Соня была совсем маленькой, когда люди из Новикова убили её маму. Незадолго до рассвета они причалили к скале, осторожно поднялись на маяк и застали маму врасплох. Одновременно выстрелили ей в спину. Мамин предсмертный стон разбудил Соню. Увидев на пороге Быкшу, она бросилась в смежное помещение. Поняла, что убежать не сумеет, и решила спрятаться в тайной комнате, о существовании которой люди давно забыли. У выхода на винтовую лестницу её встретил Земляков. Соня юркнула ему под ноги, затем почувствовала, как на шее затягивается кожаная петля. Соню опрокинуло навзничь. Она ударилась о бетонные ступени и потеряла сознание.

Воспоминания о тех событиях истёрлись, но Соню по ночам изредка будил далёкий стон. Проснувшись, она плакала и торопилась в объятия Людмилы, своей новой мамы. В посёлке у неё появилось много новых мам и пап. Они жили одной счастливой семьёй, и каждый дал ей отдельное имя. Федя, стоявший на здоровых ногах, назвал Олей. Ким, жизнерадостный и бодрый, назвал Светой. Быкша – Ксюшей. Вадим – Настей. Соне было трудно запомнить все имена, но она безошибочно откликалась, больше ориентируясь на нежность в голосе того, кто подзывает. Родители развлекали Соню сказками, сытно кормили. Когда она подросла, связали, подпилили зубы и заперли в клетке. Соня кричала от боли в спиленных зубах. В ответ родители обещали, что скоро она обретёт истинную свободу и шагнёт далеко за пределы любых клеток. В их голосах по-прежнему угадывалась забота, и Соня притихла, но однажды зимним вечером ей на шею набросили четыре кожаные петли.

Соню вывели из клетки. Быкша, Федя, Ким и Земляков натянули ремни в разные стороны, сдавили шею так, что не удавалось толком сглотнуть, затем заставили опуститься на четвереньки. Привязали ремни к деревянным кольям, усилили их натяжение и окончательно прижали Соню к заледеневшей земле. Она наблюдала, как в полумраке новиковские женщины, нарядившись в платья из птичьих перьев, ходят вокруг неё по утоптанному снегу, поют однообразные гортанные песни. Людмила украсила Соню соломенным поясом, на ухо прошептала что-то успокаивающее. Женщины теперь истошно выли «иу-оу́», резко приседали с ухающим криком «им», делали шаг и повторяли истошное «иу-оу́». «Им» звучало всё более глухо, утробно. Голоса оборвались. Людмила водрузила на Соню венец из берёзового лыка, и мужчины, сняв ремни с кольев, позволили ей подняться на ноги.

Быкша распорядился прицепить ремни к высокому столбу. Соня рычала, металась из стороны в сторону на длину, отмеренную ремнями, и рыла под собой мёрзлую землю. При свете зажжённых костров видела, как Быкша, Федя, Ким и другие мужчины поднимают луки со стрелами на натянутой тетиве. Каждый вслух произносил её имя. Ксюша. Оля. Света. Надя. Вера. И спускал тетиву. Соня продолжала метаться, а потом замерла. Стрелы летели с тупыми наконечниками и совсем не ранили. Соня догадалась, что родители играют с ней в нелепую взрослую игру. Повела головой. Поймала взгляд Людмилы. Прочла в её глазах подтверждение своей догадке и приготовилась играть дальше. Счастливая, вытянулась во весь рост и тут ощутила, как с кратким хлёстким звуком в правый бок впилась настоящая стрела.

Острый наконечник проник глубоко, но почему-то не причинил боли. Соня растерянно посмотрела на его куцее оперение. Следом в левый бок с неизменно хлёстким звуком впилась вторая стрела. Соню сдавило в тесных объятиях. Она покачнулась. Не найдя опоры, осела на подкосившихся ногах и очень удивилась. Хотела позвать маму. Настоящую маму. Ту, что когда-то учила ловить проплывающую у Сивучьей скалы рыбу. Постаралась поглубже вдохнуть, но вздрогнула от обжигающей боли в груди. Запрокинула голову. Венец из берёзового лыка упал. И третья стрела хлопнула Соне прямиком в приоткрытый рот, как в рот иногда залетает обезумевший по весне и пойманный вдохом слепень. Соня поморщилась и попыталась сглотнуть, чтобы избавиться от неприятного чувства в горле, но сглотнуть не получилось.

Жжение растеклось по телу. Соня с недоумением посмотрела на звёздное небо. Не поняла, почему вдруг упала на спину. Услышала протяжный стон. Осознала, что стон поднимается из её собственной груди. Мгновением позже на Соню навалились родители. Они плакали навзрыд, обнимали, стонали ей в тон и причитали, прижимались лицами к её окровавленному лицу и просили рассказать создателю о том, какую праведную жизнь ведут. Отблески костров притихли. Сияние звёзд усилилось. Их становилось больше. Они проступали из тёмных промежутков неба. Созвездия сливались в единый световой поток. Тьма ушла, сменившись беспредельным ослепляющим сияньем.

– Ты в порядке? – Паша разбудил Соню. – Эй! Ты чего?

– Они просили… Они просили передать, что ведут праведную жизнь и просят об одном. Пощади их. Убереги от забвения.

Соня обмякла, опять задремала. Паша колючей щетинистой щекой прижался к её заплаканному лицу, заставил окончательно проснуться и пересказать сон.

– Кто-то слишком много общается с Федей, – промолвил Паша.

– Там были и другие.

– Да, но только Федя мечтает побывать на медвежьем празднике. Хотя сомневаюсь, что его удовлетворит роль жертвенного медведя. Он скорее согласится на роль старейшины. Первый полезет отпить кровь из священного сосуда.

– Значит, они… Когда я умерла, они выпили мою кровь?

– Сейчас я выпью твою кровь!

Паша навалился на Соню и придавил ей руки. Покусывал в шею, рычал, сбивался на смех, потом больше целовал, чем кусал, и Соня поддалась его игривости.

– Не знаю, как ты, – с улыбкой заявил Паша, – а я собираюсь на кухню.

– И чем же там займёшься?

– Буду смотреть, как ты жаришь яичницу!

– Вот как?!

Пришёл черёд Сони наброситься на Пашу. Они ещё с минуту возились в кровати, затем Соня задела его больную ногу и вспомнила, что нужно сделать перевязку. После перевязки взялась приготовить яичницу с беконом. На кухне смеялась, пока Паша вёл носом и восторгался её кулинарными способностями. Предпочла забыть, что ночью он опять озлобился – пинками прогнал с танцплощадки почтальона и сопровождавших его мужчин в чёрных кожаных куртках. Порвав выроненные почтальоном листки, грубо потянул Соню на очередной танец. Не позволял себе полностью расслабиться, словно нарочно сопротивлялся счастью, искал в нём подвох или боялся, что, поддавшись ему, станет уязвимым. После разговора с постояльцами «Копытного луга» Соня поняла, что мысль об иллюзорности окружающего мира не покидает Пашу, хотя вчера, после возвращения Сони, он сразу повёл её на танцплощадку и до появления там почтальона казался искренне счастливым.

– Думаешь, это правда? – перекладывая яичницу на тарелку, спросила Соня.

Паша кивнул. Догадался, о чём она спрашивает.

– И боишься, что…

Паша качнул головой. Не захотел, чтобы Соня закончила вопрос.

– Боишься, что меня здесь на самом деле нет?

Паша опять качнул головой.

– Тогда чего?

– Боюсь того, что случится после поездки на озёра.

– Так, может, не ехать?

– А ты веришь тому, что услышала?

Соня пожала плечами.

– И всё же, – настаивал Паша.

– Я верю в нашу любовь. Если вдруг выяснится, что ты – вот ты, когда сидишь здесь и почему-то не торопишься попробовать мою яичницу, – ненастоящий, для меня ничего не изменится.

– Почему?

– Мне достаточно и того, что моя любовь настоящая.

– А ты…

– Только не надо про химические реакции в височных долях мозга.

– Ну нет, за височными долями это тебе к Землякову.

Когда Паша поставил тарелку в посудомоечную машину, в квартиру зашёл Ваня-Башка и сказал, что к поездке на Голубые озёра всё готово. Он чуть ли не каждый день катался рыбачить и порадовался, что сегодня поедет с компанией. По словам Паши, они могли бы добраться до озёр на туристическом вагончике, но дальше пришлось бы несколько километров идти пешком. Выходя из квартиры, Соня заметила возвратившийся на место глазок. Вчера как-то не обратила на него внимания. Провела ладонью по гладкому деревянному полотну и убедилась, что рабочие не оставили ни швов, ни других следов проведённого ремонта.

Во дворе ждала зелёная «Делика». На её крыше, перетянутые верёвкой, красовались полосатая резиновая лодка, прорезиненные баулы и инвалидная коляска Феди. Сам Федя разместился на заднем ряду. Сиденья среднего ряда заняли Соня и Вадим, а Паша сел вперёд, рядом с Ваней-Башкой, нацепившим детскую панамку с ромашками, которая подчеркнула размеры его непропорционально маленькой головы. Когда «Делика» выехала со двора и свернула направо, в сторону водонапорно-насосной станции, Соня спросила Федю, принимала ли его прабабушка Пахка участие в медвежьем празднике. Федя кивнул.

– А там, где сейчас сорок второй дом?

– Что?

– Конкретно там праздник проводился?

Федя уклончиво ответил, что поселение айнов располагалось не в распадке, а на берегу залива. Они предположительно жили где-то между устьями Чиркова и Новиковки, которую айны называли Яомабэцу, то есть «рекой с рыболовными сетями».

– Но да, праздник могли проводить и в распадке.

Прежде Федя радовался любому поводу заговорить об айнах, а тут быстро сменил тему. Посёлок остался позади. «Делика» покатилась по безупречно гладкому асфальту Угольной улицы, соединявшей Новиково с бывшим разрезом, и Федя сказал, что улица здесь в ширину достигала пятнадцати метров. По ней в три смены курсировали белазы, и посёлок круглые сутки наполнялся гулом их двигателей. Добравшись до порта-ковша, белазы сваливали уголь для дальнейшей отгрузки на грузовые теплоходы. Отправившись на материк, уголь вначале попадал в Читу, где его сжигали, затем в Донецк, где из золы получали столь редкий и ценный германий. Федя продолжал с преувеличенным задором вспоминать, как с другими рабочими разреза ездил по Угольной в капотном автобусе-кавзике, как навстречу им в чёрном облаке пыли неслись гружёные самосвалы, и Соня поняла, что он взволнован.

Когда лес справа от дороги расступился и на противоположном берегу Новиковки заблестели рельсы железной дороги, Федя мгновенно переключился на неё, словно боялся, что Соня воспользуется паузой и опять заговорит об айнах. Заявил, что новиковскую железнодорожную ветку на радость туристам нарочно сделали такой же узкой, какой она была в период губернаторства Карафуто, но вообще Сахалин пару лет назад окончательно перешёл на общероссийскую колею, и вагоны с материка больше не застревали в порту, ожидая, когда их пересадят на более узкую тележку. Не умолкая, рассказал, как на Сахалине при строительстве мостов гибли заключённые, как японцы кремировали их, а прах смешивали с бетоном и заливали в опалубку мостовых опор.

– Интересно, правда? – рассмеялся Федя.

Соня не ответила. Посмотрела на волнистые гряды сопок. Их вершины прятались под габардином хвойных и фланелью берёзовых перелесков, а склоны укрывались пёстрым ситцем вейниковых лугов. Дорогу неизменно сопровождала полноводная, блестящая под солнцем Новиковка, бывшая Ямангава.

Убаюканная плавным движением «Делики», Соня очутилась в музее «Айнумосири», но вместо чёрно-белых Фединых рисунков увидела спрятанные за окошками миниатюрные диорамы новиковского распадка. Вот в густых зарослях неведомых Соне растений идёт утконосый динозавр. Вот, сражённый холодом, он падает и умирает. Растения уступают место льдам, затем, изменившись и приобретя более привычный вид, возвращаются. На берегу Новиковки появляются первые люди и первое стойбище айнов. Айнов сменяют японцы. Они вырубают лес, утрамбовывают земляную дорогу и возводят дощатые дома. На домах появляются флаги, вывески с иероглифами. Посёлок становится шахтёрским, потом превращается в Новиково, приходит в упадок и вымирает, но тут же возрождается – шумит, вздымает в небо чёрные клубы угольной пыли и обрастает новыми домами, чтобы опять зачахнуть и укрыться забвением. Дома и дороги разрушаются. Люди уезжают. Новиково тонет в собственной серости, но, озарённое вспышкой, расцветает и превращается в Новиково, каким его, приехав на пятьсот двадцать первом автобусе, увидела Соня.

Диорамы больше не сменялись и демонстрировали лишь однообразное счастье новиковцев. Соня побежала вдоль стены. Бежала утомительно долго. Запыхалась, выбилась из сил, но добралась до последней диорамы. В отличие от предыдущих она висела не в общем ряду, а на стене тупика, завершавшего экспозицию, и была настолько яркой, что Соня зажмурилась. Протянула руку, почувствовала, как пальцы беспрепятственно проникают в тёплый свет, но тут «Делика» дёрнулась – и Соня очнулась. Ваня-Башка нагнал караван туристов, поутру выехавших на Голубые озёра, и безостановочно сигналил, то и дело вырывался на встречную полосу.

– Почти доехали, – просунувшись между сиденьями, сказал Паша.

– Во-он труба торчит. – Вадим указал на лес. – Это японская электростанция. Она ещё недавно работала.

– Недавно? – переспросила Соня.

– Когда морок накрыл Новиково, труба, как стояла при Карафуто, так и дальше стояла, только электростанцию после войны забросили, а морок взял и вернул туда японцев. Ну то есть бескишечников, но они думали, что обслуживают свой японский карьер, и удивлялись, что к ним приезжают туристы.

– А туристы?

– Думали, что попадают на интерактивную экспозицию, и радовались. Да! Поначалу сбои встречались на каждом шагу. Мы ничего не понимали и не пользовались этим. Теперь поздно. Всё выровнялось. Когда я туда собрался, там уже действительно открылся музей. Я же говорю, морок научился исправлять явные ошибки. Скоро увидишь разрезовский АБК.

– АБК?

– Административно-бытовой комплекс, где Федя работал.

– Работал, – глухо отозвался Федя.

Соня и не заметила, когда и на чём он прервал рассказ о железной дороге.

– Там похожая история, – продолжил Вадим. – Здание абэкашки заброшенное. Двухэтажная бетонная коробка с пустыми помещениями. Штукатурка обвалилась, двери сгнили. Хотя под потолком сохранились всякие рисунки. Ну, космонавты, космические ракеты, рыбацкие лодки. Грузовик едет по горной дороге. Облупленные советские фрески с суровыми ликами передовиков. А в один прекрасный день из Новикова поехали автобусы, и АБК преобразился. Всё будто вернулось на полвека назад. На первом этаже открылась столовая.

– Заработала атээска, – подхватил Федя. – В красном уголке провели собрание. Заработали отдел кадров, лаборатория. В профкоме опять взялись пропесочивать богодулов. В маркшейдерском отделе сели планировать новые вскрышные работы…

– Вот! – кивнул Вадим. – Только озёра не осушились. Спускаться в карьеры и рубить уголь никто не собрался.

– Там и подстанция заработала. И белазы приехали на ремонт.

– Да, приехали. Их ремонтировали, они выбирались на дорогу, разворачивались – и опять на ремонт. Дальше-то некуда. Получился замкнутый мирок из семидесятых.

– Скорее восьмидесятых.

– Потом морок всё подчистил.

– Открылся музей? – улыбнулась Соня.

– Музей Новиковского угольного разреза. Эх… Сейчас бы найти неподчищенный закуток!

– Зачем?

– Чтобы раскачать и усилить! Удобно, когда ошибки собраны в одном месте. Тут ведь, главное, поверить, что тебя окружает морок. Не логикой высчитать, а всем своим существом поверить! Мы сами его порождаем, и он нами пользуется. Видела школьный павильон? Он поначалу тоже возродился! Туда даже директор японской школы пришёл, чтобы прибраться и осмотреть портреты императорской семьи. Если что-то заплесневеет, директор раньше вскрывал себе живот.

– Неправда, – отозвался Федя.

– Да неважно! – отмахнулся Вадим. – Главное, я там экспериментировал. Приходил с весами, бросал камни, лил воду, искал какие-то несоответствия, огрехи. Ничего не нашёл и так разозлился, что жуть! Когда опять сунулся японский директор, я решил ему назло спалить кодекс их императорской нравственности. И знаешь что?

– Что?

– Он не сгорел! Я поймал морок на ошибке! Пространство павильона ещё не устоялось и барахлило. Я привёл Кима, и мы зажигали спички. И вот ты держишь спичку, а она не прогорает! Мы пару коробков разбросали по полу – и морок сломался! Ухоженный павильон превратился в ободранную бетонную будку, то есть стал обычным! Я в него заглядывал, когда приехал в Новиково. Не павильон, а сортир занюханный. Думаю, мы с Кимом только тогда действительно поверили, что нас накрыл морок. Привели Быкшу, Землякова. Вроде бы кто-то ещё был, не помню, но павильон уже стал музеем. И всё. Спички прогорали как обычные. Морок залатал прореху. Я занялся поиском других прорех. Ким помогал, потом сдулся. Ему проще примириться с иллюзией. Да многим проще, и я теперь один ношусь по посёлку. Зажигаю спички за спиной, чтобы не видеть их и не подсказывать мороку, что я делаю. Вот смотришь на спичку, знаешь, что она должна прогореть, и этим знанием всё портишь, а так чиркну и – прячу за спину.

– И как?

– Обжёг все пальцы, – усмехнулся Вадим. – Морок усмирил даже тех, кто первый кричал, что мы в ловушке. Посмотри на Людмилу. Но ничего. Когда-нибудь я поймаю большую прореху и соберу там всех, кто сомневается, чтобы у них глаза открылись.

– И что дальше? – спросила Соня.

– Честно? Не представляю. Может, в этом нет смысла, но сидеть сложа руки я не собираюсь и тебе не советую. Борись!

– Как? Жечь спички?

– Для начала ищи повторы, когда морок использует один и тот же образ или неуместные детали. Он любит вплетать в окружение что-то из твоих воспоминаний – то, чего здесь быть никак не может. А главное, будь честна с собой. Помнишь, что я говорил? Морок преображает тебя, подстраивает под твой же идеализированный образ себя, но ты-то помнишь, какая ты настоящая! Должна помнить…

Ваня-Башка продолжал сигналить. В съехавших на обочину машинах Соня замечала знакомые лица и несколько раз порывалась помахать рукой, но сдерживалась. Пообещала себе не проявлять к бескишечникам излишнего дружелюбия, когда рядом находится кто-то из постояльцев «Копытного луга».

После развилки основная дорога повела левее. Впереди обозначился административно-бытовой комплекс, целиком покрытый зелёными муралами и потому сливающийся с фоном лесистых сопок, а справа – первое озеро, и Федя сказал, что на его дне томится экскаватор с основным двигателем переменного тока, дополнительным двигателем постоянного тока и отдельным генератором на валу – чудо техники своей эпохи. Когда разрез закрылся, часть техники попросту не успели вывезти. Насосы прекратили работу, и карьеры быстро затопило. Теперь туристы с аквалангами осматривали громадину заиленного экскаватора и уступы зигзагообразного спуска.

Дорога вывела поближе к озеру. Среди цветастых катамаранов на его голубеющей поверхности Соня приметила полосатую красно-синюю лодку. В точности такая лежала на крыше «Делики». В лодке сидел мужчина. В синих штанах, белой майке и сиреневой панамке. Он словно почувствовал Сонин взгляд, сорвал панамку и приветственно поднял над головой. Непропорционально маленькой щетинистой головой. Мужчина был слишком далеко, чтобы разглядеть его лицо, но Соня не сомневалась, что видит ещё одного Ваню-Башку.

– На озере… – промолвила она.

– Ты про лодку? – догадался Вадим. – Да, Лысая башка частенько рыбачит то на одном озере, то на соседнем, а бывает, что и сразу на нескольких.

– Спроси Башку, – не оборачиваясь, посоветовал Паша.

Соня спросила. Ваня-Башка сказал, что там действительно его лодка.

– У вас их много?

– Одна!

– И где она?

– Кра ныше! – Ваня-Башка костяшками пальцев постучал по потолку.

– А на озере?

– Ена и ость! Хорошая. Вне Мадим недлагал провую, а я хе ночу! Нивык с прей за харасиками кодить, и всё.

– Я к тому Башке специально плавал, – прошептал Вадим. – Ко всем плавал. И начинаешь с одним говорить, перебираешься к другому, а тот продолжает разговор, будто всё слышал. Я бы их собрал на ферме, но Паша запретил.

– Почему?

– Там и Людмил хватает, – отозвался Паша.

– Только Людмилы две, а Лысой башки я как-то за день видел четыре!

– Забудь.

– Давно забыл. И вообще, близнецы на меня нагоняют жуть.

– Боишься встретить своего двойника? – спросила Соня.

– Ладно, если встретить. Ну, появилась твоя копия, и что? Меня не сходство пугает, а то, что они ведут себя как один человек. И не понимают этого. Вот просто в упор не видят, что их несколько.

Новиковский разрез оставил два десятка карьеров, теперь обводнённых и обжитых туристами. Глубина самого крупного достигала ста пяти с половиной метров. К ним вели короткие подъездные дороги, и Соня ждала, что после административно-бытового комплекса Ваня-Башка свернёт с основной улицы, однако «Делика», не сбавляя скорости, мчала вперёд. Соня довольствовалась тем, что изредка успевала прочитать надписи на дорожных знаках. Сами озёра по большей части прятались за отвальными холмами, покрытыми растительностью и ничем не выдающими своё искусственное происхождение.

Миновав повороты к Бирюзовому, Утиному и Карьерному озёрам, «Делика» замедлилась. Всё реже попадались встречные машины, пропали вывески круглосуточных кафе и кемпинговых площадок, с обеих сторон к дороге подступили берёзовые перелески. Соня заподозрила, что Ваня-Башка едет прямиком на побережье Охотского моря, но Паша сказал, что к морю проезд закрыт. Добавил, что их ждёт дальнее озеро.

– Бескишечники туда не суются. Никаких тебе катамаранов, батутных парков и автоматов с попкорном.

– Почему?

– Скоро увидишь.

– Ненавижу попкорн, – поморщился Вадим. Поймав Сонин взгляд, улыбнулся и пояснил: – Когда учился в школе, отец как-то торговал попкорном в городском парке.

– Это в Южном?

– Да, парк имени Гагарина. Неподалёку от краеведческого музея. Ну вот. И мне приходилось помогать. На летних каникулах отец каждый вечер стоял у тележки с аппаратом, а я гулял и на глазах у всех ел сладкий попкорн, чтобы все видели, какой он вкусный. Два месяца! Каждый вечер! Меня потом от одного его вида тошнило. До сих пор тошнит. И знаешь, что самое печальное? Я не уверен, что это воспоминание моё. Не то чтобы я им дорожил, но… Стараюсь держаться за то, что помню. Даже за плохое. Чтобы не потерять себя. Раньше специально ездил на Утиное, покупал попкорн, давился, но ел. Чтобы не забыть. Потом отвлёкся на эксперименты и долго не ездил, а когда приехал, было поздно. Воспоминание почужело. Я уже не уверен, что оно по-настоящему моё. Вот закрою глаза и в деталях вижу ту тележку и тот аппарат из стеклянного ящика с котлом, но всё равно сомневаюсь.

– Вадим, – промолвила Соня.

– Да?

– Вы сказали, что морок накрыл Новиково.

– Да, и мы попали в ловушку.

– Тогда почему здесь мало живых людей? Куда подевались остальные?

– Думаю, раньше нас было больше, просто мы забыли. Морок позаботился. Знаешь, как бывает, когда проснулся и первое время припоминаешь фрагменты сна? Что-то говоришь, умываешься, и эти фрагменты выветриваются. Остаётся смутное чувство, что ещё минуту назад ты мог частично восстановить сон, а теперь не в состоянии даже примерно сказать, о чём там шла речь. Вот с нами происходит нечто подобное. Вроде бы живых людей в Новикове изначально было много, а сейчас мало. Другие исчезли. Ни имён, ни лиц.

Ваня-Башка свернул на обочину и влетел в стену высокой травы. Об капот и ветровое стекло хлёстко ударили двухметровые стебли медвежьей дудки. «Делика» подпрыгнула на кочках, и Соня схватилась за Пашино сиденье. Испугалась, что машина провалится в укрытый зарослями овраг, но её ход постепенно выровнялся, трава расступилась, и Соня увидела голубое озеро, в отличие от предыдущих озёр ничуть не облагороженное и окружённое лиственным редколесьем.

– Приехали! – Ваня-Башка дёрнул ручник и выпрыгнул наружу.

Следом из «Делики», выставив трость, спустился Паша. Сзади донеслись шорохи – Федя готовился перебраться в коляску.

– Что значит исчезли? – спросила Соня.

Вадим задержался, чтобы ответить:

– Земляков верит, что их поглотил морок. Если перестаёшь сопротивляться, постепенно забываешь об иллюзорности Новикова. Тебя ничто не удивляет, не пугает. Ты всему находишь объяснение. В какой-то момент бескишечники начинают с тобой общаться так, будто знают много лет. Однажды ты просыпаешься, а у тебя семья, какая-то нехлопотная работа и скороварка последней модели. Ты обрастаешь выдуманной историей, воспоминания о реальном мире уходят, и вот, когда ты полностью встроился в морок, он тебя поглощает.

– Как?

– Трудно сказать… Земляков считает, что Новиково – как зал ожидания. Доверься мороку, и он погрузит в идеальный мир. Ты станешь императором непобедимой и вечно расширяющейся империи, гениальным и всеми признанным художником с толпой богемных почитателей, выдающимся исследователем межзвёздного пространства – кем угодно. Морок воспользуется твоими представлениями о счастье, выкрутит их на максимум и воплотит в виде индивидуальной вселенной.

– Звучит неплохо, – прошептал Федя.

– Только ты уже никогда не встретишь живых людей, – возразил Вадим. – Запрёшься один в иллюзорном совершенстве. И никакой свободы. Изменить ничего не получится.

– Зачем менять, если всё идеально?

– Сомневаюсь, что морок так заморачивается, чтобы создать правдоподобную вселенную. Скорее замыкает во временную петлю. И она длится сутки. Или час. И ты, зацикленный, выигрываешь в лотерею миллиард, ликуешь, потом забываешься, опять выигрываешь, и опять ликуешь, и опять забываешься, а миллиард никогда не тратишь. Как император ждёшь величайшую битву, которая никогда не приблизится. Как художник заносишь кисть над шедевром, который не окончишь. Как исследователь межзвёздного пространства видишь в иллюминаторе планету, населённую новыми формами разумной жизни, и готовишься к высадке, которая не состоится. Только ты, Федя, губу не раскатывай.

– А я чего?

– Думаешь, я не понимаю? А Земляков и сам не верит в свою теорию, иначе давно поддался бы мороку. Что-то его удерживает. Что-то всех нас удерживает, заставляет из последних сил сопротивляться. Земляков осторожничает, хочет для начала разобраться, как работает морок, и потом обсудить с ним условия своей капитуляции. Ким и Быкша считают, что выгоднее не рисковать и навсегда застрять в зале ожидания. В Новикове хорошо, так чего дёргаться? Хотя Ким почти сдался.

– Я приехала на автобусе, – сказала Соня. – Значит, должны появляться и другие люди.

– Ты про Хайдара?

– В том числе.

– Я за ним понаблюдал.

– И что?

– Да ничего. Обычный бескишечник.

Вадим и Ваня-Башка помогли Феде сесть в коляску, сами занялись лодкой, а Соня прошлась по берегу. Гадая, нет ли и здесь на дне какого-нибудь экскаватора, всмотрелась в гладкую поверхность воды. С улыбкой подумала, что в её зацикленном раю не найдётся ни великих битв, ни межгалактических путешествий. Ей бы просто вдыхать ароматы цветущего клевера и держать за руку Пашу. Ждала, что они весь день проведут на озере, но Паша сказал, что пора выдвигаться.

– Тут недалеко.

Ваня-Башка отправился рыбачить один. Быстро достиг противоположного берега и помахал панамкой в точности, как Ваня-Башка на первом озере. Между тем Паша, прихрамывая, зашагал по примятой траве обратно к дороге. Федя выдвинулся следом и застрял. Протолкнуть гружёную коляску не получилось, и Вадим вынес Федю на спине. Пока он бегал за коляской и фоторюкзаком, Соня прочитала на туристическом указателе, что где-то впереди открывается вид на лагуну Птичьего озера, откуда любой желающий может выбраться к домикам сейсмологов и этнографической деревне Минабэцу, построенной на месте одноимённого поселения японских рыбаков. «Приглашаем прогуляться от Баргузинского озера до мыса Птичий нос в сопровождении опытного проводника. Он проведёт по береговой песчаной косе даже в дни, когда размыта протока, соединяющая озеро Птичье с Охотским морем».

– «За справками обращайтесь в туристический центр на мысе Менапуцы», – подойдя со спины, вслух прочитал Паша. – Только это всё неправда.

– Что именно?

– Нет там ни этнографической деревни, ни туристического центра.

– Почему?

– Потому что морок туда не добрался, – вместо Паши ответил подоспевший Вадим. Его привычную экипировку из фоторюкзака и каски дополнила лопата с широким пластиковым полотном.

– Зачем лопата? – спросила Соня.

– Для тебя.

– Звучит угрожающе.

– Так и есть!

Вадим с Пашей рассмеялись. Взяв лопату на плечо, Вадим не слишком достоверно изобразил марширующего солдата и повёл всех вперёд. Соня не поняла, куда они идут, но заметила, что солнце вдруг стало припекать. За всё проведённое в Новикове время Соня впервые почувствовала, что ей жарко. У обочины теперь чаще встречались заболоченные и заросшие частухой канавы. Деревья и густое разнотравье, усыпанное фиолетовыми цветками бодяка, вплотную подступили к дороге, а сама дорога ощутимо сузилась, запаршивела. Асфальт растрескался, пошёл волнами – Федя уже не мог с прежней лёгкостью катить по нему коляску. Дорожная разметка выцвела, вскоре вовсе пропала под тёмной водой.

Впереди всюду простиралась топь.

– Река Чёрная, – сказал Вадим. – Присмотрись.

Соня шагнула к воде и опустилась на корточки. Различила слабое течение.

– Ничего не замечаешь?

– Нет.

– Федь, расскажи о Чёрной.

– Она начинается под склонами Угольной горы. Пробегает неподалёку от абэкашки. Там, где мы проехали, в неё впадают Курилка, Николаевка, а потом она сама впадает в Птичье озеро.

– И в августе она частенько выходит из берегов, правда?

– Так и есть, – согласился Федя. – Если август дождливый, вся дорога затоплена.

– И что? – не поняла Соня.

– Смотри. – Вадим ткнул лопатой в кромку реки.

Вода забурлила, устремилась в обход пластикового полотна и обнажила кусок соединённой с асфальтом гравийки. Соня коснулась места соединения рукой. Не ощутила ни малейшего уступа или разрыва в дорожном полотне. Вадим переставил лопату, прошёлся по всей кромке – продемонстрировал Соне, что асфальт заканчивается строго по урезу вышедшей из берегов реки.

– Граница морока, – объяснил Вадим. – Одно из редких мест, где она обозначена так явно.

– Бескишечники её боятся, и Лысая башка этим пользуется. – Паша, двумя руками опершись на трость, склонился над границей, словно хотел лишний раз убедиться в её существовании. – Спокойно рыбачит, и никто его не дёргает.

– Туда можно пройти? – спросила Соня.

– Мы ходили, – кивнул Вадим.

– До моря?

– Да.

– И что там?

– А ничего! – отозвался Паша. – Нет даже того, что должно быть.

Вадим достал из рюкзака простенькую карту Тонино-Анивского полуострова, отпечатанную туристическим центром на Пограничной, развернул, положил на асфальт и пальцем ткнул в охотоморское побережье.

– По словам Быкши, вот тут должен быть рыбацкий стан: столик, туалетная кабинка с унитазом, металлический бункер для мусора. Тут – домики сейсмологов. Здесь – какие-то бараки. Но мы их не нашли. Всё исчезло. И дорога к берегу всегда вела по урочищу Сенокос, пересекала всякие речушки…

– Арсеньевку, Мелкую, – тихо перечислил Федя.

Пока Соня, Паша и Вадим изучали карту, он откатился к обочине. Замер на подступах к влажным зарослям и всмотрелся в стену хвойного перелеска, густевшего неподалёку на ощутимом возвышении.

– …и по мосту перекидывалась через протоку, – продолжал Вадим. – Вот здесь. Шла у старых засолочных чанов, у рыболовной базы и выводила прямиком к песчаной косе.

– И что? – не поняла Соня.

– Сейчас дороги нет. Ни асфальтированной, ни гравийной, ни грунтовой. Никакой. Она обрывается где-то под Чёрной. Точного места мы не нашли, да это и не важно.

– И что это значит?

– Там тоже иллюзия, но другая. Фоновая, непроработанная. Куда ни пойди, везде однообразная дикая природа.

– Процедурно генерируемая, – пояснил Паша. – Как в компьютерной игре.

– Ну да, – неуверенно согласился Вадим. – И никаких следов человека. На западном берегу выше Новикова та же история. Недалеко от Буссе производят сжиженный газ. Когда у них профилактика, зарево – на всё небо, а теперь ничего, эспэгэшный факел пропал, но это полбеды. Мы с Пашей хотели пешком добраться до Корсакова. За пять дней не добрались даже до лагуны. Пять дней! Всё время – одни и те же пейзажи, то есть вроде бы идёшь и что-то меняется, а в действительности топчешься на месте. А вернулись мы за сколько? Двинули назад, думали, с голоду помрём, но уже через пять часов встретили весь из себя стенд с цветочными гирляндами!

– «Добро пожаловать в Новиково».

– Он самый. В заливе та же карусель. На западе виден Крильон, а, сколько ни плыви, берег не приблизится.

– Значит, морок покрывает только Новиково?

– Смотри. Мы сейчас здесь. Это первая точка, где чётко видна граница. – Вадим ткнул пальцем в участок дороги между Николаевкой и Акуловкой, затем перевёл палец к дороге, по которой Соня приехала на корсаковском автобусе, и указал чуть выше моста через Чиркова. – Здесь вторая точка. Похожая история. Гравийка сменяется асфальтом, но без реки это, конечно, не так впечатляет. Третью точку найти было сложнее. Мы и к мысу Новик на заливе бегали, и к мысу Нахимова на море. Кругом обычный лес, а он везде одинаковый, тут нужно что-то построенное человеком, и нам помог Быкша! Сказал, что восточнее места, где в Чиркова впадает Осиновка, раньше была охотничья заимка. Мы её нашли! И вот сам домик стоит косой-гнилой, а в пятидесяти метрах на дереве – новенький лабаз! Его будто вчера сколотили. И на лабазе, которым вообще-то никто давно не пользовался, лежат патроны, консервы, тёплая одежда – всё чистенькое, свеженькое, как и полагается в иллюзорном мире.

– Граница проходит между домиком и лабазом, – догадалась Соня.

– Да. – Вадим красным карандашом обозначил на карте три упомянутые точки. – Так мы увидели, что граница проходит не по прямой. Соедини точки, получится дуга!

– Если бы граница поднялась до Тунайчи, – промолвил Федя, по-прежнему смотревший в сторону перелеска, – там бы, наверное, появился партизанский лагерь, где в девятьсот пятом друзья моего прадеда строили земляную крепость. Я бы съездил, пообщался.

– Ну ты махнул! – улыбнулся Вадим. – Если бы граница поднялась до Тунайчи, тогда бы и Корсаков накрыло, и мы бы в Новикове не торчали.

– То есть она идёт строго вокруг Новикова? – спросила Соня.

– Нет. Продолжи дугу, и в границы морока попадёт не только Новиково.

Вадим повёл красным карандашом по карте. Ещё толком не наметил будущую окружность, а Соня уже в точности поняла, где окажется её центр. Никогда в этом не сомневалась. Всегда знала, но почему-то пряталась от собственного знания. Без трепета следила, как за карандашом протягивается кривая линия и как окружность в итоге получается идеальная, словно отчерченная циркулем или отпечатанная на принтере.

– Что бы ни породило морок, оно здесь, в центре.

– На маяке «Анива», – промолвила Соня.

– Да.

– Вы на маяке были?

– Лет пять назад снимал для одного сайта.

– Нет, уже после того, как накрыл морок.

– Не был. И не собираюсь. Если там источник инфекции, захватившей наши мозги и заставляющей безостановочно галлюцинировать, лучше держаться от него подальше. Дать совет?

– Как-нибудь обойдёмся без советов, – вмешался Паша.

– Они… Они! – издав гортанный звук и дёрнувшись в коляске, прошептал Федя.

Проследив его взгляд, Соня различила под стеной хвойного перелеска три неподвижные фигуры. Не смогла с уверенностью сказать, что видит именно людей, и только отметила, что двое одеты в меховые шубы, а третий одет в подобие тёмно-коричневого халата.

– Айны? – спросила Соня.

– Они! – радостный, затрясся Федя.

– Ты знаешь, что там никого нет, – спокойно сказал Паша.

– Но вы их видите?

– Морок пойдёт на любые уловки… – начал было Вадим, но Федя оборвал его криком:

– Вы их видите?!

– Видим, – подтвердила Соня.

– Я знал! И это не просто айны! Не такие, как в прошлый раз.

– А какие?

– Это дедушка Пахки. Мой трижды прадедушка!

– Перестань. – Паша стукнул тростью по асфальту.

– А ещё двое? – поинтересовалась Соня.

– Его сыновья! Отец и дядя Пахки. Они пришли за мной.

– Не надо ему подыгрывать, – вздохнул Паша.

Вадим выхватил из рюкзака строительную каску, нацепил её на голову и с щелчком опустил забрало. Посмотрел на айнов через дверной глазок.

– Хм. Любопытно. – Вадиму никак не удавалось затянуть ремешки, и он вынужденно поддерживал каску рукой.

– Что? – спросил Паша.

– Никаких айнов. Глазок работает!

– Да засунь ты свой глазок… – огрызнулся Федя. Крутанул колёса, тут же увяз в придорожной растительности и жалобно протянул: – Пожалуйста… Умоляю! Я должен с ними поговорить!

– Дерзай, – отозвался Вадим.

– Индюк безмозглый! Куда мне?! Вот тебя на коляску и – давай дерзай! – Выругавшись, Федя опять заговорил нараспев, с жалобными нотками в голосе: – Родненькие мои, ну пожалуйста! Я никогда ни о чём не просил. Я всегда помогал. Миленькие! Ну, чего вам стоит? Сонечка, скажи им! Я ведь, как тебя встретил, сразу понял: ты моё спасение. Ты не похожа на других. Ты добрая, я ведь чувствую! Ну, милая моя, я тебя очень прошу.

Федя не оборачивался. Не выпускал из виду неподвижные фигуры у перелеска, словно боялся, что они исчезнут прежде, чем он посмотрит на них вновь. Продолжал говорить на два голоса, то взывая с мольбой, то бросая проклятия. Наконец Соня не выдержала. Подошла к коляске. Опустилась на колени. Подождала, пока Федя навалится на спину, обхватит шею руками, и выпрямилась. Почти не ощутила тяжести. Решила бы, что Федя остался на коляске, если бы не увидела на своей груди его сцепленные руки.

– Останови её! – сказал Вадим, когда Соня зашагала вперёд.

Паша не ответил. Чуть позже чиркнула спичка. Когда она прогорела, Вадим шикнул от боли и опять что-то сказал Паше. Отдалившись от дороги, Соня шла по колено в траве, и шелест заглушил его слова.

Федя молчал. Не шевелился и, кажется, не дышал.

Соня нащупывала ногой кочки, обходила болотистые ямы. Слева, в зарослях, угадывала тёмный поток разлившейся реки и старалась к ней не приближаться. Не хотела случайно пересечь границу морока. Боялась, что свалится в Чёрную и не вытащит Федю обратно. Иногда представляла, что его руки – это связанные в узел рукава ветровки, которую она набросила поверх рюкзака. Твердила себе, что выехала с Пашей на пикник. Они расстелили плед, достали бутерброды. Паша взялся развести костёр, а Соня отправилась гулять, и вот она шла одна, наблюдала за синими и красными бабочками. Старалась идти аккуратно, но всё равно попадала в лужи. Успокаивала себя мыслью, что просушит кроссовки у костра, потом почувствовала, что рюкзак надавил на плечи. С каждым шагом его вес увеличивался. Идти становилось сложнее.

Наконец Федя прошептал:

– Дальше я сам.

Соня упала на колени. Поняла, до чего вымотана.

Последние десять-пятнадцать метров до хвойного перелеска Федя вызвался преодолеть ползком и мгновенно пропал в зарослях высокой травы. Соня уставилась на поджидавших его айнов.

Отец и дядя Пахки действительно стояли в медвежьих шубах, а халат дедушки оказался кольчугой из множества тонких кожаных пластин, плетёным поясом разделённых на широкую юбку и зауженную безрукавку. На плечах безрукавки красовались две отдельные большие пластины с простеньким узором, отчасти прикрытым густой бородой. Борода и шапка взлохмаченных волос не помешали Соне определить, что перед ней разодетый и непривычно суровый стоит Ким. В его глазах не было прежней грусти, говорившей, что он живёт не с людьми, а между ними. В них вообще ничего не было. Пустой взгляд проникал сквозь Соню, и она заподозрила, что айны лишены плоти. Ждала, что их развеет ветром, но трава расступилась, и Ким, не утратив детально прорисованных черт, протянул руку Феде.

Федя плакал. Что-то жалобно бормотал. Обессилев, не дотянулся до предложенной ему руки. Потом ненадолго притих, и Соня увидела, как над травой поднимается его тельняшка. Федя встал. Сам, без посторонней помощи. На дрожащих ногах сделал шаг, схватил руку Кима и, запрокинув голову, завыл во всю силу голоса. Два айна в шубах радостно подхватили вой. К ним, ничуть не изменившись в лице, присоединился Ким. Когда на их призыв басовитым, трубным гулом ответил лес, айны примолкли, развернулись и, увлекая за собой Федю, направились к источнику гула. В своих тёмно-коричневых одеждах они быстро затерялись среди деревьев, а фигура в бело-синей тельняшке просматривалась ещё минуту, но затем в перелеске растворилась и она.

Гул истончился, утратил басовитость. Соня поняла, что это свистит ветер, задувающий со стороны Охотского моря. Отряхнувшись, вернулась на дорогу. Паша, положив трость на колени, сидел в инвалидной коляске и безучастно смотрел на тёмные воды Чёрной реки. Вадима поблизости не оказалось.

– Как нога? – спросила Соня.

Испугалась, что Паша пока не готов к длительным прогулкам.

– Такаши Ямамото тоже видел айнов, – промолвил Паша.

– Маячник?

– Он уже лёг спать, когда ощутил чужое присутствие. Со сквозняком в комнату проник смутный образ трёх или четырёх стоящих плечом к плечу мужчин. Они приблизились к кровати, и на Ямамото навалилась страшная тоска. Поначалу она давила на всё тело, потом сосредоточилась в районе солнечного сплетения.

– Это из дневника? – Соня пальцами оттянула свитер от взмокшей груди.

Паша кивнул. По его словам, Ямамото тщетно пытался закричать. Чем сильнее колотилось сердце, тем отчётливее прорисовались айны, и он постепенно различил их призрачные бороды, свирепые взгляды и сжатые в руках копья. Решил, что они явились мстить за поруганных предков, смирился с неминуемой смертью, но переменившимся сквозняком айнов вынесло из комнаты. Ощущение чужого присутствия оборвалось, и тоска улетучилась. Ямамото кинулся к столу, чтобы в точности записать испытанное. Ещё не знал, что других маячников посетили не менее странные образы. Каждому привиделось что-то своё: умершие родственники, оскалившиеся тигры, гигантские головоногие моллюски. Ямамото не успел открыть дневник. За ним прибежали. К Сивучьей скале, которую японцы на картах обозначили островом Кайба-ива, причалила лодка с особым грузом. Груз надлежало немедленно переместить в тайную комнату.

– Осиное гнездо из небесного металла, – догадалась Соня.

– Да. Или, как его называл Джозеф Найтингейл…

– …Осколок зелёного неба.

– Найтингейл напрасно не поверил капитану «Оушен-Гроув». Судя по всему, тот сказал правду.

Если верить письмам Найтингейла, китобои погрузили Осколок на барк и услышали сдавленное бормотание, уловили разрозненные вспышки света, однако не придали им значения. Слишком утомились от долгого плаванья, чтобы переживать из-за подобной ерунды. Бормотание усилилось. Кто-то невидимый на ухо китобоям монотонно проговаривал всё, что они делали: смотрели на облака, грызли сухари, пили воду. Вспышки участились, лупили по глазам. Китобои злились и ввязывались в драки. Переставали друг друга узнавать. Терялись на палубе, уверенные, что их выбросило на площадь незнакомого города, и спрашивали, как пройти к ближайшему порту и где записаться на китобойный рейс. Дошло до того, что барк сбился с курса и, в тумане проскочив Курильскую гряду, приблудился к Сахалину. Перебравшись на сушу, китобои почувствовали, как наваждение отступило. Предположили, что оно вызвано Осколком зелёного неба, с радостью отдали его местным «лохматым дикарям» в обмен на провиант и без особых приключений добрались до Нью-Бедфорда. Побывав на грани безумия, не испугались разгневанного Найтингейла. Возвращаться по его требованию за Осколком, разумеется, отказались.

Шустов-младший не сомневался, что «лохматыми дикарями» капитан «Оушен-Гроув» назвал сахалинских айнов, и допускал, что те спрятали Осколок в каком-нибудь диком распадке Тонино-Анивского полуострова. Через два года японцы, получив Курильские острова, уступили России юг Сахалина и увезли с собой почти тысячу айнов, среди которых могли быть и те, кто встретил китобоев Найтингейла. Осколок с полвека пролежал в безвестности, пока японцы, вернувшись на Сахалин, не принялись активно застраивать полуостров рыбацкими посёлками. Наткнувшись на Осколок, назвали его Осиным гнездом из небесного металла и попытались изучить. Нашли способ приглушить его воздействие, но в преддверии Второй мировой заперли в тайной комнате на новеньком маяке. Быть может, понадеялись со временем возобновить эксперименты и, например, превратить Осколок в оружие.

– Но это всё теория, – подытожил Паша. – Достоверно лишь известно, что от китобоев он перешёл к айнам, а семьдесят лет спустя объявился на Сивучьей скале. Если верить Ямамото, тайную комнату изначально спроектировали для хранения Осколка, и спроектировали хорошо. После войны на «Аниве» четыре года шёл ремонт, а комнату никто не обнаружил. Кстати, механизм с ртутью японцы соорудили тоже из-за Осколка.

– Как они связаны?

– Об этом Ямамото не упомянул. Просто написал, что ртуть важна. – Паша откинулся на спинку коляски. – Ещё написал, что той ночью странные видения у маячников продолжались до минуты, когда Осколок заперли в комнате. Прости, что не рассказал раньше. Побоялся, что ты не поверишь. Тебе нужно было сперва полюбоваться, как Вадим рисует свою знаменитую окружность и тычет карандашом в эпицентр морока. Согласись, у него неплохо получается. Целое представление с тремя точками, дугой…

– И ты сразу отправился на маяк? Когда приехал в Новиково.

Соня перетаптывалась у линии, отделяющей асфальт от речной воды. Паша по-прежнему сидел в коляске и беспокойно покачивал на коленях трость.

– Не сразу. Да, заподозрил, что Осколок связан с мороком, но… растерялся. Меня всё тянуло в сторону Корсакова, а когда мы выяснили про эпицентр, я понял, что должен идти в противоположном направлении.

– И пошёл к «Аниве»?

– Да.

– Один.

– Других желающих не нашлось.

– А Вадим?

– А что Вадим? Его до дрожи пугает сама мысль приблизиться к маяку. Он из тех, кто ищет не там, где потеряно, а там, где светло. Ковыряет морок здесь, не покидая комфортных пределов Новикова. В любом случае до «Анивы» я не дошёл. Но теперь знаю, кто дойдёт.

Соня вздрогнула и оступилась. Едва не залезла и без того мокрой кроссовкой в воду. Повернувшись, встретила твёрдый взгляд Паши. Убедилась, что он говорит о ней.