Рита заподозрила неладное. Не стала кричать и приплясывать на раскачивавшейся лодке, но и пугать беглецов не торопилась. Уступила Клэр рулевую банку, перешла на среднюю палубу к Лорану, с улыбкой приняла его порывистые поцелуи и торопливые объятия, а сама всматривалась в приближавшуюся сушу. Из-за тумана сказать о ней пока удавалось немного.

Это был заострённый мыс большого острова или самостоятельный скалистый островок без видимых заливов. Его мористая сторона вздымалась неприступной стеной, поросшей лохмотьями редкой растительности и приютившей крикливых птиц. Вершина стены едва просматривалась и, судя по всему, была увенчана низкорослыми деревцами, достаточно жилистыми и кряжистыми, чтобы стоять под напором лихих ветров.

По команде Клэр беглецы опустили парус. Лоран, напевая «О мой корабль», возился с бегучим такелажем, а Дима присматривал за кренившимся рейко́м. Ничто не напоминало о недавнем бессилии беглецов, но их оживление выдавало нервозность. Они не могли усидеть на банках, вскакивали, обменивались шутками. Обрадовались, когда Клэр попросила их взяться за вёсла. Француженка опасалась наткнуться на рифы или отмели, поэтому вела лодку с удвоенной осторожностью.

«Второй Спаситель», пользуясь глубиной прибрежных вод и слабостью отливного течения, приблизился к скале и свернул налево, пошёл вдоль неё боком. Беглецы до того порывисто прильнули к правому борту, что лодка дала ощутимый крен, а правый поплавок значительно ушёл под воду. Клэр, смеясь, призвала друзей проявить терпение.

Вскоре стало очевидно, что «Второй Спаситель» добрался до острова, стоявшего в море одинокой кручей. При должном старании Рита могла вскарабкаться на его вершину, однако этого не потребовалось. Лодка обогнула кручу, и впереди показались два совсем уж крохотных островка, а за ними – внушительный отрезок полноценной суши. Его леса и горные кряжи темнели за поволокой влажного воздуха, налево и направо терялись в дымке, представлялись Диме и французам обетованной землёй. Они крутили головой, беспокойно переговаривались. Ждали, что с минуты на минуту заметят рыбацкие или туристические лодки, разглядят надувные матрасы и пляжные топчаны. Готовились рёвом голосов привлечь к себе внимание, не дожидаясь, пока нос «Второго Спасителя» упрётся в белевшую полосу песчаного пляжа. Верили в успех затянувшегося плаванья. Обманулись триумфом. Потому что прежде не видели остров Первородного древа со стороны Барьерных островов.

Клэр и Лоран, конечно, плавали до Чаячьего мола. Собирали там гнёзда стрижей-саланганов. Гнёзда белоснежными корзиночками лепились по отвесам расщелины, формой напоминали берёзовую чагу и были целиком отлиты из густой птичьей слюны. Мама варила из них прекрасный суп. Любимое блюдо папы наравне с паштетом из стрижиной печени. Но дальше первого Барьерного острова французы, в отличие от Риты, не забирались. Они и Чаячий мол сейчас не признали. Не захотели признавать. Не понимали, как могло случиться, что семь дней пути привели их обратно, к месту, от которого они сбежали.

Первой присмирела Клэр. Следом опомнился Лоран. Дима последним сообразил, что именно произошло, и тяжело сел на носовую банку. Ужаснувшись собственному положению, беглецы затихли. Не произнесли ни слова, пока Клэр вела их к южной стороне Чаячьего мола – направляла «Второго Спасителя» в тесную бухту, свободную от скальных выступов и значимых препятствий. Когда барангайцы ещё не признали плаванье в Большой мир преступным, Клэр рассчитывала построить лодку именно здесь. Трудности с доставкой необходимых материалов оправдывались лёгкостью выхода из бухты, не отгороженной рифами, а в дни высокого прилива становившейся полноводным заливом.

«Второй Спаситель» скользнул по песчаной отмели и остановился. Беглецы продолжали сидеть на местах. Ошеломлённые, не могли прийти в себя, а Рита почувствовала неожиданное облегчение. Вернулась домой. В свой единственный настоящий дом. Знала, что не станет в нём задерживаться, непременно рискнёт вновь выйти в плаванье, но воспользовалась мгновением тишины и вдохнула ароматные испарения острова Первородного древа, отделённого от Чаячьего мола километровым проливом.

Клэр выпрыгнула из лодки. Причалила «Второго Спасителя» верёвкой из кокосового волокна. Попросила остальных подтолкнуть его к узенькой полоске пляжа. Натянула чалку, рывком проверила её надёжность. Растерянная, опустилась на песок. Обхватив колени руками, заплакала. Дима и Лоран уныло ходили в стороне. Рита хотела утешить француженку, но предпочла оставить её одну и отправилась напрямик через каменистые увалы Чаячьего мола.

Островок в длину едва достигал четырёхсот метров, а в ширину и того меньше – двухсот. Обойти его по кромке не удалось бы из-за обрывистых утёсов, но Рита хорошо знала тропинку, шедшую между твёрдыми породами красноватого, с серебристыми прожилками гранита и выводившую из безымянной бухты к северной оконечности Чаячьего мола. Перевалить низенький хребет островка было несложно, лишь на его гребне следовало шагать с осторожностью – земля под ногами нередко осыпалась, обнажая глубинные трещины. Там же, на самой высокой точке Мола, простиралась охряная прогалина нежной, похожей на пшеницу травы. Рита прежде ложилась посреди неё и подолгу следила за проплывавшими в вышине облаками, позволяла травинкам щекотать ей лицо. Сейчас, разумеется, задерживаться на прогалине не стала, только посмотрела в сторону базальтового урочища, где в своё время обнаружила покинутое гнездо фрегата. Не рассказывала о нём Кларисе и кому бы то ни было ещё – не хотела расстраивать островитян, ведь они верили, что появление птицы указало на близость и доступность Большого мира.

Рита миновала отворот к сквозным пещерам, в которых Маурисио много лун тому назад обнаружил колонию стрижей-саланганов, пробежала возле трёх единственных на весь островок кокосовых пальм и спряталась за береговыми кустами – в метре под ними мерно шлёпали накаты волн. Отсюда открывался обзор на Рыболовный барьер, Тихую бухту и устье Светлой реки. Частично просматривалась и долина Святого Томаса. Вскоре к Рите присоединились остальные беглецы.

– Это не сон, – с унынием заключила Клэр.

Глаза у неё распухли от слёз и усталости, но француженка больше не плакала. Пробовала вслух объяснить приключившееся со «Вторым Спасителем» навигационное недоразумение. Никто не думал обвинять Клэр в злонамеренности или жаловаться на её неопытность. Все видели показания градштока, видели сиявшую ночами Полярную звезду и не сомневались в правильности выбранного курса. Не могли определить направление лишь в последние сутки. Возможно, они и стали роковыми.

– Невероятно… – прошептала Клэр. – Неужели мы не заметили, как непогода развернула нас и понесла назад? Но даже… Если нас подхватило безумное течение и… Не понимаю! Мы должны были пристать к Восточной стене или к бухте Спасения. Как вариант, пронестись над Северной стеной или под Столовым утёсом. Подобное я готова принять. Но почему мы вдруг примчались к острову с запада?! Мы не могли дважды заложить вираж и обогнуть остров, совсем не заметив его берегов! Я скорее поверю, что мы за семь дней обогнули земной шар.

– Наверное, так и случилось, – без улыбки отозвался Дима. – Мы обогнули замкнутую сферу анклава, то есть владений Махалинг Бато. Ведь Майкл сравнивал его с пузырём. Вот тебе и кругосветка за неделю.

– Очень смешно, – нахмурившись, ответила Клэр, но Рита заметила, что Димины слова её напугали.

– Может, скажешь, что ты вчера увидела?

– Ничего я не увидела…

Рита и Лоран переглянулись.

– О чём речь? – спросил француз.

– Ни о чём! – с досадой ответила Клэр. – Мне померещилось… Не было там ничего. Уж точно ничего такого, что объяснило бы нашу «кругосветку».

Сказывались усталость и разочарование. Друзья переговаривались резко, срываясь на взаимные укоры, но быстро притихли.

– Что делать? – Дима перевернулся на спину и закрыл глаза.

– А какой у нас выбор? – Клэр не отходила от кустов, продолжала осматривать остров Первородного древа. – Попробуем ещё раз. Пока мы крутились в море, полусуточные приливы сменились. Дождёмся вечера. За час до заката начнётся прилив. Значит, сразу после захода солнца мы выскользнем из бухты. И хорошо. Темнота нас прикроет. Но теперь мы отправимся строго на север, чтобы не забрести в старую ловушку. День или два будем идти на север, а потом свернём на восток.

– У нас закончилась вода, – напомнил Лоран. – Долго мы не продержимся. Тут есть источник?

– Нет, – Рита качнула головой.

– А на других Барьерных островах?

– Нет. Только в сильные дожди.

– Плохо…

– Значит, заглянем в гости к островитянам, – смело заявила Клэр. – Нас считают покойниками. Или стерегут на восточном берегу. Никто не ждёт нашего появления с Барьерных островов. Осторожно подплывём к Соляным прудам. И выкрадем из лагеря десяток кокосов. Лучше два десятка.

– Рискованно, – заметил Дима.

– Иначе никак.

– Можно пойти в кокосовую рощу у Ветреного мыса. Вахтенных там нет.

– Багвис снял оттуда последние кокосы. Ближайшая незащищённая роща – возле гряды Йонаса. Но придётся лезть на пальмы, срезать орехи…

– Кто-нибудь объяснит мне, почему в долине Святого Томаса никого нет? – вмешался Лоран.

Француз был прав. За всё время, что Рита наблюдала за Тихой бухтой и устьем Светлой реки, она не приметила ни одного человека. К полудню туман окончательно рассеялся, и беглецы убедились в безлюдности лагеря. А ведь в светлое время суток в Барангае всегда кипела жизнь: строители возились с бамбуком, рыбаки расхаживали по гряде Йонаса или работали в садке у Соляных прудов. Озадаченные, беглецы долго молчали, затем Лоран предположил, что барангайцы ушли готовиться к празднику в обители Махалинг Бато. Или временно заняли Призрачную долину. Или устроили полномасштабную облаву в Гиблой долине и сейчас травили Мануэля. Следом и Дима с Клэр начали наперебой озвучивать возможные причины внезапного исчезновения людей, однако быстро пришли к выводу, что они не так уж важны.

– Важно, что у нас есть шанс. И мы им воспользуемся, – подытожила француженка.

– А если это засада? – предположил Дима.

– Они неделю прячутся в хижинах и ждут нас? – с сомнением поморщилась Клэр.

Беглецы сговорились совершить вылазку в Барангай: захватить два десятка кокосов и запас провизии, вернуться на Чаячий мол, а при свете убывающей луны отчалить из бухты. Дима остался караулить лодку. Между островами он из-за больной ноги прежде не плавал. К тому же набег требовал исключительной проворности. От погони Дима, утомлённый не меньше остальных, точно не уйдёт.

Клэр поручила ему держать «Второго Спасителя» в боевой готовности на случай, если за ними в самом деле увяжутся барангайцы и придётся отчалить раньше назначенного времени.

Клэр предложила Лорану и Рите действовать слаженно, не отходить друг от друга, но Рита прошептала ей, что должна проведать родителей – взглянуть на них хотя бы издалека. Пообещала не задерживаться и успеть к Соляным прудам, чтобы забрать свою часть ноши. Прежде чем француженка возразила, Рита нырнула в воду. Поплыла в обход кораллового леса, прямиком к рыбному садку, не позволяя острову приветственно увлечь её в глубь своей истории. Думала о маме с папой, а прочие мысли усмирила и заставила молчать. Добравшись до садка, обнаружила, что за прошедшую неделю он изменился: его стенки стали толще и надёжнее, а по верхней кромке протянулась глиняная дорожка, упростившая работу рыбаков. Рита не стала задумываться, зачем и ценой каких усилий барангайцы вдруг улучшили садок за столь непродолжительный срок. Раньше папа говорил о глиняной отмостке как о далёкой перспективе.

Рита выбралась на берег у изножья Северного Домашнего хребта, проскочила кокосовую рощу и бесшумно побежала к Светлой реке, на ходу отмечая и другие, не менее удивительные перемены в Барангае. В долине Святого Томаса появились глинобитные хижины и общинные дома, колодцы, многослойные навесы с уложенными под них рядами обработанных бамбуковых стеблей, целые поляны выставленных для просушки сырцовых кирпичей. Пожалуй, самым невероятным было появление моста и укреплений на южном берегу Светлой. А на откосах Домашнего хребта виднелась бамбуковая опалубка будущих садовых террас. Даже совместными усилиями все островитяне вместе не смогли бы добиться подобных преобразований за жалкие семь дней.

Рита опасалась встретить пожарище недавних сражений, услышать стоны раненых и умиравших без ухода барангайцев, а увидела первые лучи грядущего расцвета Барангая. Долина Святого Томаса как никогда прежде смотрелась обжитой и гостеприимной.

Не хватало блеянья упрятанных за прясла коз, квохтанья кур и жизнерадостных петушиных криков. Рита запретила себе терзаться в тщетных попытках объяснить случившееся. Её интересовали родители. Взглянуть на них. Убедиться, что они уцелели в стычке с отступниками. Хорошо бы увидеть Малайю. И Маюми. Этого достаточно. Следом – бежать назад, не оглядываться.

Рита наскоро прошлась по лагерю. Помедлила, выбирая путь дальнейшей разведки. Рискнула идти прямиком по тропе на Обзорное плато. Знала, что из островитян разве что Багвис мог тягаться с ней в скорости, а значит, ускользнуть от преследователей при необходимости будет нетрудно.

Тропа переменилась. Исчезли ловушки и заострённые колья тына. Сторожевая вышка теперь напоминала прогулочную веранду, приветливо встречавшую прохожих глиняными горшками с усаженными в них кустами и отдельными ползучими растениями. На вышку вели три открытых пролёта бамбуковой лестницы, а вдоль всей тропы тянулась декоративная изгородь с навершием из цветочных шпалер. Остров похорошел и почужел одновременно. Его преображение настораживало, и Рита продолжала таиться, высматривая угрозу, хоть и не могла сформулировать, чего именно боится. Она будто очутилась в ароматном улье, восхищавшем красотой медовых сот, но прятавшем за ними сторожевых пчёл, готовых сразить чужака уколом смертоносных жал.

Жужжание, дребезжание, оглушающий гул собственной тревоги нарастали. Не восхищали ни ротанговая арка на выходе с тропы, ни новые туфовые идолы, ни бамбуковые беседки на обзорных точках, откуда открывался вид на долину Святого Томаса, Висельный гребень и западный отрог Гиблой долины. Рита могла бы предположить, что плаванье «Второго Спасителя» в действительности затянулось на долгие месяцы, но запас кокосовой воды отмерял длину их пути с точностью до одного дня, и Рита вообразила, что остров сыграл с ней злую шутку – забросил в будущее, как прежде забрасывал в прошлое. Значит, и лодка давно покинула бухту Чаячьего мола. Беглецы не дождались строптивой подруги и отбыли втроём.

Рита чуть не расплакалась, но потом решила, что подобный вариант не худший. Возможно, Дима и французы добрались до Большого мира, привели на остров Первородного древа спасателей. Тогда объяснялась его непривычная затаённость и покинутость. Островитяне уплыли домой. И остров остался в полном распоряжении Риты. Как бы там ни было, она чувствовала, что найдёт ответы впереди, в обители Махалинг Бато.

Краткими перебежками Рита достигла пределов Священной рощи. Палаванская вишня встретила её худенькими голыми ветвями. Листья опали с деревьев и устелили траву преющим ковром. Редкий шелест под ногами выдавал присутствие Риты, шагать приходилось осторожно, выгадывая наиболее влажные и потому тихие участки пути.

Рита добралась до чащобы из продолжавших зеленеть панданов и фикусов. Протиснулась между их разросшимися многожильными стволами, проскользнула под плотным пологом их ветвей и различила голос. Замерла и стала напряжённо слушать. Не получалось выделить отдельные слова. Только общее зычное, раскатистое звучание. Голос поднимался из карстовой пещеры.

Рита медлила. Боялась последних шагов к кромке Врат. Пожалела, что рядом нет Димы и Лорана, способных ободрить её неуклюжими шутками, или Клэр, способной искренне разделить её страх. За руку с подругой было бы проще приблизиться к провалу и заглянуть вниз. Рита прикрыла глаза. Надеялась, что сам остров подскажет ей идти дальше или отступить. Креветочный хребет молчал. Лишь северозападный муссон тревожил верхушки деревьев да со стороны Призрачной долины покрикивали птицы.

Рита двинулась вперёд. Прежде часто ходила здесь и могла бы идти вслепую, не опасаясь споткнуться или ошибиться в выбранном направлении, но сейчас заранее ощупывала взглядом каждый следующий шаг. Перебралась через бугристые корни фикуса. Легла на живот. Проползла последние метры навстречу усилившемуся и ставшему разборчивым голосу. Выглянула из-за одревесневшего наката воздушных корней. Хватило нескольких мгновений – страшных, поднимающих волну жалости и отчаяния, – чтобы осознать происходившее в обители каменного исполина.

Внизу собрались островитяне. Не было ни спасательного катера, ни эвакуации выживших пассажиров «Амок Лайта». Судя по количеству людей, не случилось и страшного кровопролития, которого опасались беглецы. Прежние отступники мирно соседствовали с барангайцами. Маюми и Кэй стояли возле Дианы и Аналин. Маурисио и Эрнесто-младший, прикрыв рот ладонью, шептались с Альваресом и хромым Йонасом. Рита поначалу не разглядела только Тёрнера, Мактангола и Адриана, а разглядев, до боли вжалась в корень фикуса. Они лежали связанные на помосте, возле ног Махалинг Бато.

Помост расширился, скрыл гранитный пьедестал – стал просторным, способным без тесноты вместить всех островитян разом. Пещера преобразилась не меньше лагеря в долине Святого Томаса. В стенах верхних террас появились новые кельи, и некоторые из них казались тёмными проходами в глубокие пещеры. Террасы соединились широкими пролётами бамбуковой лестницы, а по их кромке встала плетёная изгородь. К истукану теперь вели два полноценных моста. Пещера смотрелась окончательно приручённой. К тому же, несмотря на дневной свет, падавший от известняковых Врат, островитяне высветили её множеством огней, рассредоточенных по четырём карнизам. Огонь полыхал в громоздких глиняных и каменных жаровнях, в метровых светильниках, красными всполохами срывался с беспокойных факелов, превращая воздушные корни фикусов в струящийся карминовый огнепад. Отдельно на помосте стояла вынесенная из кельи кирпичная печка со священными углями от погребального костра капитана Алистера.

Голос, заставивший Риту насторожиться на подходе к Вратам, принадлежал папе. Рита едва узнала его, облачённого в светло-серые одежды из рыбьей кожи. Ещё одно свидетельство необъяснимо затянувшегося плаванья «Второго Спасителя». Мэри Джой, конечно, сполна освоила выделку рыбьей кожи, но даже усилием всех женщин острова за одну неделю не удалось бы сшить столько балахонов.

В них красовались и папа, и Габриэль, и Багвис, и ещё трое островитян – Рита не могла вычислить их из-за капюшонов, но подозревала, что смотрит на собственную маму, Роуз и старика Баньягу.

Рита осматривала, насколько позволяла высота Врат, всех островитян, но потом её взгляд привлёк опрокинутый на спину американец. Даже с высоты двадцати метров Рита различала его безумные, навыкате, глаза. Тёрнер лежал обнажённый, и солнце освещало его измождённое, покрытое тёмными ссадинами тело, всклокоченную бороду, неестественно согнутую и сильно опухшую правую ногу, заострившиеся плечи заломленных под спину рук. Кляп глубоко вре́зался американцу в рот, заставил выпятить нижнюю челюсть, отчего лицо казалось уродливо непропорциональным. Тёрнер не издавал ни звука, не шевелился. Рита вспомнила, каким он был в первые дни после крушения, на пляже бухты Спасения, его приятную полноту, непоколебимую уверенность в обыденном. Вспомнила, как американец с видом недовольного туриста сидел под пальмой и брезгливо поглядывал на прочих выживших пассажиров, позволивших отчаянию и страху захлестнуть себя без остатка. Теперь Тёрнер лежал сломленный. Такими же сломленными, уставшими от страданий и готовыми принять любое предложенное им избавление лежали Мактангол и Адриан. Второй механик из экипажа «Амок Лайта» вовсе представлялся мертвецом в прозрачности синюшной кожи и видимой помятости расплющенного лица.

Папа возвышался над связанными пленниками. Говорил громко и ясно. Изредка оборачивался к Махалинг Бато, но чаще обращался к наполнившим пещеру островитянам. Те в ответ покорно внимали его словам. Внешность и голос папы казались Рите не менее чужими, чем его властная жреческая манера воздевать руки, распахивая рукава и будто приглашая паству в отеческие объятия. Папа восторгался благоденствием на острове. Возвещал долгую и славную жизнь Хранителям великого Махалинг Бато. Говоря о прежних распрях и страхе, обитавшем в сердцах людей, папа взвывал, запрокидывал голову и выбрасывал слова прямиком в распахнутые над ним Врата, затем спокойнее объявлял об умиротворении, снизошедшем на островитян по щедрости могучего истукана.

Следом папа заговорил о продвинувшихся работах над садовыми террасами, о плановой расчистке Малого плато от растительности, мешавшей пирамидальному храму, строительству которого островитяне посвятят ближайшие годы. Папа долго живописал красоту и благостность будущего святилища, озарённого лучами вечного солнца, после чего упомянул возведение нового моста через Гиблую реку и возведение защитных укреплений в её устье. Напомнил островитянам об успешной охоте на тикбаланга, долгое время препятствовавшего освоению Устричного леса. Тикбаланг, загнанный в нору постыдного жилища, искупался в очищающем пламени священного огня, стал духом мангрового леса, навсегда запертым в границах Гиблой долины и призванным терзать тех, кого общинный суд приговорит к изгнанию в зловонные топи. «Бедный Мануэль…» Рита знала, что защитить филиппинца было не в её силах, но чувствовала вину за его гибель. Надеялась, что папа преувеличил успешность проведённой охоты, а духом назвал живого Мануэля, теперь не рисковавшего выбираться за пределы долины. Обмазанный илом, заросший грязными волосами, исхудавший, он вполне мог сойти за бродячего призрака.

Далее папа заговорил тише. Вкрадчиво, одержимо обратился к слушателям:

– Мы давно живём парами, мы делим общий кров и соприкасаемся друг с другом в священном союзе, но за срок, достаточный для зарождения новой жизни, ни один младенец не огласил остров плачем. Махалинг Бато приютил нас. Вознаградил за страдания, преследовавшие нас в Мёртвой земле. Пришло время молить его о новой милости.

Папа поднял голову с закрытыми глазами и приоткрытым ртом. Долго стоял так, ужасая Риту блаженной гримасой.

– Махалинг Бато дремлет. Наши земные слова слабы и не достигают его ушей. Лишь смерть способна усилить наш голос. И человек, добровольно отдавший жизнь, станет гонцом – вознесёт к Махалинг Бато самые сокровенные из наших просьб. И он в милости своей к детям своим проявит щедрость свою, даруя нам желанное. Мы долго наслаждались цветущими садами, обильным морем и дозволенным счастьем плодородной земли. Мы подготовили Барангай к прибытию новых Хранителей, а значит, пришло время призвать их к нашим очагам.

Папа продолжал одновременно утомлявшую и завораживавшую речь, нарушить которую не смел никто из собравшихся в пещере людей. Объявил, что сегодня на закате гонец отправится в путь, после чего островитяне разойдутся по хижинам и предадутся священной близости, впитывая в себя милость Махалинг Бато. Пройдёт время, и женщины понесут. И первое рождённое на острове дитя станет краеугольным камнем их храма. Его нарекут сыном истукана, и оно, живое, полнокровное, ляжет в основании будущей пирамиды, примет первую глыбу фундамента могильной плитой. Дитя станет духом, оберегающим храм от разрушений, способным впредь без посредничества гонцов возносить Махалинг Бато просьбы островитян: достаточно будет прочесть молитвы в его присутствии, чтобы он передал их Отцу и рассказал тому о щедрости сделанных подношений.

Рита забыла обещание, данное друзьям: мельком проведать родителей, не задерживаться в пути и скорее вернуться назад, к Соляным прудам. Забыла ждавшую её лодку и важность отчаянного плаванья на восток. Потрясённая, лежала на корнях и с болью наблюдала за происходящим в карстовой пещере. Папа, такой чужой и в своей чужести пугавший Риту, продолжал говорить, сбиваться на истовый крик, воздевать руки. Потом замер, оставив правую руку простёртой, и Габриэль вложил в неё обнажённое мачете.

– Время избрать гонца! – провозгласил папа. – Кто, ответьте мне, примет эту щедрость судьбы? Кто услышит глас божий и унесёт в вечность его благостное звучание?

Островитяне прежде позволяли себе переминаться с ноги на ногу или вертеть головой, теперь же застыли каменными изваяниями, будто опасались привлечь внимание жреца. Их опасения были напрасными. Папа обращался исключительно к трём пленникам, лежавшим у него в ногах. Ни Тёрнер, ни Мактангол, ни Адриан не отозвались на вопрос. Только второй механик, ещё более жалкий и измученный, чем в тот день, когда Рита видела его в последний раз, тихонько заскулил.

– Кто?! – повторил папа.

Он встал на колени возле пленников, приложился к их обнажённым телам, изобразил, что слушает их шёпот. Поднявшись, сделал указующий жест, и по террасам прокатился рокот удовлетворения. Габриэль и Багвис торопливо уволокли двух филиппинцев, оставив на помосте одного Тёрнера. Папа провозгласил Говарда гонцом великого племени Хранителей, присягнувших на почитание и восславление древнейшего реликта земной эпохи, его восславлением призванных истончить призрачные границы анклава и позволить божественному сиянию реликта наполнить всю Современную эпоху.

Рита видела, как трясёт американца, как ещё больше округлились его безумные глаза, как в них заблестели слёзы, когда Габриэль принялся срезать с него тугие путы. Рита и сама плакала. Надеялась, что безумие во взгляде Тёрнера не поверхностное, что оно успело поразить его сознание целиком, а значит, смягчило ужас перед неизбежным. Багвис сорвал кляп. Пленник безмолвно встретил освобождение измученного и неспособного к сопротивлению тела. Не разгибал рук, не шевелил ногами, не закрывал рот, из которого стекала густая жижа пенистой слюны. Так и лежал с оттопыренной челюстью, уродством уподобляясь кровожадному Махалинг Бато. Не произнёс ни слова, когда Габриэль и Багвис подняли его по крутой лестнице на колени истукана – там уложили на базальтовом камне, отшлифованном и украшенном глубокими желобками.

Островитяне оживились. Те, кто стоял или сидел на нижней террасе, торопились перебраться повыше, скучивались на западной стороне карнизов, чтобы сполна обозревать торжественные проводы гонца. Папа тем временем не смолкал. Говорил о Тёрнере как о близком друге. Рассказывал, как они вместе поддерживали порядок на острове, с какой заботой оберегали доверившихся им людей. Папа называл американца своим отцом, братом, сыном, своим возлюбленным и наперсником, лучшим из островитян, в самоотречении доказавшим готовность предстать пред древним божеством. В ответ ему раздавался одобрительный гомон островитян. Мама, Роуз и старик Баньяга, не снимая капюшонов, готовили Тёрнера: покрывали кожу кокосовыми сливками, украшали волосы бутонами красных и жёлтых цветов, закручивали бороду и обнажали худую шею, что-то шептали американцу на ухо и ласково вели ладонями по ссадинам, вкладывали пальцы в нагноившиеся глубокие раны и с трепетом принимали каждое содрогание его тела.

Глаза у Риты воспалились от слёз. К тому же сам воздух, поднимавшийся из Врат, стал горячим, едким. Обитель менялась. Огни в жаровнях и светильниках без видимой причины усиливали свечение, их пламя вздымалось выше, коптило гуще, а отблески костров сходились липкими разводами на портьерах воздушных корней, собирались полосами на поверхности туфового великана – в их игре казалось, что истукан оживает. Покрывавшие его письмена делались выпуклыми, различимыми даже издалека, словно по их бороздкам сочилась желтоватая кровь. Глазницы истукана, его раскрытая пасть наполнялись испарениями травяных курений и становились похожими на бездну молочных озёр.

С верхней террасы раздались заунывные звуки бамбуковой флейты и пластинчатого варгана. Они задавали ритм, в котором подрагивала пещера. Разрозненные фигуры островитян приплясывали, одновременно ударяли ногой о гранитные плиты карнизов, хлопали ладонями по бамбуковому парапету. Рите чудилось, что и сам Махалинг Бато кренится им в такт. Одурманенная испарениями, не могла отвернуться, оторваться от корней фикуса и бежать прочь от Священной рощи. Смотрела, не упуская ни единого движения папиных рук, и слушала, не упуская ни единого произнесённого им слова.

Над Креветочным хребтом собрались грозовые облака. Приближался вечер нового ненастья. Как быстро и неразличимо бежало время! Рита утратила над ним контроль, заблудилась в его путаных отрезках, не зная, давно ли поднялась на Обзорное плато, давно ли лежит на кромке Врат. Всегда лежала здесь. Она лишь корень, питающийся соками Священного озера. Она лишь растение, взращённое истуканом и принуждённое наблюдать за его пробуждениями, за торжеством и падением новых Хранителей, притянутых к острову отголосками его власти. Она и есть Первородное древо, дававшее приют мангианам, жертвам кораблекрушений и странникам, искавшим погибели в безмятежных водах Миндорского пролива. Вот и кожа покрылась древесными шелушинками, вот и пальцы вросли в слоистый суглинок, вот и глаза остекленели кусочками ледяного кварца.

Габриэль и Багвис вывели из кельи Майкла. Лунатик был закутан в богатые одежды, расшитые синими узорами, подобными узорам на теле Махалинг Бато. Филиппинцы держали его под руки. Направили опьянённого очередными видениями оракула, помогли ему спуститься со второй террасы, перейти на мост, приблизиться к пьедесталу, взойти на циклопические колени истукана. Папа вложил в руки Майкла мачете. Островитяне продолжали колотить по изгороди, выли, смеялись. Их голоса сплетались в единый оглушающий гул, в них затерялись даже звуки флейты и варгана.

Привратники пали на колени. Уткнулись лбами в бамбуковое покрытие помоста. Среди них была мама. Что с ней случилось? Возможно ли, чтобы она утратила себя в безумии? Родная мама, с такой мелочной, житейской заботой присматривавшая за Ритой, влажной тряпкой протиравшая матовые листья домашних драцен и упрямо вычищавшая грязь из дальних углов кухни. Одетая в мохеровый свитер с пушком, она вывешивала в коридоре голубенькие дипломы своих учеников и благодарственные письма от организаторов рождественских викторин. Когда Рита, ещё совсем маленькая, долго кружилась на баскетбольной площадке у сорок седьмой школы, а потом, затянутая в непрекращавшийся водоворот, плакала от бессилия и тошноты, мама баюкала её в кроватке, гладила Риту по головушке и приговаривала, что сон всё излечит. И стряпала самый вкусный, самый нежный черёмуховый торт. И просто была любимой, родной мамой. Даже когда злилась, когда выговаривала Рите за её непослушание… А теперь она лежала ниц пред Майклом, поднявшим мачете. И папа лежал. И оба они ждали свершения, по жестокости превосходившего всё, что когда-либо видела Рита, и верили в его благость, алкали его, просили его, предвкушали до мелкой дрожи суеверного упоения.

Когда Майкл, размахнувшись, опустил мачете на шею Тёрнера, Рита закричала. Крик предательски ринулся вниз, в карстовую пещеру, но затерялся в грохоте двух десятков голосов.

Рита вскочила. И побежала.

Неслась между деревьями, и они хлестали её плетьми ветвей. Ныряла во мрак наступившей ночи. Оступалась, падала, но поднималась и неслась дальше. Перед глазами мерцали картинки брызнувшей крови. Рита видела каждую отдельную каплю, выхваченную жадно полыхавшими огнями костров. Выбравшись из Священной рощи, продолжала бежать. Не понимала, какое направление выбрать. Её ждали. Но кто? Она должна была выполнить поручение. Но какое? Рита споткнулась и упала ничком, едва выставив руки и разбив их о мелкие камни. Запыхавшись, лежала на месте. Тело, расшибленное, тряслось. Голова гудела. Рита не сразу сообразила, что в действительности дрожит земля, само Обзорное плато, а гул приходит снизу, из недр Креветочного хребта. Следом Рита осознала, что и мерцавшие перед ней капли крови – лишь алые отблески стороннего свечения. Обернувшись, увидела, что ночной мрак над Священной рощей разомкнут. Его рассёк огненный столб, вырвавшийся из обители Махалинг Бато.

Гул нарастал. Камни вокруг выплясывали, сталкивались, гремели. Где-то неподалёку рушились хлипкие останцы и базальтовые гряды. Рита, не поднимаясь, поползла спиной прочь от Священной рощи, и гул выродился в оглушивший её металлический грохот. Огненный столб над Вратами расширился, поглотил обрамлявшие их кроны деревьев, и в нём, как в трубе с прозрачными стенками, взметнулся громадный, ослепительно белый пузырь плотного дыма. Алое свечение разом прекратилось, но внутри пузыря мерцали серебристые и кобальтовые зигзаги молний. Они трещали, наполняя воздух запахом серы и делая его шершавым, ощутимым. Каждый вдох оставлял во рту и на гортани маслянистую плёнку. Дышать становилось тяжело.

Рита сучила ногами. Отталкивалась от земли, отползая дальше от Священной рощи. Встать не могла. И не отводила глаз от гигантского пузыря, поднимавшегося в небо над Обзорным плато и вытягивавшего за собой извитую серую пуповину дыма. Пузырь приплюснулся, превратился в округлую шапку чудовищного гриба. В нём продолжали сверкать молнии. Затем дымовая шапка расползлась неравномерным овалом. Её края завернулись, истончились и лопнули, как лопается прозрачная плёнка мыльного пузыря, – содержимое вырвалось наружу и сильнейшим порывом ветра пронеслось над островом, окончательно погрузив его в пепельную темноту, нарушить которую не могла даже взошедшая луна. На месте белоснежного гриба остался чёрный сморчок, слабо высветленный снизу, из обители Махалинг Бато.

В воцарившейся тишине Рита очнулась. Вспомнила друзей, ждавших её на палубе «Второго Спасителя». Поднялась на ноги и, пошатываясь, пошла в долину Святого Томаса. Не разбирала пути, но доверилась наитию. И чем дальше она уходила от Священной рощи, тем быстрее приходилось шагать. Риту нагоняли видения. Они крепли, запутывали, звали остановиться и прислушаться к их голосам. Прежде подобную рассеянность Рита испытывала, погружаясь в историю острова, теперь она настигала Риту наяву. В ночном мраке угадывались силуэты многоруких чудовищ. Мелькали фигуры человекоподобных существ, воздвигались призрачные башни цитаделей и бескрайние стены городов. Под камнями в ногах проступала гладь мощёной дороги, поблизости раздавался скрип громадных колёс, в высоту превосходивших человеческий рост. Мимо Риты и сквозь неё проносились богатые колесницы, украшенные перьями и диковинными металлическими спиралями. Звучала городская суета, слышался лязг кузнечных молотов, а в воздухе парили гротескные, похожие на дирижабли машины.

Видения наслаивались. Продираться через них становилось трудно. Непонятные речи чужих народов, чуждые запахи и пугающие своей неразборчивостью абрисы совсем уж фантастических существ. Дружелюбно размыкающиеся створки массивных ворот и грозно щетинящиеся пиками отряды пегих солдат. Сливающиеся в любовных объятия живые создания и рассыпающиеся прахом мёртвые тела. Гаснущие на горизонте звёзды и зарождающиеся в вышине сонмы сдвоенных лун. Огненные бури и снежные вихри. Глубокие отпечатки в снегу и смывающие их потоки лавы…

Рита брела сквозь череду пастозных воспоминаний, ей никогда не принадлежавших. Они исходили от Махалинг Бато и были ужасны. Рита едва сдерживала приступы тошноты. Шагала из последних сил, утратив представление о том, куда движется и где в итоге хочет оказаться. Знала одно: если остановится – исчезнет, затеряется в одном из открывавшихся ей видений и не найдёт выхода в родной мир.

Рита шла по гнилостной листве. Из-под неё проглядывали гладкие плиты агатовой яшмы – застывший пласт морской воды с пятнами крабов и гальки, с прожилками солнечных лучей. Впереди поднималась чёрная круча скалы со сквозной пещерой в изножье, и в пещере начиналась заснеженная тропа. Она вела в ледяную даль, обозначенная невысокими столбиками и сложенными из чёрных камней колодцами. Мгновением позже тропа исчезла. Скалу сменило тёмно-зелёное, укутанное ядовитой дымкой болото с искорёженными и горелыми деревьями. На ветвях висели тяжёлые, сочащиеся гноем плоды, вокруг которых вились полчища гнуса, а между деревьями и торфяными кочками неподвижно стояли люди. Сотни людей в лохмотьях тканой одежды, в заскорузлых кожаных и позеленевших медных доспехах. Они, как один, застыли с распростёртыми руками и с запрокинутыми головами. Из их ртов вытягивались плети молодых стеблей, питавшихся соками неугасшей плоти.

Болото вновь сменилось долиной агатовой яшмы. Из ночного мрака в зеленоватом свете поднялась громадина чёрного древа с неразличимой кроной и лоснящимся брюзглым стволом. Корни древа были скроены из обнажённых людей. Их будто оплавили, а затем слепили в единую массу, из которой наружу свешивались различимые части тел. Чем ближе становилось древо, тем отчётливее Рита видела, что тела в его основании – женские. Разглядела их пустые лица, покрытые тонкими завитками чёрных татуировок. Затем древо исчезло. Его сменило новое видение.

Ноги налились тяжестью, по щиколотку увязли в податливой почве. Рита испугалась, что забрела в мангровые топи Гиблой долины. Опустила глаза и разглядела, как сквозь напластования выжженной земли, мощёной дороги, литого асфальта и покрытия, похожего на гладкий гудрон, проступают завитки плюща. Он был повсюду. Чёрный плющ скрывал беспорядочные отголоски прошлых эпох. Поглощал их, предрекая тишину первичной пустоты и распад каждого из сотворённых Наиукулусом миров.

– Гуар адир адор. Аваа Гуир… – послышалось далёкое эхо.

Рита с натугой сделала несколько шагов. Поросль чёрного плюща поднялась до колен.

– Ногро’мо ату-ила… – не смолкало эхо.

Один последний шаг. Чёрный плющ добрался до живота. Рита сделала всё, что могла. Осталось сомкнуть веки, откинуться навзничь и раствориться в безбрежном одиночестве бога-странника.

– Аиаватур ор на Таир…

Рита знала, что слышит ноагрил. Слова древнего запрещённого языка, высеченные на спине Махалинг Бато и оживлённые свершившимся жертвоприношением.

– Таи а Наи Укулус дор. Ногро та анна…

Слова очаровывали. Их звучание смягчало боль.

Чёрный плющ поднялся до груди, уже касался подбородка, когда голова Риты раскололась от грубой, неприятной человеческой речи.

– Эй! Очнись! Что с тобой? Ты меня слышишь? Рита! Господи, да что с тобой?!

Лоран тряс Риту за плечо. Ударил её по лицу, возвращая ей чувство реальности, и Рита открыла глаза. Увидела, что стоит по грудь в морской воде. Ни чёрного плюща, ни жутких видений. Только лунная ночь и тающее зарево над Священной рощей.

Наитие вынесло Риту прямиком к Соляным прудам, а следом завело в воды Тихой бухты. Если бы не Лоран, долгие часы дожидавшийся подругу, она бы ушла в глубь кораллового леса, уверенная, что погружается в заросли плюща. Ты утонешь, но не будешь знать, что утонул. Какая нелепая и печальная участь.

– Вы не уплыли? – слабым голосом спросила Рита.

– С ума сошла? Нет, конечно. Но ты нас перепугала. Даже Дима собрался тебя искать. Клэр едва уговорила его ждать на лодке.

Рита не сдержала слёз. Обхватила Лорана, прижалась к нему и долго плакала, с благодарностью принимая его утешения. Они её ждали. Верили, что она вернётся. И Рита вернулась.

– До Чаячьего мола доплывёшь? – осторожно спросил Лоран.

– Доплыву, – чувствуя, как возвращаются силы, ответила Рита.

– Хорошо. Я пока за Клэр. Она в Барангае. По-прежнему ищет тебя…

– Поторопись. Ещё чуть-чуть, и остров нас не отпустит.

– Я мигом.

Вскоре Лоран вернулся с француженкой. Втроём они устремились к Чаячьему молу, где на готовом к отплытию «Втором Спасителе» их встретил Дима.