватала сверху и снизу, перехватывала из одной руки в другую. Брала двумя руками одновременно и радовалась, что тележка идёт ровно, но быстро утомляла спину. Всякий раз, останавливаясь, слышала, как сзади с мимолётным промедлением обрываются шаги. Знала, что за ней крадётся лис Павлуша. Обернувшись, замечала в зарослях два немигающих жёлтых глаза. Наконец нашла единственно удобную позу. Теперь, подавшись вперёд, тянула за собой тележку правой рукой, а левую цепляла за ворот свитера.

Колёса шелестели на гладком асфальте, прочие звуки тонули в их шелесте. Соня рассудила, что это к лучшему. Не хотела отвлекаться на посторонние шорохи и тревожить себя ничем не оправданными страхами. Миновав распадок Куманосава и две упрятанные в трубу промысловые речки, добралась до первого на её пути водопада. Он потерялся в тёмных складках горной породы, но выдал своё присутствие приглушённым рокотом. Вскоре заросли справа расступились. За ними открылась отделённая от трассы двухметровым спуском галечная полоса. Начинался прилив, и до Сони донёсся умиротворяющий шум волн.

Скалы слева поднялись ещё выше, стали более крутыми. Пологий спуск к пляжу резко сменился высокой волноотбойной стеной, подпиравшей дорогу и в штормовые дни защищавшей её от разрушительных накатов, а сам пляж сменился просторной каменной плитой с естественными углублениями, больше похожими на каменные ванночки. Впереди обозначилась высокая скала-кекур, торчащая из воды чуть в стороне от берега и различимым просветом отделённая от двух береговых кекуров поменьше. Вместе они составляли мыс Три Камня, отмеченный на карте айнским названием Хоросё, что в переводе означало «Большая скала».

– Вот и хоросё! – улыбнулась Соня.

Дорога провела между тройкой кекуров и скалистым отрогом, от которого они некогда откололись, затем извитой полосой, повторяющей изгибы береговой линии, устремилась дальше на юг и на всю различимую длину открылась совершенно пустой. В свете фонарей Соня не приметила ни машин, ни прохожих, и вздохнула с облегчением. Быстро добралась до следующего, менее выраженного и, судя по карте, безымянного мыса. Обогнула его и позволила себе короткий привал. Села поближе к уличному фонарю. Наконец осознав, что встретит Пашу лишь после того, как укротит разбушевавшийся Осколок зелёного неба, порывалась бросить тележку и мчать к «Аниве» налегке, однако понимала, что спешка и беспечность тут только помешают. Для начала довольно и того, что пропали далёкие хлопки салюта. Вспышки его рассыпающихся куполов больше не озаряли небо. Значит, Соня действительно вырвалась из Новикова.

Развернула карту на тротуарной плитке. Красным карандашом отметила своё положение. Прикинула, что в стартовом рывке прошла шесть километров из общих сорока трёх. Понадеялась, что до мыса Анива пройдёт так же уверенно. Пробежалась взглядом по ожидавшим мысам и задумалась о том, где Паша раздобыл эту необычную, расписанную на трёх языках карту. Вспомнила, что он нарисовал её сам, взяв за основу простенькую карту из туристического центра, а японские и айнские названия для забавы добавил из найденных в Новикове краеведческих книг. Положила голову на тележку и уснула бы, но из лёгкой дрёмы её вырвал телефон. Не поняла, откуда доносится звонок, затем почувствовала вибрацию в кармане джинсов. Вытащила красный «Панасоник». Подумала, что кто-то опять ошибся номером, и не ответила. Сунула телефон обратно, поднялась и продолжила путь.

Слева от дороги теперь чаще поднимались пологие, заросшие травой склоны – они уводили к неразличимым в ночи вершинам сопок. За тротуаром справа начинался метровый сыпучий спуск, за ним тянулась однообразная полоса галечного пляжа. На пляже лежали отдельные валуны. В сумрачных промежутках, когда один фонарь отдалился, а другой не успел приблизиться, они обретали черты крупных животных. Соня поймала себя на мысли, что угадывает в них медведей. Нелепая мысль задержалась и, подпитанная страхом, окрепла. Соня краем глаза уловила, как медведь продвигается от воды к трассе. Переведя на него взгляд, удостоверилась, что видит обычный камень, однако стоило ей отвернуться – и на границе зрения движение возобновилось.

Больше заинтересованная, чем напуганная, Соня нарочно позволила валуну подступить от прибойной кромки к тротуару и подмять внешний бордюр. Отпустив тележку, осторожно к нему приблизилась. Провела ладонью по его ребристой и ещё влажной поверхности, но почти убедила себя, что он находился здесь изначально. Казалось, что рабочие, прокладывавшие дорогу, решили сохранить естественные очертания валуна и, вместо того чтобы срезать его нижнюю грань, заузили тротуар, а бордюрный блок нарочно взяли более тонкий. Не обнаружив медвежьих следов, Соня всё же побоялась вставать к камню спиной. Попятилась, ощупью нашла тележку, затем резко повернулась. Ни дикого рыка, ни лязга когтей не раздалось, но где-то в отдалении от валуна послышался шелест – мягкий и аккуратный, едва ли выдающий поступь медведя. Соня вспомнила о Павлуше, расслабилась, а чуть позже уловила свечение жёлтых глаз высоко на склоне сопки. Поняла, что сзади идёт кто-то другой.

Дорога обогнула очередную скалистую неудобицу, слишком незначительную, чтобы называться мысом, и выпрямилась. Соня прошла метров пятьдесят, обернулась и увидела человека. Спрятаться ему было негде. Застигнутый врасплох, он замер на обочине. Наверное, и сам догадался, что его красно-синий спортивный костюм хорошо выделяется на фоне тёмно-зелёного подножия сопки, поэтому не попытался лечь в траву или забежать за фонарный столб. Просто стоял на месте. На его голове красовалась строительная каска с опущенным забралом. Из-за спины выглядывал клапан походного рюкзака.

Соня зашагала дальше. Утомилась от чувства, что её со всех сторон преследуют. Заговорить с валунами и попросить их не изображать из себя медведей или отпугнуть Павлушу не могла и решила хотя бы подозвать Вадима. Порывалась крикнуть ему что-нибудь, но склон сопки постепенно отдалился, сменился чередой невысоких холмов, под ними Соня увидела длинный синий ангар и предпочла молчать. Следом открылся распадок, на карте обозначенный айнским названием Омапэцу, то есть «Обширное заболоченное место в устье реки». По распадку, ничем не выдающему прежней заболоченности, были разбросаны синие одноэтажные домики рыбацкого стана.

Зашторенные окна темнели. Качели, площадки барбекю, скромные палисадники и лодки-кавасачки пустовали, но Соня быстро проскочила распадок, пробежалась с тележкой по железобетонному мосту через Подсобную и запыхалась. Почувствовав, как колотится сердце, опустилась на тротуар отдохнуть. Кажется, мозг в панике запросил у надпочечников слишком уж много адреналина. Соня решила больше не разгоняться. По крайней мере, без очевидной угрозы вроде вооружённых вилами и факелами бескишечников.

Отдышавшись, прочитала на табличке, что мост называется Команбэцу-баси и входит в число двух десятков мостов, построенных японцами на западном побережье Тонино-Анивского полуострова. От него к пляжу вела каменная лестница, а по расчищенному берегу протекавшей под ним реки кто-то разложил лакированную керамическую посуду с незамысловатыми узорами, словно нарочно спустился сюда вымыть её и оставил на ночь сушиться. Соня повела головой, однако хозяина посуды не обнаружила. Сообразила, что никакого хозяина нет.

По словам Паши, морок восстанавливал и облагораживал любые созданные человеком предметы. В свою очередь Быкша рассказывал, что вокруг бывшего Ямана до сих пор разбросаны черепки японской керамики. «Просто иди, какую-нибудь фигушку найдёшь или засолочный чан в земле». Или это рассказывал не Быкша? В любом случае здесь, на Подсобной, явно таились черепки. Морок их склеил, не догадываясь, до чего нелепо поступает. Соня спустилась по лестнице осмотреть кувшины и тарелки, а тележку положила за внешний бордюр тротуара, чтобы заодно устроить засаду на Вадима и наконец с ним поговорить.

Изучив японскую посуду, порадовалась, что морок не поднимает из могил мертвецов. Или поднимает? Это объяснило бы, откуда в Новикове взялось столько бескишечников. Возможно, их число периодически пополнялось из запасов поселкового кладбища. Соня представила, как из могил выползают разодетые и ухоженные люди. Стряхнув могильную пыль, отправляются в туристический центр разузнать, когда возобновятся морские прогулки на катерах, заходят в кафе на Советской выпить чаю…

– Я видел тебя.

Соня открыла глаза. Проспала бы до утра, если бы её не разбудил Вадим.

– Зачем ты стрелял в Землякова? – Вернувшись на дорогу, Соня подняла тележку.

Вадим выглядел озадаченным.

– Ты его убил?

– Кого?

– Землякова!

– Кто это?

– Очень смешно.

После недавней ссоры в «Копытном луге» Вадим настолько обиделся, что пока предпочёл сделать вид, что Землякова не существует. Или действительно убил и поэтому успел забыть…

– Ну, хорошо, – вздохнула Соня. – Тогда в кого ты стрелял?

– А-а… Кажется, я понял, о чём ты, – оживился Вадим. – Лысая башка из-за салюта нафантазировал, что началась стрельба. Паша сказал, у него флешбэки из Афгана.

– Ваня воевал?

– Не знаю, воевал или нет, но в девятнадцать его забрали в Афганистан. В общем, никто не стрелял. Всё в порядке.

Услышав это, Соня захотела вернуться в Новиково, чтобы нормально проститься с Пашей. Вадим её переубедил.

– Вы же сразу договорились, что ты выйдешь сегодня!

– Разве?

– Ты приходила на ферму прощаться. Людмила ещё предлагала поберечь ноги и тайком взять электрокар, а Башка пугал медведями. Мол, они часто спускаются к берегу.

– Почему я отправилась ночью?

– Потому что Паша сказал, что так меньше шансов наткнуться на бескишечников.

Соня в самом деле припомнила, как они с Пашей обсуждали ночной график похода. Паша просил отдыхать подальше от трассы, не обманываясь отсутствием машин и прохожих.

– Постой! Ты меня проверяешь? – Вадим пришёл в восторг от мысли, что кто-то поставил над ним маленький эксперимент.

– Молодец, – кивнула Соня. – Проверку прошёл.

Пока они говорили, в небе наметился рассвет. Вадим предложил поискать место для сна, но спать возле рыбацкого стана Соня отказалась. Заглянула в карту и подсчитала, что через пять или шесть километров они минуют посёлок Южное, в реальном мире заброшенный, но в мороке, конечно, восстановленный и населённый бескишечниками.

– Главное, чтобы дальше ничего не встретилось, – добавила Соня. – При японцах было много всего.

– Морок отталкивается от осязаемых объектов вроде общих руин или одной покосившейся стены, а рыбацкие посёлки японцев давно сгнили под ноль и сровнялись с землёй. Дома́-то стояли деревянные. Так что за Южным ничего особенного не будет. Разве только воинская часть на Крузенштерна.

– На Крузенштерна нам не надо.

– А жаль. Оттуда в хорошую погоду видно берег Хоккайдо.

– Правда?

– Не знаю. Я туда поднимался в дождь. Надеялся поснимать.

Соня не понимала, почему Вадим присоединился к ней после всего, что наговорил об ужасах в эпицентре морока, но с расспросами не приставала. Вадим между тем беззаботно разбивал кувшины о бетонный парапет моста, через дверной глазок изучал керамические осколки, но по просьбе Сони вернулся на дорогу и опять набросил на плечи походный рюкзак. Ещё неделю назад она бы с радостью прогулялась по Южному, сейчас же захотела проскочить его до того, как проснутся первые бескишечники.

Южное, при японцах названное Сатто, лежало в урочище Саттопо, что с айнского переводилось как «Грязное, засыхающее болото». Когда в залив Анива ещё заходили киты – мелкие, но легко доступные для охотников, – в посёлке жили китобои, рыбаки и работники рыбоконсервного завода, а к концу тридцатых появились маячники с «Нака-Сиретоко-мисаки». Два отдельных дома заняла их личная прислуга. Возможно, Такаши Ямамото именно в Сатто сделал первые дневниковые записи, которыми почти век спустя заинтересовалась «Изида». В отличие от большинства поселковых зданий, брусовых и в советский период разобранных на дрова, дома маячников сохранились, потому что были построены из железобетона, но если в Южном и остались вещи Ямамото, то они попали в руки новых жильцов и отправились в печку или ближайшие канавы.

После войны Южное поначалу активно расширялось, потом, как и Новиково, пришло в запустение. В пятидесятых местный рыбокомбинат закрылся, с ним закрылся посёлок, и жители Южного перевезли свои едва отстроенные двухквартирные дома в Корсаков, где из них получилась отдельная улица. Новиково позднее возродилось благодаря открытию угольного разреза, а повода возродить Южное не нашлось. В урочище Саттопо с тех пор жили только пограничники в построенной на юге от посёлка заставе, однако со временем закрылась и застава. Проверять, появились ли там бескишечники, Соня не собиралась.

В заднем кармане джинсов зазвонил телефон. Соня проигнорировала звонок. Не сбавляя шаг, тащила за собой тележку и прикидывала, как далеко продвинется за Южное, прежде чем подыщет место для стоянки. Мелодия звонка не прекращалась.

– Не ответишь? – спросил Вадим.

– Не отвечу.

– Почему?

– Наверное, опять ошиблись номером.

– А если важное?

Оказалось, что звонит Паша. От неожиданности Соня выпустила тележку, и та, упав, громко стукнулась об асфальт.

– Ты как? – безэмоционально поинтересовался Паша.

Соня подробно пересказала свои злоключения на выходе из Новикова. Всё говорила, говорила, порывалась замолчать, задать какой-нибудь вопрос и просто послушать Пашу, но не могла остановиться, потом почувствовала, что плачет, и наконец умолкла.

Вадим отошёл в сторону и всмотрелся в просветлевший на рассвете водный простор Анивы.

– Я за тебя волнуюсь, – глухо промолвил Паша.

– Я в порядке. – Соня рукавом вытерла слёзы.

– И я в порядке.

– Ты сейчас где?

– Дома.

– На Советской?

– На ферме.

Значит, не захотел жить в квартире один и преодолел страх встретить в «Копытном луге» мальчика-лиса. Соня сказала, что мальчик держится неподалёку. Паша не отреагировал. Повторил, что волнуется за Соню. Его голос выдал крайнее утомление и донёсся издалека. Наверное, обессилев после тревожной ночи, Паша лёг на кровать, а телефон положил рядом.

– Я волнуюсь за тебя, – в третий раз промолвил он.

– Со мной всё хорошо, а вот тебе нужно поспать.

Соня предложила созвониться вечером, и голос Паши резко изменился. Настолько резко, что Соня вздрогнула. В разговор будто вмешался другой Паша – выспавшийся и бодрый.

– Морок уже шутит свои шутки? – рассмеялся он. – Ничего. Привыкнешь! Ладно, я побежал. Тут у нас бардак. Надо разгребать. Да и тебе пора ставить палатку. Не знаю, слышно ли меня, но связь вроде бы есть. На всякий случай повторю: если заметишь что-то странное, звони!

– Странное?

– О! Всё-таки слышишь. Да, странное. Вот что-то совсем выбивающееся из всего, что обычно делается в мороке. Поняла? Алло?

– Да, поняла.

– Ладно. Удачи. Я за тебя волнуюсь!

Соня не задержалась, чтобы обдумать состоявшийся разговор. Сунула телефон в карман и подняла тележку. Предпочла первым делом миновать Южное, а уж потом гадать, что сейчас творится в Новикове.

Вадим, на ходу перетягивая ремешки каски, быстро её нагнал:

– Как там Паша?

– В порядке.

– Ну-ну. Остался с Людмилой и Лысой башкой. Теперь живут втроём. То есть вчетвером, если считать вторую близняшку. Туда бы ещё собрать со всех Голубых озёр каждую Лысую башку! Представляешь?

Когда солнце полноценно высветило округу, уличные фонари погасли. Слева вдоль трассы проступили кусты гортензий с соцветиями, будто собранными не из цветков, а из бабочек с кружевными, подрагивающими на ветру крыльями. Боковым зрением Соня улавливала, как некоторые соцветия в самом деле разлетаются красными и синими бабочками, оставляя после себя метёлки осиротевших стебельков. За полосой гортензий шла полоса цветущего шиповника, чуть выше урывками попадались заросли дикого винограда, а за ним вверх уходили травянистые склоны сопок и неглубоких, едва намеченных распадков. К вершинам сопок появлялся хвойный подрост, и его деревья стояли волнистые, словно отлитые из воска и прибитые ветром прежде, чем воск застыл.

От сопок к заливу и обратно летели чайки. Они встречали двух путников взволнованным криком, будто ждали соперничества за выброшенную прибоем рыбу. Кричали на все голоса разом: мяукали, гоготали, затягивали утомительное гусиное «га-га-га», – и лишь ненадолго стихали под кручами редких облаков. Издалека тени, отброшенные облаками на водную гладь, напоминали спины китов. Между тенями покачивались чёрные головы нерп. Ни облаками, ни чайками они не интересовались и сосредоточенно наблюдали за устьем вытекающей из-под очередного японского моста нерестовой реки.

После моста галечный пляж целиком спрятался под ковром из полос бурой и чёрной ламинарии. В воздухе приятно запахло салатом из морской капусты, однако сам вид выброшенных на берег водорослей аппетита не пробудил. Ковёр выглядел подгнившим, осклизлым, но хуже всего было то, что боковым зрением Соня выхватывала туши животных. Они запутались в водорослях, издохли и привлекли суетливых мух. Стоило Соне повернуться к пляжу, животные с мухами исчезали. Вадим заметил, что она часто крутит головой. Пришлось объяснить, что происходит.

– И кого ты видишь?

– Оленей, кабанов, иногда медведей. Некоторые шевелятся, хотя им выклевали глаза и вообще обглодали морду.

– Жуть… – с восторгом выдохнул Вадим. – А ещё?

Соня рассказала, как ночью её преследовали валуны.

– Жуть!

Вадим перебрался на тротуар. Осмотрел ламинарию через дверной глазок. Подняв забрало, попытался боковым зрением поймать разлагающиеся туши. Спустился на берег и какое-то время шёл по ковру из водорослей, увязал, спотыкался, но упрямо продолжал эксперимент. Наконец признался, что ничего, даже отдалённо напоминающего животных, мёртвых или живых, не замечает. Соня сказала, что завидует ему.

– Вот. Возьми. – Сбросив рюкзак, Вадим достал из верхнего клапана солнцезащитные очки с толстой стальной оправой, круглыми линзами и крючковатыми дужками.

– Очки?

– Скорее шоры. Такие носят альпинисты. На дужках – видишь? – кожаные пластинки, и свет не проникает даже сбоку.

– Ночью с тёмными линзами не очень, – с сомнением ответила Соня.

– Не проблема. Сейчас.

Вадим аккуратно выдавил линзы. Получились очки с пустыми рамками оправы и чёрными вставками, ограничивающими боковое зрение.

– Ну как?

Поначалу идти было непривычно, глаза норовили скоситься к шорам, но Соня освоилась и вздохнула с облегчением. Пошутила, что они с Вадимом теперь действительно похожи на исследователей морока, собравшихся проникнуть в его эпицентр. Ну или на двух ненормальных, сбежавших из психоневрологического диспансера. Очки-шоры едва ли могли тягаться со строительной каской, снаряжённой забралом и дверным глазком, но оранжевая сумка-тележка вполне уравнивала степень поразившего их безумия. Рассмеявшись, Вадим пообещал набрать морской капусты и вечером приготовить салат.

– Идеальный ужин для охотника за привидениями!

– Точнее, завтрак.

– Ну да. Главное, брать свежую зелёную капусту! Чтобы она щёлкала и ломалась, а не гнулась, иначе будет как резина. Срезаешь боковинки, варишь минут десять в солёной воде, шинкуешь, добавляешь поджаренный лук, заправляешь по вкусу и… – Вадим поцеловал обожжённые кончики пальцев. – Мы когда с женой ездили на Великана, она всегда так готовила, а я готовил тут, в иллюзорном Новикове. Вроде бы получалось вкусно.

– Вроде бы?

– Для морока изменить вкус морской капусты – задача пустяковая. Чего уж там… Может, мы игнорируем нарушения основных законов физики, потому что забыли, как оно должно быть на самом деле. Или вот мы различаем запахи, вкусы, слышим звуки, а вдруг есть что-то ещё?

– Например?

– Не знаю! Если морок посчитает, что ему хлопотно выстраивать запахи, он от них избавится, и мы не вспомним, что когда-то различали нечто называвшееся запахом, но обделёнными себя не почувствуем. Страшное дело. Лиши нас…

Вадим замолчал. В очках с шорами Соня не сразу заметила, что слева от дороги на возвышении появился первый дом. Повернув голову, мельком разглядела его белёные стены, покрытую бордовой черепицей крышу и торчащие печные трубы. Поторопилась отвести взгляд. Они с Вадимом ускорили шаг.

Южное, спрятанное под сопкой, проскочили довольно быстро. Соня его толком не увидела. Помогли очки. Однако шоры не укрыли дома́ пограничной заставы, расположенной по центру распадка. Из дверей выходили бескишечники. Они кричали что-то приветственное. Один сорвался с порога и устремился к дороге. Соня перешла на бег.

– Не надо. – Вадим поймал её за руку.

Бескишечник замер у цветастой изгороди. Соня против воли присмотрелась к нему и заподозрила, что видит Ваню-Башку, ну или кого-то на него похожего. Повернула голову к заливу. Заметила на пляже рыбацкую лодку, возле которой стоял второй Ваня-Башка, и теперь безошибочно узнала его маленькую щетинистую голову.

– Тода куропитесь? – спросил он от лодки. – Намохните с отди! Я и нарасиков каловил! Не келочь макая с насошку, а ладтоящие корошие хараси! Пейчас сожарим, позесте вмавтракаем. Носпите пормально кро наватях, а пе в налатке, и двише дальнетесь!

Соня зажмурилась. Не открывала глаза, пока Вадим не сказал, что распадок закончился – бескишечники остались позади.

Береговая полоса сузилась, дорожное полотно ощутимо приподнялось. Колёса порой вязли в нанесённом на трассу мелком песке, и Соня поднимала тележку на тротуар, вновь отстукивала каждые десять сантиметров утомительного пути. Справа, между урезом воды и волноотбойной стеной тротуара, оставался песчаный пляж, полтора-два метра шириной. Слева, над колпаками уличных фонарей, нависала обнажённая порода скал, сыпучих и для безопасности скреплённых металлической сеткой. На вершине прибрежной сопки виднелись деревья. Они протягивали над обрывом свои непропорционально длинные ветки и напоминали сиротливые деревья на старинных японских гравюрах.

Под скальными буграми обозначились запа́динки, недостаточно глубокие, чтобы называться пещерами, но способные вместить палатку. По руслу с единственным различимым уступом струился водопад – он попадал в воронку бетонной трубы и, проскочив под дорогой, выплёскивался в залив. Шум не смутил Соню, и она свернула в самую просторную из западинок.

– Таборимся? – спросил Вадим.

– Именно это слово, – кивнула Соня.

Вадим перетащил через кювет тележку, сбросил рюкзак и очистил западинку от мусора из веток и стеклянных поплавков-кухтылей. Соня достала свёрток однослойной палатки. Собрала дуги, просунула их в рукава тента. С колышками завозилась. Тренировалась у дома на Советской, и в земле колышки держались хорошо, а держаться в песке отказались. В итоге лагерем занялся Вадим. Соня разложила карту. Неподалёку от горы Корнелия отметила первую стоянку: из сорока трёх километров преодолела почти двадцать и добралась до одного из самых узких участков Тонино-Анивского полуострова – от восточного, охотоморского побережья её отделяло не больше четырёх километров.

Вадим привалил колышки камнями. Убедился, что палатка не проседает. Сбегал с котелком к водопаду, затем включил горелку и принялся кипятить воду. На поздний завтрак, то есть ужин, их с Соней ждала лапша-кукса́. Готовить что-то более вменяемое из захваченных в поход продуктов не было ни времени, ни сил. Пока лапша заваривалась, Вадим попробовал повесить гамак между выступами скал, но вскоре сдался и в соседней западинке постелил себе плед. Соня заявила, что не хочет выкапывать Вадима из-под нанесённого ветром песка, и позвала в палатку. Пообещала во сне не лягаться.

Ужинали сидя на опрокинутых рюкзаке и тележке. С опаской поглядывали на трассу. Ещё час назад Соня валилась от усталости, а теперь взбодрилась, и они с Вадимом обсудили, как поступить, если в гости забредёт какой-нибудь бескишечник, потом переключились на разговор о своей жизни до Новикова. Вадим признался, что уже много лет фотографирует всё, очертаниями похожее на остров Сахалин: ветки, пятна сырости, трещины на асфальте, автомобильные коробки передач, облака, тени от людей, – и надеется провести тематическую выставку в дальневосточной художественной галерее. На эту идею его навёл знакомый краевед. Выяснилось, что речь идёт о краеведе, который торговал книгами на входе в краеведческий музей и развлекал туристов историями о гранитных кома-ину.

Пока Вадим доедал куксу, Соня посвятила его в детали открытого Давлетшиным-старшим дела. Рассказала, как азиатские эскимосы, проживавшие на территории современной Чукотки, охотились на моржей и в замёрзшем проливе Сенявина попали на остров Ыттыгран, в длину едва достигающий шестнадцати километров, а в ширину не достигающий и семи. На острове они обнаружили необычный камень, который, по их мнению, откололся от северного сияния и задолго до появления первых людей упал на землю. Назвали его Осколком зелёного неба, или Окаменевшим черепом древнего китёнка. Неизвестно, действительно ли Осколок напоминал череп китёнка, однако в первую очередь он привлёк эскимосов не внешним видом, а тем, что даже в морозные дни источал ощутимое тепло. С годами выяснялось, что Осколок вдобавок погружает прикоснувшихся к нему людей в подобие сна, заставляет вновь и вновь переживать самые счастливые моменты минувших лет, и эскимосы придумали возить на остров стариков и безнадёжно больных людей – давали им шанс провести последние дни с улыбкой.

Добираться до Ыттыграна было трудно, и к семнадцатому веку там возникло постоянное поселение. Вокруг Осколка поднялись костяные столбы будущего святилища – Китовой аллеи, которая в дни расцвета включала до полусотни вертикально вкопанных в землю черепов гренландского кита. Эскимосы, называвшие себя аглюхтугмит, то есть людьми, живущими в Месте, где стоят челюсти, круглый год ухаживали за святилищем, готовили его к праздникам, привлекавшим с материка тысячи гостей, кроме того, вели летопись Китовой аллеи – вырезали её историю на морёных моржовых клыках.

– Моржовых клыках? – удивился Вадим.

– Как я поняла, эскимосы вообще использовали их для всего подряд. Делали скребки, рыболовные крючки, серёжки, снеговые очки…

– На очки я бы посмотрел!

Аглюхтугмит отметили, что в проливе между Ыттыграном и более северным островом Аракамчечен добыть моржа или кита гораздо проще, чем в том же проливе Сенявина или в любом другом месте у побережья Чукотки, и поверили, что Осколок ласковым шёпотом погружает морского зверя в приятную дрёму. Плутая в грёзах, зверь не замечал подплывающих в лодке охотников, не реагировал, когда его били гарпуном, и позволял разделывать себя буквально на воде. Если у берега материковой Чукотки эскимосы добывали двух китов из десяти загарпуненных – остальным, подраненным, удавалось уйти, – то возле Ыттыграна добытым оказывался каждый без исключения. По крайней мере, так рассказывали сами аглюхтугмит.

Их относительно беспечная жизнь продолжалась больше двух веков. Эскимосы почитали Окаменевший череп, проводили в святилище сытные праздники, а потом увидели китобойные шхуны американцев. К середине девятнадцатого века американцы зачастили к берегам Чукотки. На табак, швейные машинки, винтовки, фарфор выменивали китовый ус. Однажды умудрились получить сорок килограммов уса за обычную и, разумеется, эскимосам совершенно не нужную скрипку. Кроме того, повадились нанимать эскимосов гарпунёрами и для этого заходили в поселение Унгазик, которое называли Индиан Пойнтом. Оно располагалось в пятидесяти километрах от Ыттыграна.

В тысяча восемьсот семидесятом году на рейде Унгазика встал принадлежавший Джозефу Найтингейлу «Оушен-Гроув». Возможно, именно тогда капитан барка, искавший сезонного гарпунёра, услышал о Китовой аллее и необычных свойствах её главной реликвии, то есть Осколка зелёного неба. Смекнул, что Найтингейл захочет добавить Осколок и лежавшие с ним летописные клыки в свою этнографическую коллекцию. Выменять их даже на все скрипки Нью-Бедфорда не удалось бы, и три года спустя китобои «Оушен-Гроув», получив соответствующий заказ, под залп ружейных выстрелов разграбили Китовую аллею. Погрузили награбленное в трюм и как ни в чём не бывало продолжили летнюю охоту на кита, однако вскоре сполна испытали на себе чарующую власть Осколка и поспешили от него избавиться, вынудив Найтингейла довольствоваться моржовыми клыками.

Узнав, как Осколок перекочевал к айнам, попал к японцам и очутился в тайной комнате маяка «Нака-Сиретоко-мисаки», Вадим промолвил, что представлял источник поразившей его инфекции иначе, уж точно не в виде черепа.

– Почему эскимосов не накрыло мороком? Нет, я понял, они видели всякое и приводили к Осколку стариков, но… в ловушку вымышленного мира не попали. Почему?

– Об этом Найтингейл не написал, – вздохнула Соня. – Он даже эскимосов не упомянул. Пашин папа сам откопал какую-то монографию. Там старик, который в детстве жил с аглюхтугмит, под запись наговорил их легенды. Вроде бы ничего особенного, но у старика встречался «Окаменевший череп древнего китёнка», а так Найтингейл называл Осколок в письмах и… В общем, многое сошлось.

– А что с аллеей?

– Да ничего. Когда Осколок украли, аглюхтугмит ещё какое-то время сидели на острове, а в конце девятнадцатого века уплыли. На острове больше никто не селился, и чукчи пригоняли туда на выпас оленей. Тот старик… В интернате ему дали имя Михаил, но лет до девяти он был Матыхлюком и жил с последними аглюхтугмит. Они скитались по Чукотке, прятались от советской власти. В итоге ушли совсем на север и пропали, а Китовая аллея потихоньку разрушилась. Черепа почти все попадали. Охотники их использовали вместо мишеней, обстреливали из ружей.

– И никто не знает, откуда на самом деле взялся Осколок?

– Шустов-младший…

– Новый владелец «Изиды»?

– Да. Он считает, что это каменно-железный метеорит.

– Почему каменно-железный?

– Точнее, его редкий вид – палласит. Внешне похож на металлическую губку с крупными ячейками. Ну или на соты, но вместо мёда в них всякие полупрозрачные минералы. Если смотреть на свет, они будто сияют. Палласит единственный подходит под «Осиное гнездо из небесного металла» у японцев, то есть у Такаши Ямамото.

– Ясно… Только не ясно, почему какой-то метеорит веками развлекал безобидными снами, а теперь разбушевался и накрыл непробиваемой иллюзией половину Тонино-Анивского полуострова.

– Я бы не назвала сны китов безобидными. Тебя режут на куски, а ты не чувствуешь, счастливый плывёшь по волнам и потом умираешь.

– Надеюсь, нас сейчас никто не режет. – Вадим озабоченно посмотрел на руки. – Эх, надо было позвать Лысую башку.

– Зачем?

– Он у нас главный по ртути. Может, в тайной комнате разобрался бы, что к чему. Но Лысая башка ни на какой маяк не пойдёт. Ему достаточно карасиков.

– Сами разберёмся, – твёрдо сказала Соня. – Только до «Анивы» ещё нужно добраться.

– Ты права. Ладно, давай спать.

Двоим в одноместной палатке было тесно. Соня ворочалась, заставляла Вадима вжиматься в стенку, в какой-то момент смутно уловила, что от него пахнет Пашей. Охотно поддавшись наваждению, прижалась к Вадиму, положила руку ему на грудь, лицом уткнулась в шею и больше не ворочалась. Мгновенно уснула и вроде бы так же мгновенно проснулась, но обнаружила, что лежит одна. Будто и не спала – лишь окунулась в чёрное забвение, разом потеряла часов десять и отдохнуть толком не успела.

Закатное солнце едва высвечивало палатку.

– Выходи! – позвал стоявший где-то неподалёку Паша.

Соне потребовалось несколько секунд, прежде чем она осознала, что слышит не Пашу, а Вадима.

– Ты там живая?

– Сейчас.

Соня закопошилась. Натянула свитер и кроссовки. Завязав шнурки, подползла к расстёгнутому выходу и мгновенно ослепла. На голове Вадима зажёгся закреплённый поверх каски налобный фонарь.

– Прости. – Вадим отвернулся. – Как тебе такие новости?

Соня отряхнула от песка ладони, огляделась и поняла, что испытания, о которых предупредил Паша, только начинаются.