Федю быстро забыли. Не прошло и двух дней. Поначалу Соня решила, что постояльцы «Копытного луга» просто не хотят произносить его имя вслух, а потом за ужином обмолвилась о музее «Айнумосири», и Быкша заявил, что никогда добровольно не пойдёт в музей бескишечников, даже если его попытаются соблазнить выставкой охотничьих трофеев. Земляков пошутил, что на экспозицию, посвящённую айнам, только бескишечники и способны ходить, а Вадим с Ваней-Башкой вовсе не отреагировали на Сонины слова. На прямой вопрос, верят ли они, что Федя вернётся, постояльцы «Копытного луга» с недоумением переглянулись и поинтересовались, о ком идёт речь. Соня описала Федю, его инвалидную коляску, неизменные тельняшку и берцы, выцветшие татуировки на груди, но добилась лишь того, что Быкша посоветовал ей переселиться на мараловую ферму.

– Там с бескишечниками и не заметишь, как мозги съедут набекрень.

– Папочка говорит дело, – отрешённо сказала одна из близняшек. – В инвалидной коляске здесь никто не катался и ковры не портил.

– Тебе, ласточка, и правда лучше переехать к нам, – подхватила вторая. – И малыша приводи. Я по нему скучаю.

– В Новикове не бывает калек! – не успокаивался Быкша. – Какие калеки, ей богу? Если только на голову. – Быкша посмотрел на Землякова.

Они устроили обычную перепалку. В обмене колкостями не усердствовали и вскоре переключились на обсуждение омолаживающей ванны с отваром из пантов.

После ужина Вадим признался Соне, что отдалённо припоминает мужчину лет шестидесяти с поредевшими седыми волосами. Не различает лица, но видит, как мужчина сидит в коляске, недовольно бубнит и в перчатках без пальцев толкает тонкие колёса.

– Как, говоришь, его звали?

– Федя.

– Федя… И он был живым?

– Да.

– Значит, они уходят, а мы забываем. Я всегда думал, что раньше нас было гораздо больше. Но ты! Почему ты помнишь?

– Не знаю.

– Наверное, потому что недавно с нами. Подожди, и ты тоже начнёшь забывать. И что, мы с этим Федей дружили?

– Ты не хотел его отпускать.

Соня повела Вадима в «Айнумосири». Предложила посмотреть на рисунки из Фединой истории. Спустившись по Горной улице, они обнаружили, что дверь в музей заколочена. Вывеска пропала, как и туристическая табличка у камня пограничного знака, а сам знак зарос сорной травой. Декоративные кусты высохли и скинули листву. Лифтовая шахта со стеклянными панелями, по которой Федя поднимался на чердак, перекосилась. Фигурное навершие, венчавшее конёк многоскатной крыши, обвалилось. Дом увядал и в ряду ухоженных японских домов казался уродцем.

– Федя здесь жил? – спросил Вадим.

– Ещё пару дней назад.

– Выглядит так, будто пару лет.

Вадим достал из фоторюкзака гвоздодёр и легко управился с досками на двери. Прежде чем толкнуть её, нацепил на голову строительную каску с забралом, приготовил мешочек с галькой и завёрнутый в целлофан коробок спичек. Попав внутрь, они с Соней наткнулись на полнейшее запустение. Пол обветшал, местами взгорбился. Ряды паркетных досок расползлись, в образовавшиеся трещины набилась грязь. В центре зала лежала расколотая и обезглавленная статуя айна. Деревянные перья на его одежде потемнели и разбухли от влаги, обезображенная до неузнаваемости голова откатилась под чёрные от плесени скамейки.

Ватманы основной экспозиции держались на стенах, но по большей части покоробились. В свете закреплённых над ними и ещё работающих ламп Соня увидела, что Федины рисунки безвозвратно утрачены. Экспозицию в боковой комнате постигла та же участь. Вадим не слишком расстроился. Бросал гальку, зажигал за спиной спички, опускал забрало с дверным глазком и присматривался к отдельным рисункам. Изучив отсыревшее изображение Пахки, отметил, что в его памяти Федя такой же – не человек, а расплывшийся силуэт.

Вадим задержался, чтобы геодезической рулеткой измерить музейные помещения, а Соня заторопилась домой на Советскую. Подходя к молчавшему в ночное время музыкальному мосту, обратила внимание, что указатель с крупно выписанным названием «Айнумосири» пропал. Его сменил знак, предупреждающий о медведях возле Новикова. Подобные знаки вчера появились по всему посёлку, ну или Соня раньше их не замечала. Они призывали не сходить с маркированных маршрутов, предостерегали от необдуманных походов через дикий лес, пугали неминуемой встречей с гадюками и энцефалитными клещами.

Услышав, что постояльцы «Копытного луга» забыли Федю, Паша безучастно пожал плечами, а после слов о закрытии музея неожиданно вскочил с кровати. Подхватив трость, сказал, что сейчас же отправится в «Айнумосири».

– Потом будет поздно.

– Куда позднее? Первый час ночи, – улыбнулась Соня.

– Не удивлюсь, если к утру музей сгниёт в труху, к обеду чудесным образом обновится, и в нём поселятся бескишечники, уверенные, что живут там с рождения, а мне ещё надо покопаться в Фединых вещах.

– Зачем?

– У него наверняка завалялась карта полуострова.

– В туристическом центре…

– Федины карты точнее!

– Там вроде бы сложно заблудиться. От Новикова до Анивы ведёт асфальтированная дорога, а дальше…

– Да, да. А дальше – двухсотметровая карнизная тропа и тридцатиметровый висячий мост. И «пока вы осматриваете чудо японской инженерной мысли, ваш электрокар подзарядится для обратного пути». Нет, Сонь. Никакого электрокара у тебя не будет. И с дорогой непросто. Морок сделает всё, чтобы ты не добралась до маяка. Тебе нужна карта! Чем подробнее, тем лучше. При первой возможности отмечай, где находишься. В какой-то момент покажется, что ты идёшь полдня, а с места не сдвинулась. Не верь. Смотри на карту, веди пальцем по своим отметкам и напоминай себе, что продвигаешься вперёд. Километр за километром. Чем ближе к эпицентру, тем иллюзия сильнее. Поняла?

Соня кивнула. Воспользовавшись моментом, опять спросила, почему сам Паша не достиг «Анивы» и почему вернулся в Новиково с надрубленной ногой.

– Если расскажу, будешь бояться, что у тебя случится нечто подобное. Плохо, что ты знаешь про ногу, но в целом твои страхи пока… обобщённые. Ничего конкретного, а конкретика провоцирует морок. С дрожью смотришь на волны, ищешь плавник, потому что ждёшь, что косатка выбежит на берег и откусит тебе руку? Так всё и будет.

– Ты боялся, что косатка выбежит на берег?

– Я нарочно привожу невероятный пример, чтобы случайно не спровоцировать реальный страх. Мне вообще не следовало… Слушай, у тебя всё сложится иначе! Если кто-то и способен добраться до маяка и разрушить морок, это ты!

– Почему?

– Ты другая. Ты… менее эмоциональная.

– Неправда.

Паша притянул и поцеловал Соню. Поцелуй вышел вымученный.

– Тебя сложнее шокировать, – продолжил Паша, не выпуская Соню из объятий. – Ты не поддаёшься панике. Когда меня накрыл морок… Да я тут на стену лез! Психовал, плакал. Слёзы текли из глаз, потому что… Ведь так не бывает. Иллюзия? Серьёзно?! А ты будто столько раз попадала в иллюзии всех масштабов, что давно не удивляешься. Не замкнулась. Находишь радости. Вон спокойно ухаживаешь за цветами на балконе, хотя знаешь, что их не существует. И мороку тебя не сломить. Ты сама сломишь кого угодно.

Рассмеявшись, Паша вновь поцеловал Соню. Теперь по-настоящему.

– И давай больше к этому не возвращаться, – прошептал он. – Не надо. С каждым словом я делаю только хуже. Давай просто сосредоточимся на подготовке. И для начала раздобудем нормальную карту!

Поднявшись до музея, они уже не застали Вадима.

Экспозиция Пашу не заинтересовала. В лектории нашлась крутая лестница, и Соня помогла Паше взобраться по ещё достаточно крепким ступеням. Чердак, без переборок простиравшийся над всеми помещениями первого этажа, встретил затхлым полумраком. В свете единственной потолочной лампы они разглядели, что спальня сохранилась лучше выставочного зала. Кровать, тумбы, узкий диван перед телевизором и прочую мебель накрыло толстым слоем пыли, присыпало хлопьями штукатурки, поручни на стенах и в ванном закутке покрылись ржавчиной, но, по крайней мере, сюда не добралась вездесущая плесень.

Паша набрал из тумбы ворох бумаг, свалил на кровать и, предварительно отвернув запылённую накидку, сел в низенькое кресло. Сказал, что видел у Феди отчётные карты Генерального штаба Красной армии с местами боевых действий на Сахалине в августе сорок пятого.

– Там даже прописано, где сколько японцев попало в плен.

– Нам нужны пленные японцы?

– Нам нужен отдельный лист с Тонино-Анивским полуостровом.

Пока Паша возился с бумагами, Соня открыла дверку перекошенного платяного шкафа. Нашла стопки одинаковых тельняшек, брюк цвета хаки и выставленную на нижней полке батарею одинаковых армейских ботинок. В углу за шкафом стояли коробки, и Соня решила изучить их содержимое, но прежде выглянула в затянутое паутиной окно. У фонаря на противоположной стороне Горной заметила Тюрина, беспечно попивающего что-то из крышки термоса. Пашу его назойливость выводила из себя, и Соня предпочла не упоминать имя профессора вслух. Достала первую коробку, опустилась на пол и вскоре поняла, что в ней хранится архив новиковской школы, где Федя, уже парализованный, преподавал историю.

Вынула «Классный журнал для V–X классов», куда в пятидесятые годы школьные директора, сменяя друг друга, записывали свои приказы вместо предусмотренных графами расписания, имён учащихся, их национальности и принадлежности к детской коммунистической организации. Прочитала, как некоего гражданина Ю-Сон-то приняли на работу в качестве истопника и как уборщице Хайдаровой объявили строгий выговор с предупреждением о снятии с работы «за неоднократные пререкания с завхозом, халатное отношение к своим обязанностям, склоку и оскорбление учителя». Прочитала, как ученику седьмого класса Головачу объявили выговор «за нечестную дачу честного пионерского слова» и как ученицу пятого класса Барышникову отчислили из школы из-за «поступления на работу». Поначалу удивилась, почему пятиклассница пошла работать. Увидев год её рождения, поняла, что ей тогда исполнилось семнадцать лет.

– Что-нибудь нашла? – Паша разочарованно отбросил последний листок и, поднявшись с кресла, вернулся к тумбе.

– Вот, послушай. В пятьдесят шестом году ученицу седьмого класса Ташланову отчислили из школы «за разлагающее влияние на класс в моральном отношении, за организацию и участие в групповых сборищах учащихся с употреблением спиртных напитков и игрой в карты».

Паша с недоумением посмотрел на Соню.

– Или вот. В том же году семикласснице Сироткиной снизили оценку за поведение «за участие в групповых сборищах учащихся с употреблением спиртных напитков, организацию их и за нечестность», а восьмикласснику Климову директор школы постановил «за организацию именин с употреблением спиртных напитков, но учитывая честное признание и осознание недопустимости таковых, объявить предупреждение с сообщением родителям».

– Привет из суровой реальности, – усмехнулся Паша. – Непонятно, зачем Федя приволок это в морок. Зайди здесь в новиковскую школу! Все сидят в синей форме. Спина прямая, руки сложены. На дворе вообще-то лето, но они покорно внимают учителю, вещающему перед доской, то есть перед экраном интерактивного комплекса, а после уроков стройными рядами идут в библиотеку делать домашнюю работу, и никаких тебе групповых сборищ с употреблением спиртных напитков.

Соня взялась за вторую коробку, а Паша вытащил из тумбы допотопную клавиатуру, с придыханием назвал её «Спектрумом» – первым игровым компьютером – и сказал, что всегда мечтал заполучить такой в свою коллекцию ретро-консолей. Объяснил, что игры записывали на обычную кассету с магнитной лентой и вставляли в обычный магнитофон. Пока кассета проигрывалась, игра под загрузочный писк копировалась в крохотную оперативную память, затем «Спектрум» подключали к телевизору.

– Впечатляет? – спросил Паша.

– Не очень, – призналась Соня.

Она вернулась ко второй коробке. Выудила старые школьные сочинения о том, как старшеклассники в летние каникулы помогали кормозаготовительному отряду новиковского разреза. Паша между тем откопал старенький двухкассетный магнитофон и попробовал включить «Спектрум». Поиски затянулись, и чердак они перерыли только к утру. Карту генерального штаба не нашли. Удовольствовались ватманами самодельных карт с искажёнными контурами Сахалина, делавшими его похожим на акулу. Была ещё типографская карта почти двухсотлетней давности. Судя по записям Феди, её в четвёртый месяц седьмого года правления императора Комэя отпечатал некий Кацугоро из лавки в Харима, расположенной на территории современной префектуры Хёго. Всё это, конечно, было занимательно, однако Тонино-Анивский полуостров у Кацугоро получился схематичный и к тому же превратился в самостоятельный остров.

Федя рассказывал Соне, что до появления «Анивы» японцы побаивались морем огибать одноимённый мыс и пытались прорыть канал между заливом и Охотским морем, но, даже если морок довершил их работу, канал, протянутый на севере от Новикова, значения не имел. Японскую карту Паша оставил на чердаке. Из подборки самодельных карт взял ту, где Федя отдельно вычертил южную часть Сахалина. Перепады высот Тонино-Анивского хребта он наметил довольно небрежно, а названия вперемешку и без видимой логики указал то русские, то айнские, то японские, но Пашу это не смутило, и весь следующий день Соня тщилась запомнить очерёдность рек, мысов и распадков между Новиковом и маяком. Паша считал, что в походе Осколок найдёт способ избавиться от карты.

– Важно, чтобы ты могла хотя бы примерно восстановить её на месте.

– Почему сразу не подготовить пару копий?

– Осколок и от них избавится.

– Как?

– Да как угодно! Пока ватман скручен в трубочку, ты увидишь не ватман, а ветку! Сама же бросишь её в костёр, и она сгорит.

– Не буду скручивать в трубочку. Сложу тетрадкой.

– И Осколок превратит его в кусок берёсты, которую ты пустишь на растопку.

– Не буду жечь костёр.

– Сонь… Нам не просчитать всех вариантов.

– Думаешь, Осколок живой, если так активно защищается?

– Он скорее делает это на автомате, как… Ну, механизм, что ли. Точнее, компьютерная программа.

– Программа, моделирующая искусственную реальность?

– Только не говори, что наслушалась Землякова и мечтаешь поторговаться с Осколком насчёт своего персонального рая.

– Не говорю. А другие знают про Найтингейла, про дневник Ямамото?

– Нет.

– Вадим вообще считает, что тут виновата инфекция.

– Может, Осколок и распространяет поражающую мозг инфекцию… И если бы Вадим отправился с тобой, мы бы ему всё рассказали, но, кстати, хорошо, что ты пойдёшь одна.

– Почему?

– Людей легко стравить. Вот отнесёшь Вадиму кружку кофе, пока он утречком рубит дрова, а ему покажется, что ты медведь. Ты говоришь: «Кофейку?» – а он слышит медвежий рёв и с испугу бьёт тебя топором.

– С тобой так и было?

– Сонь… Я только хочу, чтобы ты поняла. В реальном мире путь до маяка простой. Правда, дороги там нет, но путь всё равно простой. Не жди землетрясения, оползня, цунами, орды медведей и диких кабанов, а если не справляешься с тревогой и в голову лезут всякие мысли, закрой глаза и, как говорит Земляков, дыши животом.

– Это как?

– Вот у Землякова и спроси.

Дни потянулись утомительные, но по-своему счастливые. Паша заставлял Соню по памяти рисовать карту западного побережья Тонино-Анивского полуострова, устраивал экзамены на знание истории «Анивы» и требовал с точностью до этажа указывать расположение основных технических помещений. Чем больше Соня знала об «Аниве», тем меньше было шансов, что насланный Осколком морок одурачит и заведёт в какой-нибудь иллюзорный лабиринт. По крайней мере, Паша в это верил. Соня не спорила. Вечером, устроившись на кровати, повторяла, что в тысяча девятьсот тридцать седьмом году под руководством инженера Миуры Синобу шестьдесят японских рабочих сре́зали верхушку Сивучьей скалы, забетонировали срез и заложили основу будущего маяка.

Разместиться на крохотном острове, лишённом причала и полноценного укрытия, рабочие не могли. Они жили на берегу залива и там же хранили строительные материалы, которые им поставлял гидрографический пароход. Строить маяк приходилось под порывами ветра и брызгами накатывающих волн, но уже два года спустя с его полосатой чёрно-белой башни сорвался трубный глас туманного сигнала, и Япония официально объявила о введении в эксплуатацию «Нака-Сиретоко-мисаки». Соня не представляла, как эти даты или, например, тот факт, что в советское время на седьмом этаже располагался водонапорный бак, поможет укротить Осколок, но Паша упрямо вкладывал в неё всё, что знал об «Аниве».

– Ну вот представь. Поднимаешься ты по винтовой лестнице, толкаешь дверь на седьмом этаже, видишь длинный коридор вроде коридора на втором этаже и сразу понимаешь, что тебя дурачат, потому что дверь должна выводить в тесную кубовую комнату – и никаких коридоров!

– Зачем мне седьмой этаж? Ты же говоришь, Осколок почти наверняка спрятан в основании маяка.

– Мы не знаем, как туда попасть.

– То есть дверь в подвальную комнату может открываться на седьмом этаже?

– Вряд ли. Но не удивлюсь, если тебе придётся побегать по всем этажам.

Вздохнув, Соня перешла к году, когда на «Аниву» привезли шведский наутофон. Советские маячники включали его в туман, и он издавал звуковой сигнал длительностью две секунды, молчал пять секунд, опять издавал двухсекундный сигнал и затихал уже на двадцать две секунды, после чего весь цикл повторялся.

– Хорошо, – похвалил Паша. – И где крепился излучатель наутофона?

– На крыше единственного балкончика, а попадали на балкончик через кубовую комнату на седьмом этаже.

– Отлично! – наклонившись, Паша поцеловал Соню.

Поцелуй в их импровизированном университете означал твёрдую пятёрку. Соня обхватила Пашу и не отпускала, пока не насладилась своей оценкой сполна. Сдавать устные экзамены на кровати, положив голову на колени очаровательному экзаменатору, ей нравилось. Зачёты по физкультуре приносили куда меньше радости. Паша по утрам выгонял Соню на пробежку. Не удовлетворившись этим, набрасывал на Соню рюкзак с походным снаряжением, недельным запасом продуктов и отправлял ходить вверх-вниз по лестнице трёхэтажной гостиницы «Сиретоко» – самого высокого здания в Новикове, – но тут уж Соня взбунтовалась. Заявила, что с таким грузом на плечах не осилит даже подъём на южную сопку. Напомнила, что её ждёт асфальтированная трасса, и сторговалась на хозяйственную сумку-тележку. Предпочла бы позаимствовать электрокар туристического центра, но Паша вновь сказал, что по дороге нужно передвигаться пешком.

– Никаких электрокаров.

– А велосипед?

– Нет. Избегай всего, порождённого мороком. Так больше шансов, что Осколок тебя не заметит. Я даже на дорогу не выходил. Шёл через лес, по хребту.

– В лесу я и без иллюзий потеряюсь. Вот зайду за первые деревья – и потеряюсь. И кстати, ты не объяснил, что делать, когда я найду Осколок.

– Я и сам не знаю. Но всё необходимое должно быть в тайной комнате.

– Ртуть? Думаешь, японцы хранили Осколок в чаше, заполненной ртутью? Почему он вообще молчал столько лет, а сейчас пробудился? Ртуть могла испариться? Или кто-то случайно достал Осколок из чаши? Или нарочно сломал защитные механизмы? Но кто? Тюрин? Он опередил «Изиду»? И почему Осколок раньше не накрывал мороком десятки километров вокруг себя, ведь китобои Найтингейла…

Паша изменился. Его щёки побледнели. Под глазами обозначились тёмные мешки. Нос и уши отчасти утратили привычную форму. Зачёсанные кверху волосы удлинились и посветлели. Паша превращался в чужака, Соне совершенно не знакомого. Запаниковав, она поторопилась разбить тишину. Не нашла слов. Просто рассмеялась. Смеялась громко, в голос. От хохота рвалась грудь, слезились глаза. Наконец Паша улыбнулся. Подхватил её смех. Соня зажмурилась. Обняла Пашу до того порывисто и крепко, что он от неожиданности вскрикнул. Смех оборвался.

– Морок шутит свои шутки? – мягко промолвил Паша. – Заставляет тараканов в твоей голове ходить ходуном? Он умеет. И с каждым днём у него всё больше власти. Я тоже вижу всякое.

– Например? – прошептала Соня.

– Иногда не могу отличить тебя от Лысой башки. Просыпаюсь, и вижу, что в твоей ночнушке – шестидесятилетний мужик со сморщенной щетинистой головой.

– И что ты делаешь? – хмыкнула Соня.

– Целую тебя.

– То есть Лысую башку?

– Когда я касаюсь твоих губ, ты опять становишься собой. Зря я это рассказал.

– Почему?

– Однажды ты найдёшь повод на меня обидеться. Попросишь Башку надеть ночнушку и лечь вместо тебя в кровать, а утром…

– Фу! – Соня отпрянула от Паши.

Убедилась, что он прежний. Щёки румяные. Волосы тёмные. Уши не торчат. И никаких мешков под глазами.

– Ты тут относительно недавно. Это повышает твои шансы. Но в одном ты права. Вопросов у нас хватает. А Тюрин… Профессор опасен. Если он вообще существует. Шустов говорил, что с ним и раньше было много странностей. Я знаю, что он за нами наблюдает. И стараюсь игнорировать. Даже не смотрю в его сторону.

Соня сполоснулась после пробежки, и они с Пашей отправились в «Хозяюшку». Купили тележку с оранжевой полиэстеровой сумкой, металлическим каркасом и внушительными пластиковыми колёсами, будто пересаженными с садовой тачки. Нагрузили её консервными банками и сразу испытали на проезжей части перед магазином. Наблюдая, как Паша правой рукой переставляет трость, а левой тянет за собой ручку хозяйственной тележки, Соня не сдержала улыбки. Жаловалась, что устаёт от тренировок, ворчала, что ей трудно запомнить десятки впадающих в залив Анива рек, но в действительности радовалась затянувшейся подготовке к походу, ведь они с Пашей постоянно были вместе.

Почувствовав, что он хочет посидеть один, Соня уходила из квартиры. Гуляла по Новикову. Спускалась к туристическим домикам, заглядывала на спектакль в сельский клуб «Шахтёр». Помогала Вадиму проводить эксперименты. Считала их чем-то вроде детской дворовой игры, но в точности выполняла все указания.

Вадим заверил Соню, что если долго не моргать, а потом обернуться, то можно заметить швы морока. У Вадима толком не получилось объяснить, о каких швах идёт речь, однако он старался «зацепить» их и при должном везении «разорвать пространство на отдельно взятом участке». Они с Соней вытаращили раскрасневшиеся глаза, чем смутили обычно невозмутимых бескишечников. Когда боль стала невыносимой, резко обернулись. Никаких «швов» не поймали и пошли на Горную.

Пашино предсказание сбылось. Морок вырвал Федин дом, как вырывают сгнивший зуб, мгновенно заменил его таким же новым, и Горная, открыто улыбнувшись, встретила сиянием безупречной застройки. Вадим кинулся к дому. Бежал решительно, и Соня на мгновение поверила, что он сорвёт с дома иллюзию благоустройства, прорежет оштукатуренную стену, как бумажную ширму, но Вадим с неприятным костяным звуком стукнулся о стену и рухнул в цветочную клумбу. Оправившись, тут же переключился на следующий эксперимент.

Однажды попробовал воспользоваться тем, что морок ошибочно принимает твою личную особенность за пример типичного поведения живых людей и автоматически распространяет на бескишечников. Поделился с дюжиной наугад выбранных прохожих, что горничные в «Копытном луге» застилают его кровать на двоих и укладывают под второе одеяло переодетого в пижаму манекена, чтобы Вадиму по утрам, проснувшись, не чувствовать себя одиноким. К следующей дюжине пристал с вопросом, часто ли они спят с манекенами. Прохожие лишь смущённо улыбнулись в ответ.

Вадим ещё с полчаса твердил бескишечникам о своей необычной привычке. Предложил Соне на рассвете устроить забег по квартирам Новикова – врываться в чужие спальни и смотреть, нет ли у кого в кровати манекена, – но Соня сказала, что по утрам заучивает карту.

– Ты точно пойдёшь на маяк? – спросил Вадим.

– Не хочешь со мной?

– Нет.

– Боишься эпицентра?

– Меня выворачивает от одной мысли к нему приблизиться. Вот как подумаю, внутри всё скручивается в узел. Инстинкт кричит: «Не ходи туда! Не ходи! Если пойдёшь, не вернёшься!» Я привык доверять инстинкту.

– Может, маяк так защищается? Нарочно внушает страх, потому что боится живых?

– Ох, не знаю…

Соня с Вадимом гуляли до позднего вечера, потом расходились по домам, а на следующий день или через день встречались опять. Вадим нарочно экспериментировал поближе к сорок второму дому, чтобы Соне его не искать, и каждый раз сочинял что-нибудь новое. Обнимал прохожих и кричал, что они дружат чуть ли не с детства – безуспешно внушал им ложные воспоминания. Рисовал на стенах простенькие предметы и смотрел на них под разными углами, жмурился, прикрывал то левый, то правый глаз – безрезультатно ждал, что предмет обретёт физическую оболочку и выпадет из рисунка. Иногда после экспериментов вёл Соню ужинать на ферму. Соня занимала красное кресло во главе стола, спрашивала, почему её продолжают принимать как почётного гостя. Быкша и Земляков отвечали, что каминное кресло всегда принадлежало ей и, собственно, появилось в «Копытном луге» по её просьбе.

Зал отчасти осиротел. Соня гадала, как Феде живётся среди айнов. Теперь по левую руку от неё сидел только Ваня-Башка. Соне казалось, что за столом не хватает кого-то ещё. Она всматривалась в лица постояльцев, но убеждала себя, что среди них недостаёт лишь Феди. Словно пытаясь восполнить его отсутствие, к столу с галереи спускался мальчик, которого Соня раньше считала сыном Вани-Башки. Нет, Ваня-Башка не обманул, мальчик действительно был его сыном, но в то же время был сыном Быкши, Землякова, Вадима и обеих Людмил. Постояльцы «Копытного луга» заботились о нём, давали ему какое-то своё имя. Соня называла мальчика Павлушей. Спустившись с галереи, он перед ужином обходил стол, поочерёдно становясь Игорьком, Димкой, Борькой, Павлушей и Славкой. Добравшись до близняшек, становился просто сынулей и запрыгивал к ним на колени. Сворачивался на массивных ногах, обтянутых твидовой юбкой, и напоминал то ли плюшевого оленёнка, то ли молоденького тойтерьера.

Близняшки заметно увеличились в размерах. Они больше не помещались на одном диване, и мутноглазый обслуживающий персонал поставил рядом второй, а блюда им вывозил на отдельной тележке с громадными тарелками, содержимого которых хватило бы на всех прочих постояльцев вместе взятых. Соня поглядывала на башнеподобные каблуки Людмил, тяжёлые гроздья янтарных бус и громоздкие гнёзда причёсок, теперь почти достающих до кованой люстры обеденного зала. Следила, как Ваня-Башка уплетает принесённый из дома яблочный пирог, как Вадим задумчиво ковыряет томлёную, приправленную лесными ягодами и шалфеем оленину, и слушала их праздные разговоры.

Земляков на днях рассказал, как, истосковавшись по музыке, заскочил в сельский клуб. Разогнал актёров и зрителей очередного спектакля, уселся за фортепьяно, схватил нотные тетради и обнаружил, что они чересчур трудны. Прежде справлялся со сложнейшими сочинениями Шопена, а тут спасовал перед детским вальсом из тех, что в Новикове давали в начальных классах музыкальной школы. Озаглавленный «Вальсом лесной феи», он больше напоминал «Вальс смерти». Земляков запутался в многоэтажных нотных станах, аккордах на одиннадцать ступеней и бесконечных сменах темпа, порой обозначенных не обычными престо или адажио, а нелепыми «со скоростью полёта шмеля» или «представляя, как распускаются пионы под лучами утреннего солнца». Когда Земляков отловил на улице и посадил за фортепьяно молоденькую пианистку клуба, она справилась с нотами без затруднений, и вальс прозвучал настолько волшебно, что Земляков подумывал перетащить и пианистку, и фортепьяно сюда, в «Копытный луг».

– Ты с дуба рухнул?! – проревел Быкша и стукнул кулаком по столешнице.

Они с Земляковым малость поругались, потом Соня попросила Землякова вернуться к обсуждению головного мозга. Не предполагала, что невинная просьба во многом ускорит её отбытие на маяк.

Поначалу всё шло хорошо. Земляков размахивал руками, хлопал подтяжками и увлечённо говорил, что даже самое цельное переживание похоже на лего-крепость. Мозг по первому требованию собирает её, ждёт, когда ты наиграешься, чтобы опять разобрать, вернуть детали на склад и аккуратно распределить по коробкам.

– Причём на стеллажах нет коробок «Крепость номер один», «Номер два», «Номер три», – пояснил Земляков. – Там коробки «Закруглённые синие кирпичи размером один на шесть» или «Чёрный соединительный штифт с осью». То есть детали, если нужно, идут на возведение разных крепостей. В нашей мозговой мастерской все ингредиенты восприятия хранятся отдельно, без привязки к конкретным объектам. Понимаешь?

– Не совсем, – призналась Соня.

– Ну, смотри. Ты сидишь за столом и смакуешь… Что ты там смакуешь?

– Харумаки с фалангой краба, кунжутным семенем и овощами, – за растерявшуюся Соню ответил Быкша.

– Отличный выбор! – кивнул Земляков.

– Я ничего не выбирала.

– Неважно. Важно, что ты смакуешь харумаки, и тут в зал – о, несчастье! – заходит Вадим.

– Можно, зайдёт кто-нибудь другой? – поинтересовался Вадим.

– Вот и я каждый раз задаю себе этот вопрос! – Земляков закатил глаза и театрально отбросил со лба пряди чёрных волос. – Но уж как есть. Зашёл Вадим, и в многоэтажном здании твоего, Соня, мозга начинается страшная суета. Одна контора обрабатывает поступающую от глаз визуальную информацию и относит в контору, где делают предварительный вывод, что в зал вошёл человек. Не корова. Не обезьяна. Человек. Хотя насчёт обезьяны могут возникнуть определённые сомнения. Но нет. Всё-таки человек.

Быкша хохотнул и выжидательно посмотрел на Вадима.

– Между тем отдельная контора занимается распознанием лица. Распознав, передаёт полученные данные в контору идентификации. Полученное лицо сравнивается со всеми хранящимися в памяти лицами, и наконец загорается оповещение, что лицо вошедшего человека принадлежит человеку по имени Вадим. Думаешь, всё? Как бы не так! Имя Вадима летит по архивам мозга, и постепенно всплывает связанная с ним фактическая информация. Он живёт в пятом номере. Втайне таскает к себе манекенов и вытворяет с ними бог знает что. Утверждает, что женат, хотя забыл имя жены, а ещё любит для забавы спичками прижигать себе пальцы. Думаешь, теперь-то уж всё?

Вряд ли Земляков ждал ответа, но Соня на всякий случай пожала плечами.

– Нет! Дальше только интереснее. Мозг обращается к миндалевидному телу, чтобы узнать, какие базовые чувства у тебя вызывает этот любитель манекенов. Загорается табличка: «Отвращение». Слишком обобщённый ответ, не правда ли? Отвращение бывает разным. Поэтому из контор лобных долей приходит пояснение, что речь идёт о банальной гадливости. Вадим бывает чудесным малым, но частенько портит вечер. Твой опыт подсказывает, что лучше держаться от него подальше.

– Что-то ещё? – хмуро спросил Вадим.

– Да! Информация из миндалевидного тела поступает в гипоталамус, где, исходя из полученных данных, вносятся поправки в работу нервной системы. Например, отдаётся команда надпочечникам экстренно увеличить выработку адреналина, чтобы ты, Соня, молниеносно отреагировала на появление столь неприятного субъекта: вскочила из-за стола и умчалась куда подальше.

– А что там с лего?

– Считай, что в данном случае твоё отношение к Вадиму – это лего-крепость. В её основе лежат кирпичики гадливости, но не персональной гадливости, нет. Точно такие кирпичики используются, например, когда ты собираешь конструктор своего отношения к ворвавшемуся в комнату шелудивому псу или… Сама назови, что ещё у тебя вызывает гадливость.

– Вадим у меня гадливости не вызывает.

– Да я для примера. Главное, пойми, твой мозг не хранит персональную ненависть. Или любовь. Чувства хранятся отдельно и лишь достаются со склада в нужный момент, чтобы ты испытала их к чему-то конкретному. Ничто не помешает тебе однажды почувствовать ко мне в точности ту же любовь, которую ты сейчас испытываешь к Паше.

– Вот змеюка! – рассмеялся Быкша.

– Невероятно! – выдохнул Вадим.

– Что? – удивился Земляков. – Только не говори, что наконец прочувствовал прелесть…

– Ты знаешь это, – перебил Вадим, – и продолжаешь говорить, что в захватившей нас иллюзии нет ничего плохого?!

– А что тебя смущает?

– Морок способен всё переиначить! Разрушить связи в нашем мозге, установить новые. Может, ты никогда не любил крабовые фаланги с кунжутным семенем, тебя от них выворачивало, а теперь ты ими наслаждаешься.

– И что? Главное, что наслаждаюсь.

– Ладно с ними, с фалангами. Может, ты раньше считал, что нельзя вслух издеваться над людьми, а сейчас получаешь удовольствие, глядя, как они страдают.

– Главное, что получаю.

– Но это уже не ты! Те утраченные связи и делали тебя тобой!

– Их суть определял опыт, подсказывавший мне, как выжить. Я пренебрегал крабовыми фалангами, потому что у меня была аллергия на морепродукты. Вслух не высмеивал чужие слабости, чтобы…

– …не отхватить кулаком по морде! – отозвался Быкша.

– Да хоть бы так, – согласился Земляков. – Но теперь мы в иллюзии! Тут нет аллергии. Драка не приведёт в тюрьму или больницу. Я расслабляюсь, и меня совершенно не интересует, радоваться крабовым фалангам или свиной отбивной – главное, радоваться. Ей богу, Вадя, не понимаю, чем тебя так привлекает реальный мир, когда…

– Свободой! – повысил голос Вадим.

– Свободой? – поморщился Земляков. – Господь с тобой, Вадим Иванович. О чём ты?

– О свободе быть собой. И делать свой независимый выбор.

– Вадим Иванович… – Земляков разочарованно качнул головой. – Я тебя умоляю… Люди тяготятся необходимостью выбирать. Свобода выбора не приносит счастья, она нужна лишь для того, чтобы защитить себя от произвола. Возьми хоть политику. Думаешь, заштатному программисту, мёрзнущему под офисным кондиционером и ждущему двухнедельного отпуска, чтобы слетать с семьёй в какой-нибудь… Геленджик, хочется ходить на выборы? Да не нужны ему ни президенты, ни их предвыборные речи, но даже заштатный программист иногда понимает, что любой прогрессивный политик со временем может озвереть и, например, затеять бессмысленную бойню, вот и тащится на выборы каждые сколько там лет, и это его бремя! Людям не нужна свобода. Людям нужен Бог. Всемогущий справедливый Бог. Когда он придёт, они с радостью отдадут ему свободу и тогда освободятся по-настоящему.

– И ты считаешь, что власть над нашим мозгом захватил такой справедливый Бог? – с отвращением промолвил Вадим. Точнее, с гадливостью. – Веришь в его предвыборную речь с обещанием открыть врата персонального рая?

– Пока что нет повода думать иначе. А разве тебе здесь плохо? Мошенники из службы безопасности очередного банка по десять раз на дню не звонят. Зубы не болят, ногти не врастают, лишний вес не накапливается. Из университета не отчисляют, таксисты не обсчитывают. Из военкомата не присылают повесток, полиция наркотики не подбрасывает, а в квартиру к родным не вламываются судебные приставы с электрошокером и перцовым баллончиком наперевес.

– Вот в чём твоё счастье.

– Это его основа! Оно держится на банальном человеческом благосостоянии. Если бы мог, я накрыл бы мороком всю планету! Я не жадный. Известно ли тебе, что и без войн, убийств и прочей чернухи все-все люди полнокровного счастья не обретут? Даже если мы вдруг займёмся честным распределением ресурсов, их банально не хватит! Чтобы обеспечить каждому из восьми миллиардов землян благосостояние, сейчас доступное, например, жителям Люксембурга, потребуются ресурсы девяти таких планет, как Земля!

– При чём тут Люксембург?

– При том, что в Люксембурге живут хорошо, и в реальном мире нам так не жить. И чем плоха виртуальная реальность? Чем плох морок?

– Почему же ты не отдаёшься ему до конца? Сам говоришь: Новиково – зал ожидания. И чего ты ждёшь?

– Всему своё время, – дёрнул плечами Земляков.

– А я знаю почему. – Вадим встал из-за стола. – Потому что боишься. Боишься, что и твой расчудесный Бог однажды превратится в озверевшего вампира. Высосет из тебя все соки и выбросит. Никто не убедит меня в обратном! И добровольно от свободы я отказываться не собираюсь. И другим лишить меня свободы не позволю.

– Вадя, Вадя. – Земляков примирительно поднял руки. – Ты слишком много думаешь о будущем. Будь в моменте! Иначе никогда не научишься правильно выдерживать чувства.

– Иди ты… знаешь куда?

– И куда же?

Вадим отпихнул стул – тот тяжело грохнулся на ковёр – и выскочил из обеденного зала. В прихожей хлопнул входной дверью.

– Бельчонок не в духе, – поглаживая Павлушу, промолвила одна из Людмил.

– Ты, цветочек, зря его раздухарил, – отозвалась вторая. – Как бы он не наделал глупостей.

– Не наделает.

Земляков принялся за говяжьи котлеты со свежей кимчи и пророщенной соей.

– Перебесится и вернётся, – кивнул Быкша.

Вечером следующего дня Соня искала Вадима по всему Новикову, затем отправилась на ферму и обнаружила, что стул Вадима пустует. Никогда прежде не заходила в его номер на первом этаже «Копытного луга», а сейчас с опаской открыла дверь и увидела наглухо застеленную кровать. Побаивалась встретить манекенов, однако ни манекенов, ни вещей не нашла. Номер пустовал. За ужином Соня осторожно спросила о Вадиме.

– Не переживай, красавица! – улыбнулся Земляков. – В Вадиме Ивановиче заговорили его неандертальские предки.

– О чём вы?

– Очень просто! Ведь тебе известно, что представители нашего вида иногда, скажем так, заводили романтические отношения с неандертальцами, если подобные отношения хоть в какой-то мере допустимо назвать романтическими?

– Ближе к делу! – развеселился Быкша.

– О, – Земляков прильнул к столешнице и прошептал Соне: – Удивительно, но Борис Николаевич всегда возбуждается, когда всплывает что-то романтическое. В душе он личность утончённая, хотя успешно скрывает это под своим грузным телом.

– Сейчас моё грузное тело обрушится на твою болтливую бо́шку, как…

Не подобрав сравнения и почувствовав, что уступает в обмене колкостями, Быкша ограничился тем, что с удвоенной силой стукнул кулаком по столу.

– Я лишь хочу сказать, – продолжил Земляков, – что неандертальцы оставили ощутимый след в нашем геноме. Их ДНК помогает бороться с некоторыми вирусами, влияет на цвет глаз, усиливает никотиновую зависимость. А ещё! А ещё их гены напрямую связаны с тем, что мы впадаем в депрессию. Когда мы покидаем все зоны роста, сутки напролёт валяемся в кровати и не в силах даже лечь в направлении чего-либо, это в нас говорит кровь нашего неандертальского предка. В такие дни мы сами становимся немножко неандертальцами.

– Только Вадим в кровати не валяется, – хмыкнул Быкша. – Шельмец стащил у меня гладкоствольную «Сайгу».

– Зачем? – спросила Соня.

– А я почём знаю?! Он и патроны с картечью прихватил. Судя по калибру, пошёл на кабана. Но я не жалуюсь! Бог с ним. Пусть постреляет малость.

Быкша заговорил про охоту на медведей, которые раньше в окрестностях Новикова попадались «худые, как твой лашпак», а теперь пошли дородные, свирепые, «такого завалить – одно удовольствие», – и Соня загрустила. Слово «лашпак» впервые услышала от Феди. Федя… Вроде бы с ходу назвала имя, но засомневалась, так ли его звали. Он носил тельняшку и, кажется, ходил на костылях. Да, на костылях. А вот лица Соня не вспомнила. И всё-таки того мужчину в тельняшке звали как-то иначе. Или он носил обычную полосатую рубашку?

Соня не хотела забывать постояльцев «Копытного луга», но легко отдала бы их забвению, а с ними – всех, кого знала за пределами морока, если бы взамен ей пообещали, что она больше не расстанется с Пашей. Украдкой плакала при мысли о скорой разлуке. Иногда нарочно заваливала экзамен по истории «Анивы». Писала неправильные позывной и волну её радиомаяка, путалась в помещениях разных этажей, датой гибели маячников – начальника и старшего техника – указывала двадцать первое октября, хотя знала, что они погибли в апреле. Лишала себя поощрительного поцелуя, но, отправленная на пересдачу, радовалась, что далека от закрытия придуманной сессии. Угадывала, что Паша втайне радуется этому ничуть не меньше.

Притворно возмущалась, когда он подрисовывал на карте Тонино-Анивского полуострова сердечки, и грозилась доложить о его поведении в деканат. Спорила, кто больше подойдёт на роль декана, Быкша или Людмила, назначала ректором Лысую башку и, смеясь, падала с Пашей на кровать. Они мяли под собой конспекты, экзаменационные листки и отчётные экземпляры карт. Затихнув, слушали дыхание друг друга. Соня чувствовала, что Паша готов открыться, рассказать о мучившей его грусти там, в реальном мире, заодно поделиться чем-то важным, не дававшим ему покоя здесь, в мире иллюзорном, но Паша молчал и порой до того порывисто обнимал Соню, что делал ей больно. Забывал о раненой ноге и явно делал больно себе. Торопливо и жадно целовал плечи, руки, каждый палец в отдельности, тёрся щекой о Сонин живот, обхватывал колени, словно прощался и хотел напоследок запомнить её всю, в мельчайших деталях. Соня теряла контроль над собственным телом, не ощущала его границ. Оно истончалось, и Соня обволакивала Пашу пеленой лёгкого тумана. Переставала быть человеком, становилась воплощённой идеей любви к нему, да и любви вообще в её чистом виде.

Успокоившись, Паша уходил на балкон. Соня его не тревожила. Гуляла в одиночестве по окраинам Новикова, потом они возвращались к истории маяка. Так всё и было тем вечером, когда Соня после прогулки опустилась на кровать и начала беспечно рассказывать о забетонированном участке Сивучьей скалы. Японцы подняли его на высоту семи с половиной метров над уровнем моря и заложили подвальный этаж с тремя резервуарами. В двух больших советские маячники держали дизельное топливо и пресную воду, а в маленьком хранили запас овощей.

– В основании маяка японцы предположительно устроили и тайную комнату для Осиного гнезда, – прилежно отчиталась Соня. – По сути, получился четвёртый резервуар. Доступ к нему открывался через потайной лаз, о существовании которого…

Дверь в квартиру распахнулась, ударилась о стену коридора. Послышались торопливые, отчасти приглушённые ковром шаги. В спальню ворвался Ваня-Башка. Он что-то бормотал, безудержно жестикулировал. Сбивался то на плач, то на крик. Соня улавливала отдельные слова, но не могла понять, чем Ваня-Башка взволнован и что пытается до неё с Пашей донести. Его подвижное морщинистое лицо одновременно выражало все доступные ему эмоции.

Паша схватил трость. Вскочил с кровати. Что-то сказал Ване-Башке. Соня опять ничего не разобрала, хотя Паша, в отличие от Вани, говорил без надрыва.

– Что случилось?

Соня осознала, что не разбирает даже собственных слов.

– Что случилось? – медленно повторила она.

Слова прозвучали чуть более разборчиво.

– Что слу-чи-лось? – спросила по слогам.

Ваня-Башка ушёл из спальни.

– Что-о-ослу-у-учи-и-ило-ось? – растянула каждую гласную.

Паша схватил Соню за плечи. Начал говорить. Соня перевела взгляд на его губы и по ним прочитала, что Паша собирается на ферму, где Вадим в кого-то выстрелил из карабина Быкши. В самого́ Быкшу. Или в Землякова. Или сразу в обоих.

– Я с тобой! – кивнула Соня.

Слова наконец сделались понятными.

– Нет, – ответил Паша.

– Почему?

– Ты должна немедленно отправиться на маяк.

– Сейчас?!

– Уходи, пока не поздно. Мы и так затянули. Больше нельзя терять ни минуты.

– Но…

– Всё готово. Тележка внизу. Ты знаешь, куда идти. Просто уходи. И не оглядывайся.