– Вы знали, что сицилийская соль одна из самых чистых?

Словно позируя художнику и стараясь принять образ утончённого патриция, Земляков левой рукой поднял деревянную солонку и позволил крупицам соли просыпаться на раскрытую ладонь правой.

– Её добыли на юго-востоке от Палермо, причём упаковали прямиком в шахте, не вынося наружу. Затем она проделала невообразимо долгий путь сюда, на Сахалин, и очутилась в кладовке «Копытного луга». Бывший хозяин гостиницы распорядился, чтобы солонки наполнялись при закрытых окнах. Верите? Этот человек знал толк в мирских радостях. Мы бы нашли о чём поговорить.

– Он бы тебя, Земляков, как увидел, сразу бы за шкирку выкинул, – хохотнул Быкша. – У него школьные учителя типа тебя не харчевались. Или думаешь, он тут по вечерам педсовет собирал?

– И вот солонку ставят на обеденный стол. – Земляков демонстративно поставил солонку у блюда с холодными закусками. – Постоялец берёт её, наклоняет над ломтиком томлёного бобра в сырном соусе с грибами, и соль впервые попадает на солнечный свет, на глазах у постояльца обретает свободу после миллионов лет заточения в кромешной тьме! Разве это не поэзия? – Земляков перевернул ладонь, и белые крупицы соли полетели в тарелку.

– Наслаждается свободой пару минут и отправляется обратно во тьму, – отметил Вадим.

– Желудочно-кишечную! – вцепившись зубами в кусок свинины, прохрипел Быкша. Толком не прожевав, добавил: – Потом поднатужишься, и она под фанфары ныряет в тьму канализационную. Вот это, понимаю, поэзия!

– Осторожней, папочка, – сказала одна из Людмил.

– Цветочек обидится, – грудным голосом подхватила вторая, – и спрячет от нас свои бархатные лепестки.

– Разве это не поэзия? – Земляков повторил вопрос и посмотрел на Соню.

Час назад, когда она только попала в зал «Копытного луга», близняшки назвали её дорогушей и лапочкой, Ким сдержанно кивнул и прошептал, чтобы Соня не волновалась. Ваня-Башка заявил, что давно ждал её в гостинице, и привычно улыбнулся всем лицом – от щетинистого подбородка до щетинистой макушки. Его семилетний сын подбежал показать Соне игрушечный вертолёт. Быкша пусть и с наигранной любезностью, но вызвался отодвинуть тяжёлое каминное кресло во главе стола, куда, как отметил Вадим, усаживали почётных гостей. Федя пожаловался, что его в почётные гости ни разу не зачисляли. Быкша, усмехнувшись, ответил, что Федя и без того полдня проводит в кресле.

Перед Соней простиралась массивная столешница из красного дерева, нарочно покрытого прозрачным лаком, чтобы постояльцы любовались его природными неровностями. Каминное кресло тоже было красным, а прочая мебель синей. Остальное пространство тонуло в оттенках зелёного: от тёмно-зелёного ковра, имитирующего траву, до светло-зелёных стен и почти салатового потолка, ничего конкретно не имитирующих, но усиливающих чувство лесного окружения. В зелёный были выкрашены даже лестница, ведущая на открытую галерею второго этажа, стены галереи и ограждавшая её балюстрада, за которой играл сын Вани-Башки. Мальчик изредка просовывал голову между балясинами, вырезанными в форме оленьих ног, и сверху наблюдал, как на столе сменяются тарелки. Он с любопытством изучал Соню. Правда, стоило ей поднять взгляд, отпрыгивал от балюстрады. На нём красовались неизменные тёмно-рыжие шорты, и Соню не покидало чувство, что она видела мальчика прежде, задолго до приезда в Новиково.

За спиной Сони на высоту двух этажей вздымались панорамные окна. Они выводили на северо-восточную, противоположную от залива сторону. «Копытный луг» стоял на окраине фермы, и забор был подведён к торцам флигелей, а саму гостиницу не огибал, поэтому из окон обеденного зала открывался ничем не ограниченный вид на пустующий выгон и темнеющий вдали лес. Густое разнотравье выстилалось под стенами «Копытного луга», и гостиничный ковёр казался его своеобразным продолжением. Прежде постояльцы, завтракая, провожали отпущенных на выпас маралов, за ужином любовались их возвращением. Развлечь себя ходом стоголового стада не удавалось лишь почётному гостю, спрятанному за широкой спинкой каминного кресла.

По правую руку от Сони сидели Земляков и Быкша, по левую – Ким, Ваня-Башка и Федя. Напротив сидел Вадим. За ним виднелись двери прихожей и двух коридоров, уводящих во флигели с жилыми номерами. Только Земляков, в белоснежной рубашке, причёсанный и гладковыбритый, смотрелся за обеденным столом уместно. Компанию ему могли бы составить близняшки в тяжёлых твидовых платьях и со сложными причёсками, однако обе Людмилы сидели на диване за отдельным столом у стены. Другие постояльцы, растрёпанные и заросшие, одетые кто в тельняшку, кто в майку, казались обычными сельскими жителями, в отсутствие хозяев проникшими в богатый загородный дом и на радостях устроившими пир.

Проход на кухню открывался возле близняшек, и официант обслуживал их в первую очередь. Подкатывал тележку, забирал посуду и выставлял новые блюда – по две порции на каждую Людмилу. Довольные, они нависали над тарелками, делая их похожими на блюдца, а Быкша в голос спрашивал, чем там удивляет повар. Услышав, что его ждёт косуля с лесными грибами и белым вином, говяжье сукияки в горшочке или чавыча пряного посола с картошкой, громко одобрял и косулю, и чавычу, название очередного японского блюда обсмеивал и порой доводил себя своими шутками до слёз.

На кухне «Копытного луга» еду сортировали перед раздачей, а готовили в отдельном здании у летней веранды. В гостиницу её доставляли два официанта. Оба они, как и официант в обеденном зале, носили красную гостиничную форму с головой марала, вышитой на пятиугольном нагрудном кармане. У всех троих как на подбор были короткие седые волосы, осунувшиеся бесцветные лица, молочные глаза без зрачков – Соня не понимала, зачем им такие пугающие линзы, – и пепельная кожа на иссохших кистях с неестественно тонкими пальцами и крупными светло-серыми ногтями. Официанты плотно сжимали губы, из-за чего порой казалось, что у них вовсе нет рта, всегда молчали, двигались плавно, но как-то безжизненно. Постояльцы ничем не выдавали, что замечают их, словно тарелки с едой сами появлялись на обеденном столе и отдельном столе близняшек.

– Разве это не поэзия? – в третий раз спросил Земляков.

– Да что ты прикопался со своей поэзией! – не выдержал Федя.

Он не захотел перебраться на обитый бархатом высокий стул и сидел в инвалидной коляске, правда, сидел низко и вынужденно опускал тарелку на колени.

– Смотри-ка, Колесо дерзит, – хохотнул Быкша. – Вот съехал с фермы и одичал. Заметьте, в его случае «съехал» – очень точное слово. Скажи лучше, как твой музей? Процветает? Слышал, там та-а-акие экспонаты – закачаешься.

– Не суй нос в чужое дело, – пробурчал Федя. – Какие надо, такие и экспонаты.

– Осторожней, девочка, – Быкша переключился на Соню. – Павел нашим обществом побрезговал, так Земляков тебя мигом окрутит. Видишь, как обхаживает? Поэзия то, поэзия сё.

– Не волнуйся, Борис Николаевич, – вмешалась одна из Людмил. – Я за ласточкой приглядываю.

– Цветочек её не обидит, – отозвалась вторая. – А если попробует, придётся обломать ему тычинку. Точнее, хирургически извлечь.

Быкша расхохотался. Ваня-Башка затряс своей маленькой сморщенной головой – кажется, не совсем понял, что тут смешного, но охотно разделил веселье Быкши. Другие постояльцы желания смеяться не проявили. Вадим сосредоточенно ковырял еду, иногда нахлобучивал каску с забралом и рассматривал содержимое тарелки через дверной глазок. Федя, сгорбившись, окончательно спрятался за столешницей – Соня видела лишь его полысевшую макушку. Ким сидел понурый, отстранённый. Земляков, никак не реагируя на Быкшу и близняшек, продолжал с улыбкой смотреть на Соню, упрямо ждал ответа, а Соня уже забыла, о какой поэзии идёт речь. Пока Земляков рассказывал о неаполитанской соли, думала о серых официантах, чей возраст не удавалось определить даже приблизительно. Им в равной степени могло быть и двадцать, и сорок лет.

– Главное, так гарцует про свою соль, будто что-то понимает! – Быкша залпом выпил стакан с настойкой из клоповки. Рукавом пиджака, наброшенного на голое тело, вытер губы и, причмокнув, продолжил: – Думаешь, он хоть раз спускался в кладовку и видел те мешки? Это я ему рассказал! И про Палермо, и про миллионы лет! Да там много ума не надо, всё на упаковке написано.

– По-итальянски? – Соня попыталась включиться в разговор.

– Что?

– Написано по-итальянски? – усмехнувшись, пояснил Земляков.

– А я почём знаю?! Как написано, так и написано.

– То есть сам ты не читал?

Быкша возмутился и невпопад закричал, что хозяин фермы ставил его в пример всем завезённым сюда с Алтая рабочим, и он своими руками закручивал тут каждый винтик и стёсывал каждый заусенец. Земляков лениво подначивал Быкшу, и они ещё шумели несколько минут, затем притихли. Постояльцы как по команде посмотрели на Соню. Вадим снял каску, Ким вырвался из слепого отрешения, Федя выпрямился в коляске и вытянул шею. Даже мальчик, отложив игрушки, выжидательно уставился на Соню с галереи.

Солнце не зашло, но в зале ощутимо стемнело. Официант развязал стяжки тяжёлых гардин. Раскрывшись, они закрыли панорамные окна непроницаемыми зелёными полотнами. Над обеденным столом вспыхнула люстра – её выковали в виде шара из сплетённых оленьих рогов, – на стенах зажглись бра, выкованные в виде оленьих ног с двумя тканевыми абажурами вместо раздвоенных копыт. При ярком освещении Соня растерянно переводила взгляд с одного постояльца на другого.

– Мы поступим следующим образом, – начал Земляков. – Я буду озвучивать странные вещи. Очень странные. Что-то тебе, Соня, покажется шуткой. Что-то шокирует. Мы все через это прошли.

– Не обобщай, – промолвил Быкша.

– Но предлагаю сразу договориться. – Земляков не сводил глаз с Сони. – Ты допусти, что услышанное тобой правда. Задавай вопросы, исходя из этого допущения, а там, когда мы закончим, решишь, верить или нет. Иначе просто замкнёшься, и всё осложнится. Хорошо?

– Хорошо, – кивнула Соня, не совсем понимая, чего от неё хотят.

– Вот и славно. Теперь к делу. – Заложив большие пальцы за лямки, Земляков откинулся на высокую спинку стула. – Чтобы тебе было легче, позволь зайти чуть издалека.

– О, не-ет… – простонал Быкша. – Это называется «к делу»?

– Не мешай, папочка, – за Землякова вступилась одна из Людмил. – Цветочек знает своё дело.

– К тому же у него нежный голосок, – улыбнулась вторая. – Я всегда говорила, что Сашеньке нужно петь.

– Ваш Сашенька-цветочек своим нежным голоском такими темпами будет кудахтать до утра! – Быкша, скривившись, показал Землякову язык и тут же обратился к Соне: – Тебе, считай, повезло. Раньше он на своих лепесточках взлетал на галерею и вещал оттуда! Битый час заходил чуть издалека, а сам гарцевал диким лосем. То ли проповедь читал, то ли ещё что.

– Известна ли тебе теория компьютерного моделирования вселенной? – спросил Земляков.

– Ну всё… Пошло-поехало, – закатил глаза Быкша.

Вадим и Федя одновременно шикнули, даже Ким с Ваней-Башкой посмотрели на Быкшу с осуждением, и он с наигранным смирением поднял руки.

– Известна? – повторил Земляков.

– Нет, – призналась Соня.

– В две тысячи третьем году оксфордский профессор Ник Бостром предположил, что наша вселенная хоть и создана по физическим законам, но в действительности от фундаментальных основ реальности оторвана. Понимаешь?

– Нет…

– Проще говоря, наш мир может быть симуляцией, созданной неким сверхразумом. Ну, сверхразумом его допустимо назвать лишь по отношению к нам, то есть к его созданиям. Да и вряд ли он один. Тут речь скорее о цивилизации сверхразумов, но я сейчас не об этом. Главное, что по уровню интеллекта они превосходят нас, например, как мы превосходим золотистых хомячков.

– Почему именно золотистых? – невинным шёпотом поинтересовался Быкша.

– Для построения симуляции они использовали фантастические для нас вычислительные мощности. Бостром и другие учёные привели много аргументов в пользу этой теории вроде того аргумента, что некоторые законы, объясняющие взаимодействие субатомных частиц, похожи на компьютерные коды для корректировки ошибок при обработке данных, но я не буду вдаваться в детали. Я и сам далеко не всё понимаю.

– Ну надо же! – ахнул Быкша.

– Если уж совсем просто, то учёные допускают, что наша вселенная искусственно выращена в своего рода виртуальном пространственно-временном пузыре, как биологи в чашках Петри выращивают колонии микроорганизмов.

– А зачем кому-то… симулировать наше существование? – спросила Соня.

– Хороший вопрос. Ответа у нас нет.

– У нас? – выпучив глаза, шёпотом восхитился Быкша. – У нас, оксфордских учёных с мировым именем!

– Можно предположить, что симуляцию создали мы сами, только в далёком будущем, когда мы достигли такого развития, что на себя сегодняшних ни капельки не похожи.

– И зачем? – по-прежнему не понимала Соня.

– Чтобы в лабораторных условиях изучить нашу, то есть их предков, жизнь. Или посмотреть, как она сложится, если ввести дополнительные переменные.

– И для этого они создали вселенную?

– Не удивлюсь, если целую вселенную создавать не пришлось. Почему бы не ограничиться одной Солнечной системой и окружающим её пространством на два или три световых года, а всё остальное сделать бутафорским фоном? Мы неспособны до него дотянуться и никогда не поймём, что там – ширма, экран, стенка нашей чашки Петри.

– А что за стенкой?

– Реальный мир! Настоящая вселенная, где живёт цивилизация сверхразумов, которые в свою очередь могут оказаться чьей-нибудь симуляцией, но это лишь теория, не более того. Учитывая технологическое превосходство наших предполагаемых создателей, нам никогда не удастся покинуть пределы виртуального пузыря, а значит, и доказать его существование.

– А что изменится, если кто-то докажет? – спросила Соня.

Земляков растерялся.

– Да ничто! – не выдержав, прогрохотал Быкша. – Ничто не изменится! Вот ты, Лысая башка. Тебе скажут, что карасики – ни черта не карасики, а компьютерная стимуляция. Ты перестанешь их рыбачить, а?

– Симуляция, – безучастно поправил его Ким.

– Госё вотово! – радостно кивнул Ваня-Башка. – Скаша пазал, зто чавтра совезём Поню на озёра, и я подсё вготовил! Доедем к пальнему озеру, где карого мнасиков. Погоду хорещают обошую. Понечка сосмотрит гра наницу, а пы морыбачим.

Соня заметила, как после слов Вани-Башки вытянулось и побледнело лицо Феди.

– Да-да… – поморщился Быкша и опять повернулся к Соне. – В общем, слушай сюда. Всё, что тебя окружает, – галлюцинация. Поняла? Новиково, туристы. Их нет! Только мы на ферме живые и настоящие. Остальное – очень крепкий сон. От такого чёрт проснёшься. Не сон, морок какой-то. Вот что тебе пытается втолковать наш умник со своими оксфордскими профессорами. Хочешь верь, хочешь нет. И да, объяснения получше у меня нет, но я скорее поверю в заковыристый эксперимент, только не сверхразумов, а обычных мозгоправов. Или нас япошки захватили! Им всё Курилы подавай! Заодно Сахалин оттяпали. И теперь ставят опыты. Без всяких пузырей. Как? А бог его знает. Ну или я в коме, и вы мне чудитесь непонятно зачем. Я бы себе придумал компанию повеселее. К тебе, Людочка, это не относится. Ты моя единственная отрада.

– Ну-ну, – положив на стол каску, промолвил Вадим.

– Вот тебе и ну!

– Не обращай внимания. – Вадим украдкой постучал пальцем по виску. – Его не переубедить. Я нашёл щель, где видно, как морок рвётся. То есть не совсем щель. Работает как твой дверной глазок, но сложнее, да и не работает уже… Морок быстренько себя латает. Но раньше было так: если встанешь возле школы и под определённым углом посмотришь между соседними домами, то увидишь реальный мир. Я повёл туда Бориса, а ты мне что сказал?

– Да я что, помню?!

– Сказал, что это фокус для школьников.

– И правильно! – хохотнул Быкша. – Мало ли что там? Может, какой-нибудь экран. В следующий раз удиви чем-нибудь покрепче.

– Ты всё равно не поверишь.

– Твоя правда, Вадька. Не поверю. Мне и без веры живётся неплохо. – Быкша жизнерадостно хлопнул себя по животу, но в его голосе Соне послышалась грусть.

– Ты прости, – подавшись к Соне, прошептал Земляков. – Зря Борис Николаевич всё вот так вывалил. Я хотел тебя подготовить. Начал с теории моделирования, чтобы ты поняла: не надо пугаться того, что происходит в Новикове. У всего есть своё научное объяснение, даже у самых невероятных вещей.

– Я не пугаюсь, – шёпотом ответила Соня.

– Потому что нарушаешь договор.

– Какой?

– Сашенька забыл, как вести себя в хорошем обществе, – зычно произнесла одна из Людмил.

– В хорошем обществе не шепчутся, – подхватила вторая.

– Особенно с ласточкой.

– Ласточке ещё возвращаться в гнездо к нашему малышу.

– Значит, вы думаете, что нас окружает морок? – Соня постаралась вернуться к прерванному разговору.

Между тем официант принёс кексы, пирожные, зефир и прочие сладости.

– Не совсем, – ответил Вадим. – Он нас не окружает. Мы в него погружены.

– В чём разница?

– Вадим любит усложнять, – вмешался Земляков. – Как ни скажи, но для кого-то печальная, а для кого-то радостная правда состоит в том, что мы живём ненастоящей жизнью.

– Для вас эта правда… радостная?

– Почему бы и нет? Вадим считает, что мы в тюрьме, а я считаю, что морок способен подарить истинную свободу. Главное, не утратить над ним контроль. Поэтому мы держимся здесь, на ферме, вместе и напоминаем друг другу об иллюзорности окружающего мира. Не все, конечно. Нашлись и те, кто потерял голову. Печально. Нельзя забывать, как всё обстоит на самом деле.

– Это вы тут потеряли голову! – отозвался Федя.

– Только вот как всё обстоит на самом деле, – протянул Ким, – мы не знаем.

– С чего вы вообще решили, что попали в морок? – спросила Соня.

– Трудно сказать, – ответил Земляков. – Мы не помним, когда произошёл переход из реальности в иллюзию. Вроде бы всё просто. Мы ещё не забыли, каким Новиково было раньше. Вадим – фотограф из Южного. Приехал на пару дней поснимать залив, природу и застрял. Я приехал на год по «Земскому учителю». Хотел поработать в поселковой школе где-нибудь… подальше от Москвы.

– Вы из Москвы?

– Да. Кажется, да… Борис Николаевич Быкша, Фёдор Никифорович Мормуль, Иван Сергеевич Деревянко, Дмитрий Иванович Ким и Людмила Николаевна Волжина…

– Чего вдруг так официально? – воскликнул Федя.

– …они местные, новиковские. Ну, Людмила Николаевна давно переехала в Новосибирск. Я правильно говорю? Сюда вернулась навестить родителей, и тоже застряла, но слишком хорошо помнит настоящее Новиково, чтобы поверить в его волшебное преображение. И никто – никто! – не скажет, в какой чудесный день проснулся и очутился в сказке.

– Тоже мне сказка, – буркнул Быкша.

– Я раньше думал, нужно искать момент, когда всё стало хорошо, но, может, всё началось гораздо раньше? Перебираю события из доновиковской жизни, пытаюсь понять, какие из них были реальными, и… Не знаю. Ким отчасти прав. Мы ни в чём не уверены. Даже в том, что ты у нас новенькая.

– Я отчётливо помню, как приехала на автобусе меньше двух недель назад.

– Не сомневаюсь, что помнишь! – улыбнулся Земляков. – Но допускаю, что ты просто внушила себе это воспоминание. Не удивлюсь, если выяснится, что ты здесь дольше меня, и мы уже вели этот разговор, только в кресле сидел я, а ты объясняла мне, что вокруг всё иллюзорно. И теорию компьютерного моделирования я прочитал не сам, а услышал от тебя, когда ты попыталась смягчить столь ошеломляющую новость. Всё может быть!

– Вряд ли. Такими теориями увлекается Паша. Скорее услышали от него. Жаль, у него не получилось прийти со мной…

Земляков театрально развёл руками.

– Значит, в Новикове много выдуманных людей? – Соня не знала, как назвать тех, кому постояльцы «Копытного луга» отказали в праве считаться живым человеком.

– Бескишечников, – поправил Быкша.

– Почему бескишечников?

– Потому что кишка тонка, чтобы принять собственную ничтожность.

– Если так, – заметил Ким, – то кишка есть.

– Тоть и хонкая, – кивнул Ваня-Башка.

– Да вы-то куда лезете… Всегда их называли бескишечниками, и всё тут.

– И много их?

– О, эти твари повсюду! Прут из всех щелей.

– А… живых людей?

– Ты головушкой покрути, не стесняйся. Вот кого сейчас видишь – живые.

– А Тюрин?

– Это ещё кто?

– Профессор Иркутского университета. В новостях говорили, он в прошлом году пропал на маяке «Анива».

– На маяке? – с явной насторожённостью спросил Вадим.

– Да.

– Ну и что с твоим профессором? – уточнил Быкша.

– Я его встретила в Новикове.

– А ты побольше новостей смотри! Ещё фамилия такая. Кто его в профессоры назначил? Тюрин. Нет. Не знаю никакого Тюрина. Тоже какой-нибудь бескишечник. Они хорошо притворяются живыми.

– Но вы уверены, что мы с вами живые?

– Вопрос на миллион! – ответил Земляков. – Нет, конечно. Повторяю: мы ни в чём не уверены. Возможен вариант, что и мы бескишечники.

– Давай без обобщений! Хотя парочку рож я подозреваю. – Быкша покосился на Федю.

– Чья бы рожа мычала, – огрызнулся Федя.

– Но если тут нет живых, то получается… – Земляков щёлкнул подтяжками. – Получается, благодаря нам морок пытается постичь себя? То есть мы воплощаем его стремление к самопознанию? Любопытная теория.

– Поэтому вы меня тогда прогнали? Решили, что я бескишечная?

– Бескишечник, – поправил Ким.

– Прости, красавица, мы не знали, кто ты. Паша тебя не упоминал, а бескишечников мы на ферму не пускаем. Кроме обслуживающего персонала.

– И Людмилы, – добавил Быкша. – Она ведь на самом деле одна. Всегда была одна, а потом как-то раз – и стало две, мы и не заметили. А кто настоящая, чёрт его поймёт, и…

– Не груби! – одновременно сказали близняшки.

Они плечом к плечу поднялись с дивана. На все два метра с каблуками и причёской возвысились над своим отдельным столом и в гневе показались даже выше прежнего.

– Я никому не позволю так со мной разговаривать, – продолжили Людмилы. – Ни тебе, папочка, ни кому-либо другому!

Они не сделали ни шага, но обеденный зал будто уменьшился, и близняшки теперь нависали над спинами испуганных Кима, Вани-Башки и Феди.

– Прости, Людочка, не злись, не надо, – затараторил Быкша. – Я же как раз говорю, что это мелочи. Главное, что ты с нами.

Когда близняшки успокоились и, оправив платья, опустились на диван, Быкша украдкой выглянул из-за плеча Землякова и прошептал Соне:

– Люда не любит, когда ей напоминают, что она одна. Ты с ней поосторожнее. Тебя и Паша не спасёт. Ей под горячую руку лучше не попадаться. И ничего не поделаешь. С ней явно что-то происходит. Да с нами со всеми тут что-то происходит…

Взгляд Быкши ушёл в пустоту. Последние слова он произнёс едва слышно, и Соня увидела, до чего они с Кимом похожи. Нет, сравнивать тщедушного и кроткого Кима с тучным и взрывным Быкшей было смешно, но на мгновение их породнил одинаковый оттенок грусти в глазах. Грусти, о которой Ким сказал: «У меня теперь постоянно чувство, что я живу не с людьми, а между ними». Впрочем, Быкша быстро встряхнулся и вернул себе прежнюю беспечность.

– Как отличить живого человека от бескишечника? – спросила Соня.

– Довольно просто, – ответил Земляков. – Обычно у бескишечников есть конкретная цель, в которой они не сомневаются. Они никогда не сомневаются. Проведи с ними распаковку личности, и они в точности распишут весь набор своих качеств и ценностей. Проще говоря, у них есть запрограммированное назначение. Или функция. Называй как хочешь. Изо дня в день они повторяют одну и ту же зацикленную последовательность действий. Попробуй выбить их из этой последовательности, и они потеряются. Словно перестанут существовать. Но так не всегда. Борис Николаевич прав. Бескишечники хорошо притворяются живыми, способными на нечто большее, чем… функционирование.

Официант, беззвучно прикатив тележку, сменил остывший чайник, заодно выложил новые порции пирожных и булочек. Быкша, оживившись, потянулся за слойками с брусникой.

– Значит, он не настоящий? – глядя в спину уходящему официанту, спросила Соня.

– Бескишечник, – кивнул Земляков.

– И поэтому он… серый?

– Это потому, что мы запретили ему есть. Не только ему. Всему обслуживающему персоналу.

– Зачем?

– Это идея нашего уважаемого Бориса Николаевича.

– Ну моя, и что? – Умяв две слойки, Быкша сунул руку за борт пиджака и лениво почёсывал выпирающий живот.

– Зачем? – повторила Соня.

– Как тебе сказать… Слыхала про нивхов?

Соня кивнула.

– Они тут жили задолго до наших с япошками.

– Они жили на севере! – вмешался Федя.

– Да знаем мы, знаем, – отмахнулся Быкша.

– А здесь, на юге, жили айны.

– Да что ты в каждую дырку со своими айнами! Где они? Тут? – Быкша заглянул под стол. – Может, там? – Повернувшись, посмотрел на лестницу. – Нет их! Померли! Дали дуба! Сыграли в ящик. Отправились в Могилёвскую губернию. А нивхи и сейчас на Сахалине.

Федя на руках приподнялся в коляске, словно рвался вскарабкаться на стол, перебраться на сторону Быкши и кинуться на него с кулаками, но Вадим что-то прошептал, и Федя присмирел.

– То-то, – хмыкнул Быкша. – Нивхи, когда запрягали собак, никогда их не кормили. Считали, что на пустой желудок работается лучше. И правильно считали! Когда кормили, собаки – сразу в отключку. Так дрыхли, что не добудишься, а кому это надо?

– Официанты не собаки, – заметила Соня.

– Они хуже, девочка! Гораздо хуже. Они бескишечники! Им есть вообще не надо.

– Вы же не верите в морок.

– Морок или нет – по барабану. Главное, что они другие. Не такие, как мы. – Быкша хлопнул себя по животу. – Но я, конечно, не зверь. Есть им запретил в шутку. Думал, пошустрее станут. Ну, шустрее они не стали. Зато изменились! Вот как бе́льма у них на глазах повылазили, я успокоился.

– Почему?

– Важно видеть, кто есть кто. Иначе забываешь, что они никакие не люди. Как-то привыкаешь, втягиваешься. Не успеешь оглянуться, тебя по полной охомутают, и не вспомнишь, что ты, в отличие от них, настоящий. А так посмотрел – и понятно, что к чему.

– Я думала, у них линзы.

– В этом особенность иллюзии! – откликнулся Вадим. – Морок ловко прячет свои промахи. То есть даже не прячет, а вынуждает тебя их оправдывать. У человека глаза побелели, а ты говоришь: наверное, линзы. Потом у него волосы поседели. Говоришь: наверное, покрасил. Кожа посерела – витаминов не хватает. Или маска для лица особая. Лечебная, минерально-грязевая. Или кожная болезнь. Морок всегда находит способ оправдать даже самые явные ошибки.

– Вот-вот, – кивнул Быкша. – Я бы всем бескишечникам запретил есть, но возиться лень. Их в Новикове, как тараканов в корсаковской квартире моей тётки.

– Много? – уточнила Соня.

– Много.

– А что будет, если перестанет есть живой человек?

– А я почём знаю?! Где такого дурака взять?

– Я как-то не ел неделю, – признался Вадим.

– Ха! Вот тебе и дурак.

– И как? – спросила Соня.

– Да никак, – Вадим пожал плечами. – Глаза не побелели, кожа не посерела. В общем, тело не изменилось, но и голода я не испытал.

– Почему опять едите?

– Чтобы не забывать, что человек! – Быкша стукнул кулаком по столу. – Только он со своими выкрутасами доиграется. Начнёт, как некоторые, цацкаться с бескишечниками. Эксперимента ради. Посмотреть, что из этого выйдет. Глядишь, женится и детишек, как Дед Мороз, из мешка понавытаскивает на любой возраст. Тоже ради эксперимента. Экспериментатор чёртов. А дальше… Все мы знаем, что будет дальше.

– Не будет, – качнул головой Вадим.

– Ну да, конечно.

– А жена у меня есть. И ребёнок.

– Там? – спросила Соня. – То есть…

– В Южном. Но я уже не знаю, правда это или нет. Перед сном нарочно вспоминаю их, чтобы не забыть. Вижу отчётливо, будто они рядом. Каждую веснушку на лице дочери. Как улыбается жена. Как свет отражается в её зелёных глазах. А потом ловлю себя на мысли, что…

Вадим, не договорив, замолчал. В тишине обеденного зала стало слышно, как о блюдце лязгает чайная ложка Вани-Башки, когда он отламывает очередной кусочек яблочного пирога. Пауза затянулась. Движения и взгляды постояльцев выдали такое утомление, словно разговор с Соней длится несколько дней, недель и даже лет. Когда-то давно они взялись обсудить поглотивший их морок. Обсуждали с горячностью, спорили, забывали уже произнесённые слова и повторялись. Иллюзорный официант приносил иллюзорную еду, и постояльцы не чувствовали насыщения, лишь накапливали усталость, смягчить которую были не в силах.

Ким выбрался из-за стола, поднялся по лестнице на галерею и свернул к флигельным номерам. Сын Вани-Башки пропал. Наверное, тоже отправился спать. К выходу потянулись и Ваня-Башка с Федей. Федя ненадолго задержался возле Вадима и что-то ему прошептал. Потом разошлись остальные. Соня задумалась, почему сын Вани-Башки в отличие от папы живёт в «Копытном луге», и не заметила, как стол перед ней и отдельный стол близняшек опустели.

Задвинутые стулья стояли ровно. На тщательно протёртой столешнице не угадывалось ни единого пятна. В зале ничто не выдавало недавнего присутствия людей, и Соне представилось, что весь вечер она просидела одна, в гостинице никогда не было постояльцев, да и ферма не существовала, как не существовали Новиково в распадке и весь мир с его войнами, музеями и экспонатами «КП 7231/1». Не было ничего, кроме «Копытного луга» и запертой в его стенах Сони. Она вынужденно развлекала себя фантазиями, изо дня в день устраивала шумные застолья, выдумывала собеседников, но к позднему часу неизменно оставалась одна.

Хлопнула парадная дверь. Соня увидела, как из прихожей выходит Вадим.

– Ты как? – спросил он, подойдя к столу и облокотившись на спинку стула.

– В порядке.

– Когда-то и я сидел на твоём месте. И Быкша не соврал. Земляков действительно вещал как проповедник с амвона. – Вадим пальцем указал на край нависающей над ним галереи. – Сейчас его пыл поуменьшился. Да мы все немного выдохлись. Иногда кажется, что я всегда считал окружающий мир иллюзорным. Смутно припоминаю, что поначалу не верил, сопротивлялся, как и ты, но…

– Я не сопротивляюсь.

– Думаю, завтра у тебя отпадут последние сомнения. Мы поедем на Голубые озёра.

– Поедем все вместе?

– Вчетвером. Мы с тобой, Паша и Лысая башка.

– Хочу, чтобы с нами поехал Федя.

– Федя?

– Он об этом просил. То есть теперь я понимаю, что он просил именно об этом.

– Федя давно рвётся к айнам. Верит, что они вернулись. Никто не хочет его везти.

– Мы поедем впятером, – твёрдо сказала Соня.

– Хорошо.

– Зря. – На галерее, невидимый с первого этажа, сидел или лежал Земляков. Судя по мягкости расслабленного голоса, наверное, лежал.

– Посмотрим, – нехотя ответил Вадим.

– Признайся, ты бы и сам отвёз Федю, чтобы поэкспериментировать с его айнами, – продолжил Земляков. – Ты же у нас великий экспериментатор. Поймал бы молоденькую айнку с улыбкой до ушей, запер бы в подвале и сутками замерял бы циркулем, как допотопный френолог, но боишься, что за Федю Быкша придушит. И правильно. Пашину красавицу он, разумеется, не тронет, а ты теперь со всем основанием скажешь, что попытался её отговорить. Идеальный расчёт. Но я тебя не осуждаю.

– Запирать бескишечников – по твоей части.

– Ты знаешь, что это пустые выдумки Кима. Почти пустые. Но выдумки.

– Мне Быкша говорил.

– Ну-у. Тогда у тебя надёжный источник. Железобетонный. А мне он живописал, как ты вламываешься в туалет, когда бескишечники активно доказывают, что кишечник у них вполне себе имеется. И что? Хотя в это я готов поверить.

Прежде чем Вадим успел возмутиться, Соня спросила Землякова:

– Вы правда учитель?

– Психолог, – вяло ответил Земляков. – Я, красавица, школьный психолог. Работал в школе имени Маяковского.

– В Москве?!

– Ну да. А что?

– Нет, просто… Паша там учился.

– Бывают совпадения, что тут скажешь.

– Совпадения? – усмехнулся Вадим. – Ну-ну.

– Ой, Вадим Иванович, я тебя умоляю. Не предлагай очередной эксперимент, а то захочешь устроить нам с Павлом Павловичем перекрёстный допрос и заставишь отвечать стоя на голове, подёргивая левой ногой и подмигивая левым глазом. С меня хватит. Я не в ресурсе для подобных развлечений.

– Как вы оказались на Сахалине?

– Ты мне? – удивился Земляков.

– Да.

– Я же говорил. Приехал на программе «Земский учитель». Прошёл переподготовку, и меня взяли русоведом. Вакансии школьного психолога в Новикове не было. Только я не сказал, что приехал на один год, а директор обрадовалась. С учителями здесь плохо. Пообещала, что с нагрузкой до сорока часов буду получать под сто тысяч. Плюс льготы. А главное, через десять лет подам заявление и получу в Новикове квартиру! Вот уж радость. Десять лет! Я подумал, что это смешно, а теперь – вуаля! – и сам не знаю, как давно здесь торчу. Не десять лет, конечно, но…

– Почему именно Сахалин?

– Всегда мечтал пожить в глубинке, где пока не ведут утренние страницы и верят, что треугольник Карпмана имеет какое-то отношение к геометрии.

– Я из Москвы, но утренние страницы не веду, – заметила Соня. – Даже не знаю, что это.

– Не придирайся к словам, красавица. Я же образно.

– А кто такой Карпман?

Земляков не ответил, и Соня посмотрела на Вадима.

– Какой-нибудь оксфордский профессор, – вздохнул Вадим.

– А что за эксперименты?

– Да… по мелочам.

– По мелочам?! – хохотнул Земляков. – Боюсь представить, что случится, когда ты развернёшься по полной.

– Мы освободимся, вот что случится.

– Ну да, и пророк Вадим поведёт доверчивых жнецов прочь из Ханаанских земель, чтобы они остаток своей никчёмной жизни вспоминали не снятый ими урожай.

– Иллюзорный урожай.

– Так что с экспериментами? – заупрямилась Соня.

– В девятнадцатом веке японцы иногда вырезали деревянные орудия, чтобы искусственно придать своим пушечным батареям более грозный вид. Ну, это с Фединых слов. – Вадим отошёл от стола и опустился на диван, где раньше сидели близняшки. – И когда на Сахалин приплыл кто-то из наших капитанов, японцы поднялись на палубу к огромной пушке-каронаде. Изумились её размерам и тайком, пока никто не видит, поскребли ножичком – вдруг деревянная. Вот и я скребу ножичком. Морок неидеален, а я пытаюсь поймать его на ошибках. Ищу несоответствие в звуках, размерах.

– Бросаете гальку?

– Он ещё занимается этой ерундой?! – воскликнул Земляков. – Сеет камни и ждёт, что они взрастут?

– Иногда удаётся поймать несоответствие материала и звука. – Вадим проигнорировал Землякова. – Или рассинхрон. Бросаешь камень, а звук от падения появляется на мгновение позже, чем обычно. Или вот позавчера Ким у себя на водоканале…

– Он ходит на работу?

– В последнее время всё чаще. Чтобы не забывать. Или, наоборот, чтобы забыть… В общем, он случайно открыл не ту дверь, а там – пустота.

– Пустота?

– Ничего нет! Чернота безлунной ночи. Свет горит в коридоре, а за порог не проникает! Ким тогда перепугался, захлопнул дверь, позвал одного бескишечника, и тот спокойно шагнул внутрь – за дверью открылась обычная кладовка.

– И что это значит?

– Думаю, морок не готов к нашему свободному, спонтанному поведению. Не ждал, что Ким попробует войти в кладовку, куда раньше не заходил, и не прогрузил её содержимое.

– А если бы Ким вошёл в черноту?

– Вопрос на миллион! – то ли серьёзно, то ли с издёвкой отозвался Земляков.

– Самое смешное… – ответил Вадим. – Ну или самое грустное, он захотел войти. Его буквально всем нутром потянуло в черноту. Поэтому испугался, а теперь вроде бы жалеет. Говорит, зря не вошёл.

– И вы сегодня…

– Да. Пробовал действовать спонтанно.

– Надеялись заглянуть в черноту?

– Не обязательно. Вдруг произошло бы какое-нибудь пространственное искривление. Открыл дверь на ферме, а за ней – коридор твоей квартиры на Советской. Или школьный павильон на Пограничной.

– А зачем на голову вставали?

С галереи донёсся приглушённый смешок.

– Морок выстраивает окружение, исходя из нашего представления о норме, и я подумал: если весь день вставать на голову, рано или поздно бескишечники поддадутся. Для них это превратится в вариант нормы, и они тоже начнут иногда вставать на голову.

– И что дальше?

– Дальше в Новикове откроется бродячий цирк, – отозвался Земляков.

– Трудно сказать, – признался Вадим. – Я надеюсь однажды воспользоваться уязвимыми местами морока, чтобы его разрушить. Кому-то здесь хорошо. А я хочу вернуться к настоящей жизни. К семье. Пока окончательно о ней не забыл. Дело даже не в семье. Меня выворачивает от одной мысли… Ведь чтобы иллюзия была правдоподобной, нужен полный доступ к нашему мозгу! Значит, кто-то или что-то – нечто! – прямо сейчас живёт в моей голове! Проникло как инфекция. Погрузило в сон. Лишило возможности воспринимать реальность. То есть я лежу глухой, слепой, потерявший все чувства, а это нечто химичит с теменными долями моего мозга, заставляет видеть то, чего нет и никогда не было. Я так не могу. Земляков может, а я нет. И вот Землякову хорошо. Допустим. Неужели думает, что нечто вызывает иллюзию только для того, чтобы он насладился жизнью? Вряд ли. Скорее уж наш мозг активно жрут, а чтобы мы не брыкались, нам включили картинку цветущего Новикова.

– Во-первых, в третьем лице говорить о присутствующих невежливо. Во-вторых, затылочные доли.

– Что?

– Обработкой зрительной информации занимаются затылочные доли, не теменные. Если взялся меня чихвостить, делай это со вкусом и не допускай элементарных ошибок.

– То есть мы сейчас действительно сидим в обеденном зале, – уточнила Соня, – но видим и чувствуем не то, что нас окружает, а то, что нам приказывает… инфекция?

– Не совсем, – ответил Земляков.

– А как тогда?

– Слышала о фантомных конечностях, когда человек продолжает ощущать ампутированную часть тела? Вот представь. Ты, например, решаешь помахать уходящему к себе в номер Вадиму. Мозжечок отдаёт руке соответствующий приказ. Теменные доли твоего мозга на всякий случай проверяют, насколько точно этот приказ выполнен. Если рука что-то напутала с жестами и ты будто не прощаешься с Вадимом, а зовёшь его обратно, теменные доли вмешиваются – отправляют корректирующий сигнал, чтобы Вадим всё-таки ушёл спать и никому не мешал. Замечательная, отлаженная система. Но после ампутации в системе могут появиться несостыковки.

– Какие?

– Ты иногда забываешь, что у тебя нет руки, и по привычке пытаешься её поднять. Мозжечок отдаёт приказ в никуда, и бог бы с ним, но копия приказа по-прежнему поступает в теменные доли – для страховки, – и вот они приходят в замешательство. Ждут сенсорного отчёта о том, как себя повела рука, чтобы при необходимости скорректировать её движение, но отчёта нет. Рука молчит. Теменные доли в ужасе, потому что от них требуется конкретное заключение: всё ли прошло гладко. Мозгу важна определённость. Чтобы выйти из затруднения, теменные доли включают бюрократический режим. Раз нет данных о том, что рука нарушила приказ, они делают вывод, что приказ выполнен. Дело закрыто. Отчёт подписан, заверен и направлен в архив, и ты вдруг получаешь сообщение, что твоё непроизвольное желание исполнено – рука, которой уже нет, поднялась и пожелала Вадиму спокойной ночи. Вот тебе и фантомная рука.

– А у нас здесь всё тело фантомное?

– И мы ведём свою весёлую фантомную жизнь, да. Что-то подкупило всю бюрократическую систему нашего мозга и заставляет подписывать отчёты несовершённых движений. Теменные доли реагируют на прикосновения, хотя нас никто не трогает. Височные доли распознаю́т лица, хотя глаза закрыты. Гиппокамп фиксирует новый опыт, хотя мы его не получаем. Зона Вернике объясняет значение того, что нам говорят, хотя мы ничего не слышим.

Соня неожиданно поняла, что голос Землякова переместился с галереи под лестницу. Решила, что за стеной спрятана дополнительная лестница, иначе Землякову не удалось бы незамеченным спуститься на первый этаж, но следом голос раздался с кухни, где ещё недавно хозяйничал официант. Совершив новый скачок, юркнул в прихожую и, отгороженный дверью, притих. Прыгнув Соне за спину, резко усилился. Захлестнул обеденный зал, да и всю гостиницу, затем вернулся на галерею и присмирел. Соня дёрнула головой. Утомившись после долгого дня, успела задремать с открытыми глазами.

– Воображение помогает нам заранее отрабатывать будущие действия, – продолжал Земляков. – Когда ты только представляешь, как махнёшь рукой, у тебя активируются те же участки мозга, которые становятся активными, когда ты в самом деле машешь рукой. Полное совпадение, и создатель иллюзии это бережно использует.

– Бережно пожирает, – бросил Вадим.

– Никто никого не пожирает. Создатель иллюзии вынужден заботиться о нашем теле.

– Какой заботливый.

– Любая галлюцинация, тем более такая подробная и многоуровневая, – это всегда творческий процесс, а он требует сохранного мозга. Осмелюсь предположить, что мы находимся в сознании. Подобное сложное взаимодействие разных областей мозга в глубоком сне или под наркозом невозможно.

– Земляков, тебя не беспокоит, что мы с тобой лежим где-то парализованные и, пока инфекция копошится у нас в голове, остаёмся в сознании?

– Вы много знаете о мозге, – промолвила Соня.

– Земляков-то знает. Внимательно слушал Людмилу.

– Я и сам неплохо разбираюсь, но твоя правда. Когда Людмила ещё не почковалась и не увеличивалась в размерах, она читала нам лекции. Пыталась понять, как устроен морок. Изучала бескишечников и живых людей.

– Да, – кивнул Вадим. – Людмила первая начала экспериментировать. Однажды привела бескишечника, который не умел говорить, помнишь?!

– Как тут забудешь? – развеселился Земляков.

– А что в нём было особенного? – уточнила Соня.

– Он не говорил, зато пел! То есть он пропевал то, что обычные люди просто произносят вслух, и у него неплохо получалось! Исполнял бытовые арии. Людмила нашла его где-то на электростанции, кажется. Заперла на ферме и каждый день изучала.

– Так изучала, что даже Борис Николаевич перетрусил. Даром что охотник.

– Да уж, – хмыкнул Вадим.

– С тех пор он побаивался Людмилу.

– А уж когда Людмилы стало две…

Вадим и Земляков рассмеялись. Слаженным смехом выдали прежде объединявшую их дружбу.

– Что стало с тем бескишечником? – спросила Соня.

– А ничего, – ответил Земляков. – Он сегодня готовил тебе косулю с лесными грибами. Ладно, господа хорошие. Моё фантомное тело по-прежнему требует сна, а посему откланиваюсь. Оревуар, буэнос ночес. Пишите письма.

Земляков притих. Ни шагов, ни скрипа мебели Соня не различила, словно Земляков поленился идти в номер и предпочёл уснуть на галерее. Наверное, его шаги приглушил ковёр.

Вадим сказал, что проводит Соню. Они выбрались из гостиницы, прогулялись по освещённой фонарями подъездно́й дороге и проскользнули в щель между створками ворот. Шли молча.

Лишь когда впереди в лучах наземных прожекторов обозначилась фигура деревянного Яёманэку, Вадим спросил:

– Как думаешь, почему Земляков защищает морок?

– А он защищает?

– Ну, говорит, что его всё устраивает. И ведь, казалось бы, весь из себя красивый, умный. Такому и в реальном мире живётся неплохо, а он туда не рвётся. Понимает, что съедят твой мозг – и ты перестанешь существовать, но сражаться с мороком не торопится. Почему?

– Не знаю.

– А я думаю, что там, в реальности, он другой. Я, конечно, не уверен, но… Что, если инфекция создаёт не только иллюзию мира, но заодно иллюзию нас самих?

– Делает нас лучше?

– Просто приводит в соответствие с нашими представлениями о себе. Вот Земляков нарцисс. Видит себя таким недоразвитым денди с копной чёрных волос и пухлыми губами и где-то глубоко внутри впервые чувствует удовлетворение. Словно наконец очутился в своём теле.

– Тогда почему Федя в инвалидной коляске?

– Потому что смирился. Если бы продолжал представлять себя на ногах, здесь бы…

Вадим не договорил. На тротуаре у японского дома-музея ждал Федя. Он любовался цветными огнями ночного Новикова, раскинувшегося под сопкой. Услышав шаги, развернул коляску.

– Завтра поедешь с нами, – промолвил Вадим.

Федя не произнёс ни слова. Едва приметно кивнул и вернулся на мощёную дорожку палисадника. Подвёл коляску к серому камню пограничного знака и опустил голову. Его плечи дрогнули. Соне показалось, что Федя плачет. Она даже различила тихий всхлип и растерянно посмотрела на Вадима.

– Идём.

Вадим повёл её дальше по Горной. Всхлипы преследовали Соню, отчётливо раздавались в голове, пока их не заглушил шум Новиковки.