По словам Димы, папа изначально подговорил Альвареса присоединиться к отступникам, стать его ушами и глазами в становище Тёрнера: избегать прямых контактов с барангайцами, изображать приверженность американцу и вовремя сообщить папе о его замыслах, если те станут преступными. Помощник капитана долго молчал, а на днях впервые оставил в условленном месте бамбуковое письмо.

Альварес крохотными буквами, начерченными кончиком ножа-боло, написал папе о зреющем против него заговоре. Американец открыто завидовал благоустройству Барангая. Более того, сетовал на то, что папа нарочно подстроил ссору островитян, якобы добиваясь выселения неугодных ему людей из долины Святого Томаса – самой просторной и гостеприимной из всех долин Креветочного хребта. Тёрнер каялся в собственной недальновидности, говорил, что прокля́тый русский обвёл его вокруг пальца, «продал ему чёртов Бруклинский мост». Люди Тёрнера, уставшие от неудобств скального грота и мечтавшие вернуться на берег Светлой реки, разделили гнев своего вождя, а следом поддержали его план по восстановлению справедливости. Альварес предупредил папу о готовящейся войне, результатом которой Тёрнер видел захват Барангая, пленение его жителей и обращение их в рабство. Американец хотел, чтобы свою вину барангайцы искупили тяжким подневольным трудом.

Наиболее строптивых он обещал выселить на Барьерные острова, а если потребуется, лишить жизни.

– План Говарда прост, – вчера на встрече с Димой, Габриэлем и Багвисом говорил папа. – Хромой Йонас разыскал где-то под Северной стеной кустарники с ядовитыми ягодами. Разбавленный отвар из ягод заменил отступникам отвар из коры гого, пошёл на промывку ран и ссадин. А Говард придумал пропитать их концентрированным соком собранные для меновой торговли бананы. Яд слабый, убить способен разве что ребёнка. Например, Малайю. Остальные выживут. Поначалу мы испытаем общее недомогание. Затем начнётся сильнейший понос. Поднимется температура. Нас будет лихорадить несколько дней. Каждый, кто съест хотя бы один банан, ослабеет и не окажет сопротивления. И отступники ночью гурьбой нападут на долину Святого Томаса. И поверьте мне, расправы не избежать. Тёрнер может вслух рассуждать о мирном и бескровном захвате власти, но Мактангол, Макисиг, обезумевший Адриан… они не преминут поквитаться с теми, кто докучал им в прошлом. Сомневаюсь, что и Роуз с Ким откажутся поучаствовать в бойне. Отступники загонят себя в дикость, из которой нет возврата. И мы должны им помешать. Мы нанесём упреждающий удар – сами захватим Призрачную долину! Хватит терпеть их злопыхательство. Барангайцы устали жить в страхе. Сколько сил ушло на возведение и укрепление сторожевой вышки! Если бы не постоянные угрозы от Тёрнера, мы бы уже расширили лагерь, перебросили мост через Светлую, подвели первые каналы к будущим террасам…

– Что ты предлагаешь? – спросил Габриэль.

– Мы устроим засаду на Обзорном плато. Придём вооруженные и готовые действовать. У нас будет преимущество. Отступников, как обычно, явится трое. Они не станут рисковать. Зачем? Ведь они хотят вручить нам отравленные бананы. Если заявятся вдесятером, то вызовут подозрение. Нет, Тёрнер изобразит самый будничный обмен плодами, начнёт торговаться и почти доведёт нашу встречу до ссоры. В последний момент уступит и, довольный, затаится в своём логове. Вот его план. Но, спасибо Альваресу, он обречён на провал.

Итак, на Обзорном плато мы захватим Тёрнера, Мактангола и ещё одного отступника, думаю, Роуз. Между тем Альварес в Призрачной долине поговорит с Аналин и Дианой. Не удивлюсь, если они давно пожалели о сделанном выборе. Сейчас терпят безумства Говарда, думают, что обратно мы их не примем. Альварес по возможности уведёт их из грота, где останутся четверо. Макисиг, Ким, Адриан, хромой Йонас. Мы нападём неожиданно. По тайному проходу, который обнаружил Маурисио. У нас появится шанс положить конец страху. Я считал, что он позволит нам жить в мире, но страх вышел из-под контроля. Тёрнер нас подвёл.

– Как мы с ним поступим? – спросил Багвис.

– Завтра я получу ещё одно письмо от Альвареса. А послезавтра расскажу всё барангайцам. Мы соберём из бамбука клетку. Посадим в неё Тёрнера, Мактангола и тех, кто окажет самое яростное сопротивление. Судить их будут все островитяне вместе. Я лишь приму вынесенный приговор, жестокий или щадящий – неважно.

– Тёрнер обвинит тебя в разделении островитян, – нахмурился Габриэль.

– Кто в своём уме поверит человеку, сидящему в клетке? К тому же человеку, без угрызений совести задумавшему бойню, только бы поживиться плодами чужого труда.

– И вы станете единоличным лидером, – заметил Дима.

– У меня нет выбора, – признал папа. – Я взвалю на себя эту ношу. Ради своей семьи. Ради всех нас.

Дима пересказал Рите состоявшийся накануне разговор. Наиукулус, сотворив людей и став одним из них, хотел спрятаться от одиночества? Он явно преуспел. Островитян окружали неоскудевавшие плодовые сады, белоснежные пляжи и лагуны, полные рыбы, лангустов, съедобных водорослей и моллюсков, бархатное тепло бесконечного тропического лета. Что мешало им жить в удовольствие, наслаждаться близостью друзей? Плавать в море и любоваться коралловым царством, подниматься на Креветочный хребет и восторгаться разнообразием его цветущих долин! Так просто. И всё же островитяне по завету Наиукулуса ссорились, помышляя о превосходстве друг над другом, и враждовали, деля запасы, которых с лихвой хватило бы на всех пассажиров «Амок Лайта» вместе взятых. Неужели они не могут жить иначе? В итоге строят одну ложь на другой, чтобы прикрыть ещё большую ложь, сами теряются в собственных рассуждениях и уже не понимают, в чём заключается правда.

– Папа так и сказал? «Посадим их в клетку»? – спросила Рита.

– Да, – ответил ей Дима, покачиваясь на волнах Тихой бухты. – Не будет ни Тёрнера, ни Мактангола. Никто не посмеет перечить Михаилу Аркадьевичу. Идеально разыгранная партия. Вот увидишь. Завтра утром твой отец выступит перед остальными.

Распрощавшись с Димой, Рита отправилась прямиком к папе. Разбудила его и заставила говорить.

«Нам троим некуда плыть. Некуда возвращаться».

Папа не торопился объяснять свои слова.

– Загляни в музей Малайи, – Рита нарушила затянувшееся молчание.

Затаилась у стены. В полосах лунного света видела, как папа поднялся на ноги. Мама, проснувшись, неподвижно лежала на циновке, будто надеялась, что её пробуждение осталось незамеченным.

– Ты обещал построить отдельный домик для музея, но Малайя неплохо устроилась и в хижине Габриэля, – продолжила Рита. – Старик Баньяга сделал несколько полочек, даже собрал бамбуковую витрину для самых ценных экспонатов. Среди них мой любимый – «Пятилистник». Пять листочков лежат в общей ротанговой рамочке на подстилке из рыбьей кожи. Первый Малайя сорвала с лысоватого стелющегося куста неподалёку от Соляных прудов. Второй – с пышного кустарника в долине Святого Томаса. Третий – с ветви крупного приосанившегося дерева на Малом плато. Четвёртый мы вместе сорвали с зелёного гиганта в Призрачной долине, когда туда ещё не заселились отступники. А пятый я сама отыскала на южных границах Гиблой долины, сорвала с лианы, обвившей ствол пандануса и предательски губящей его в объятиях.

– Зачем мне это? – удивился папа.

– Пять листочков от таких разных, но в действительности одинаковых хозяев, – ответила Рита. – Да, паразитирующая лиана, жалкий стелющийся куст, бойкий прямостоящий куст, осанистое дерево и невозмутимый гигант принадлежат к одному виду. Клариса сказала, что они напоминают новозеландскую похутукаву, а Малайя называет их пушистиками, потому что их цветы похожи на алые помпоны из длинных антеннок с крохотными бубенцами. Цветут они по-разному, а вот листья у них одинаковые. Загляни в музей Малайи, и ты увидишь пять одинаковых листочков – продолговатых, заострённых, плотных на ощупь, а снизу чуть светлых и покрытых мягкими ворсинками. Их породил общий предок-странник, прилипший к лапкам птицы, но каждый из пушистиков выбрал свой особенный путь. И вот один – царственное дерево, а другой – пакостная лиана, существующая за счёт чужих страданий. Так и с нами, папа! Попав на остров, мы оказались на распутье. И от нас зависит, какой путь мы выберем, какой облик примем в итоге.

То, что ты задумал… Напасть на отступников, посадить Тёрнера в клетку, устроить над ним суд… Ты ведь знаешь, к чему это приведёт. Мы превратимся в лианы и задушим друг друга. Если Тёрнер хочет нас отравить, он неправ, но мы сами виноваты, что довели его до таких мыслей. Нужно поговорить с отступниками. Простить, обнять и пустить к нам. Жить, как и прежде, дружно. Собраться вместе, отпраздновать воссоединение. Вот будет настоящий праздник! Папа! Я тебя прошу… Ведь ты хороший, заботливый, добрый…

– Добрый? – с тяжёлой грустью отозвался папа и принялся расхаживать по хижине. Полосы лунного света скользили по его фигуре, поочерёдно выхватывая плечо, грудь, ногу, но неизменно оставляя высоко поднятую голову в темноте. – По-настоящему добрым можно считать того, кто имел возможность безнаказанно, незаметно, с полной выгодой для себя совершить злой поступок и сознательно этой возможностью пренебрёг. Остальные – не добрые, а трусливые. Вот и я. Трусливый. Я из тех, кто не берёт взятки из страха перед разоблачением. Не кутит из страха перед осуждением. Не изменяет из страха подцепить заразу. Из страха, Рита! Не из какой-то обобщённой добродетельности.

– Папа… что ты такое говоришь?

– Знаешь, отец меня частенько лупил. Ремнём, голыми руками. А его била мать, моя бабушка. Она выросла под Усть-Илимском. Думаю, в детстве бабушка тоже не обошлась без побоев. Обычная история. Мало ли в какой семье лупят детей. Только одни пересиливают боль и становятся крепче. А я… Когда отец доставал ремень, я забивался под батарею. Задыхался от слёз и кричал ещё до того, как он успевал до меня дотронуться. А потом мне долгие годы казалось, что я там, под батареей, и остался. Получил образование, женился, стал директором оптики, но из-под батареи не выбрался. Прятался под ней от остального мира и дрожал так, что стучали зубы.

Рита опустилась на колени в углу хижины.

– Ложись-ка спать. – Папа замер возле стола. – Утро вечера мудренее. Завтра обсудим.

– Нет! – твёрдо заявила Рита. – Я хочу знать. Сейчас. Почему ты сказал, что нам втроём некуда возвращаться?

– Ну хорошо. – В словах папы послышалось раздражение, однако голос он не повысил. – Хочешь знать? Я тебе скажу. И ты наконец оценишь мою заботу. Ведь я защищал тебя. Защищал вас обеих от… Господи, да неужели…

Папа сбился. Раздражение сменилось грустью, в которой угадывалась глубинная, разлагающая душу усталость. Папа выдвинул из-за стола табурет и сел на него.

– Я хороший игрок. Дайте мне правильные фигуры, и я разыграю прекрасную партию. Но твой дедушка позаботился о том, чтобы мне достались исключительно скверные фигуры – покрытые лоском светлых обещаний, а внутри заживо гниющие и обречённые развалиться прежде, чем я передвину их по доске. Отец загнал меня в ловушку. Когда мы познакомились с Ладой, я работал простым монтажником. Ну разумеется, перспектива возглавить «Мир оптики» показалась чудесной. Только к две тысячи четвёртому всё наше оборудование устарело, и его даже продать не получилось. Кому нужно старьё, хоть бы и немецкое? И оптика взяла первый кредит на покупку новых станков. Китайских и корейских. С тех пор мы из кредитов не вылезали. Брали новый, чтобы погасить старый. Оправы закупали в долг, арендную плату и зарплату задерживали. А я не мог остановиться. Привык быть начальником самому себе. Да и чем бы я занялся? Опять идти в монтажники? И представлять, как надо мной смеётся отец? Нет, я хотел доказать, что лучше его, что вытяну оптику из трясины. И ведь потом Гонконгская ярмарка, я был так близок…

Папа упёрся локтями в стол, обхватил голову руками.

– В шестнадцатом году нас выгнали из Дома быта. Переезд оказался слишком дорогим, а место я выбрал ужасное. Угол Ленина и Сурикова… Проще открыть салон на Ушканьих островах… Банки нам отказывали, и я взял первый личный кредит. Потом сделал то, что раньше посчитал бы преступлением, – заложил дачу, машину. Уговорил и Ладу взять кредит, и Ольгу Николаевну. Мы переехали из Солнечного в Первомайский, я продал часть нового корейского оборудования, уволил врача, сам встал к прилавку, а что толку? Мы ведь даже не могли согласовать нормальный штендер возле иняза! В салон иногда за весь день не заглядывал ни один покупатель. И отступать было некуда. Следом посыпались пени за просрочки по кредитам. Я лично задолжал пяти банкам, брал в долг у Андрея – да, унизился до того, что просил денег у младшего брата. Но худшее ждало впереди.

Я надеялся вернуться в Дом быта. Ждал, что его отремонтируют, что прокуратура опять разрешит его эксплуатацию и администрация пустит старых арендаторов. Кто же знал, что и четыре года спустя он будет стоять пустым гробом?! А я верил. И вышел на частного кредитора. Продал ему нашу квартиру в Первомайском с правом бесплатно жить в ней ровно год, а по окончании года выкупить её за ту же цену плюс тридцать процентов. На полученные деньги оптика продержалась какое-то время, но… Дом быта не открыли. Покупателей не прибавилось. Деньги, вырученные за квартиру, заканчивались. Я продал авторефрактометр. Затем станок для обточки линз. Диоптриметр, проектор знаков, щелевую лампу. Несчастный пневмотонометр и тот пришлось продать. Оборудование, купленное с таким трудом, откалиброванное, чистенькое… я отдал за бесценок. Когда ушли две самые дорогие витринные стойки, я понял, что всё кончено.

Ладе и Ольге Николаевне названивали коллекторы. Я сбился со счёта, сколько раз они сменили номер… Когда пришло время, выкупить квартиру я не смог. Уговорить нового владельца дать отсрочку не получилось. И в октябре, то есть уже, наверное, ровно год назад, он подал исковое заявление. Взялся выписать и выселить нас из квартиры. Прошло предварительное судебное заседание, но вы ничего не узнали. Я не хотел, чтобы вы беспокоились. Прятал повестки, улыбался по вечерам и говорил, что всё хорошо. А потом к нам вломились. Помнишь? Хорошо, вы с Ладой уехали на дачу. Это были никакие не воры. Нет. Это был новый владелец квартиры. С ним пришли двое полицейских и двое понятых. Они ходили по квартире в грязных ботинках, фотографировали наши вещи. А я ничего не мог сделать. Сидел на диване и повторял, что без решения суда мы из квартиры выезжать не намерены.

Я верил, что справлюсь. Придумаю что-нибудь, выкручусь. Всегда выкручивался. Продолжал сводить просрочки в общую таблицу, хотя там набежало столько, сколько оптике и за десять лет не заработать. Но ведь банки иногда избавляются от кредитов – продают их за смешные деньги и… Андрей дал мне денег на адвоката. Но я… Что бы адвокат сделал? Глупость какая… Мы были обречены. В январе состоялся суд. Подавать апелляцию я не собирался. Зачем? В итоге нам дали ровно месяц на то, чтобы съехать. Двадцать шестого февраля к нам бы опять вломился новый хозяин. И на сей раз вскрытой дверью дело не ограничилось бы. Полиция выгнала бы нас взашей, как каких-нибудь бродяг или скваттеров. Вот почему я торопился улететь из Иркутска. Деньги, которые Андрей дал на адвоката, я потратил на авиабилеты и гостиницы. Мы улетели за четыре дня до того, как новый владелец начал выбрасывать наши вещи.

– Но зачем? – выдавила Рита, осмелившись прервать папину исповедь.

– Последние десять дней беззаботной жизни. Последние десять дней улыбок на ваших лицах. Последняя возможность смеяться, плескаться в море, завтракать на гостиничной веранде, а в восемь утра садиться в белый фургончик «Тойота» и ехать в очередной тур. «Супер алтимит» за две тысячи песо или «Айленд эскапейд» за тысячу семьсот. Мы бы сплавали на озеро Барракуда, озеро Каянган, сходили бы в парк Луалхати. Беззаботно ужинали бы в ресторанчике «Лейзи Лейн» – с таким видом, будто у нас вся жизнь впереди и ждёт нас только хорошее. И мы бы слушали, как по утрам катится грузовичок мусоровоза. И поёт свою песню, неизменную уже двадцать пять лет. «Мусор не выбрасывай на дорогу. Мусор, чтобы не получить штраф. Не волнуйся, мы приедем, чтобы собрать весь мусор».

Да, Рита. Десять дней тропического рая перед погружением в ад. Я понимал, что к возвращению в Иркутск у нас не останется ни квартиры, ни дачи. Начнутся проблемы у бабушки, ведь коллекторы приходили к ней, я едва уговорил её молчать, не пугать Ладу, обещал, что со всем разберусь… Что ещё? Я не смогу оплатить твои подготовительные курсы и твоё обучение в университете. Ты даже на выпускной нормально не сходишь. В августе не отвезу тебя в институт Мечникова, чтобы разобраться с твоей аллергией. Мы переедем к Андрею, в двухкомнатную квартиру его тёщи. Он по договору цессии выкупит у банка парочку моих мелких кредитов, а мы с Ладой выйдем работать, но самые крупные кредиты не исчезнут, и зарплата будет уходить на погашение процентов. Ты устроишься продавцом, курьером, секретаршей… И в свою очередь возьмёшь кредит, чтобы закрыть какой-нибудь из тех кредитов, проценты по которому растут быстрее всего…

Я хотел обеспечить нам пристойную жизнь, а в итоге выкопал бездонную яму, способную поглотить нашу семью целиком, без остатка. В ней заглохнет любая радость. Ты получишь первую зарплату, но не улыбнёшься, потому что её сожрёт яма. Ты получишь повышение, но и этот успех сожрёт яма. Познакомишься с молодым человеком, полюбишь его. А потом бросишь его в яму, чтобы следом бросить туда своих детей. Вот почему я говорю, что нам некуда возвращаться.

Да, всё вышло не так, как я рассчитывал. Десять дней превратились в долгие месяцы. Но разве это плохо? Разве мы не счастливы тут, на острове? Сильные, независимые, сами определяем судьбу. Здесь всё в наших руках. И кстати, твой пример с пятью листочками – он занимательный, но говорит не о свободном выборе. Как раз наоборот! Он лишний раз доказывает, что всё зависит от ситуации, в которую ты угодил. Попади в Гиблую долину – и вырастешь паразитом, душащим близких тебе людей. Попади в плодородную Призрачную долину – и сумеешь расправить плечи, подняться могучим гигантом. Семя одно. Ситуации разные. Иркутск стал нашей Гиблой долиной. А остров – нашей нивой, нашим черноземьем. Нам выпал шанс начать с чистого листа и не совершать прежних ошибок.

– А как же бабушка? – тихонько спросила Рита.

– Не беспокойся! Уверен, Андрей позаботился о маме. В память о нас. Ведь официально мы, как и другие пассажиры «Амок Лайта», погибли. Утонули вместе с кредитами, обидами и разочарованиями.

Рита плакала. Пустые холодные слёзы потерянности.

– Значит, дело не в глобальной катастрофе? Ты никогда и не думал возвращаться в Большой мир.

– На Мёртвую землю, – поправил папа. – Нет. Поначалу я растерялся. Я… только радовался, что мы выжили. Пожар, крушение парома… это было ужасно. Но затем я огляделся и осознал, что сбылись мои мечты. Не в том виде, на который я рассчитывал, но… Ведь мы оказались в тропическом раю. Как там говорит Дима? Эльдорадо утомлённых. Да, мне нравится такое название.

– И сигнальное костровище в бухте Спасения ты поджёг не для того, чтобы взбодрить островитян и объединить их в страхе перед Мануэлем. Нет. Ты действительно боялся привлечь проплывающее судно.

– Вот как?

Папа приободрился. Приподнял голову и сложил руки на столе. Он больше не боялся говорить откровенно и будто торжествовал, одолев страх перед прежде утаённым прошлым. А мама продолжала лежать на циновке. Ничем не выдавала реакцию на услышанные от мужа признания.

– Значит, тебе всё рассказал Дима? – усмехнувшись, спросил папа. – И не говори, что подслушала нас. Дочка, не унижайся. Не обманывай меня. Ты хочешь выгородить друга, но оно того не стоит.

– Я… Дима тут ни при чём.

Рита до боли прикусила губу. Поняла, что сделала ошибку и поставила под угрозу плаванье «Второго Спасителя».

– Не волнуйся, – примирительно сказал папа. – Уверен, он хотел как лучше. Ведь ты моя дочь. И нравишься ему.

– Пап…

– Думаешь, я не заметил, как вы сблизились? Воркуете о чём-то в стороне от других, вместе гуляете по острову.

– Пап!

– Диме следовало посоветоваться со мной, но я не в обиде. В конце концов, мы одна семья. Дима мне нравится. И вы хорошо смотритесь вместе. Уж лучше он, чем Лоран. А тебе рано или поздно придётся сделать выбор.

– Боже, папа, о чём ты?!

– Ты права, я забегаю вперёд. Прости. В общем, не беспокойся, наказывать Диму я не буду. Хотя и порекомендую ему воспитывать сдержанность даже в общении с моей дочерью. Что же до твоего вопроса… Я учёл оба плюса. С одной стороны, помог людям объединиться в страхе перед Мануэлем, с другой – избавился от сигнального костровища. Тогда надежда увидеть в море или в небе спасателей оставалась крепкой. Мы не догадывались, что Большой мир превратился в Мёртвую землю. Я преследовал обе цели разом. Потом убедился в правильности своего поступка. Ведь островитяне не понимали выпавшего нам счастья!

Куда им возвращаться? В перенаселённый мир с его грызнёй, травлей и войнами? Потоки жёлчи на экранах и улыбчивые манипуляторы, одетые в костюмы и дурманящие нам голову бесконечными строчками статистики, – разве они стоят того, чтобы мы отказались от возможности жить в раю? Вернуться на Мёртвую землю и дни напролёт скользить между рекламными растяжками, гиперссылками на сайт с фотографиями – о боги! – очередной актрисы, «засветившей дыньки», вслед за которыми идут подретушированные фотографии жертв очередной катастрофы? Террористы взорвали бомбу, няня расчленила младенца, учитель оказался педофилом, оппозиционера отравили, обложенный долгами бизнесмен покончил с собой, губернатора задержали за миллионные взятки, а в центре города пьяный выехал на встречную полосу и протаранил несколько машин… Нет, дочка. Нам все́м некуда возвращаться. Мы уцелели в кораблекрушении, но затонул не паром «Амок Лайт» – затонул остальной мир. И мы единственные живые люди на планете, её последние обитатели. Так зачем сопротивляться?

Было бы проще, если бы все доверились мне с первых дней. Не потребовалось бы никаких игр, и мы бы дружно занялись обустройством нашего эдема. Но такие люди, как Говард, Мактангол, Роуз и Макисиг… они подобны мелким занозам, которые со временем непременно воспаляются. Начинается нагноение, затем некроз, а следом приходит неизбежная смерть. И я взялся бережно извлечь занозы. А первый шаг мне помогла сделать ты.

– Я? – прошептала Рита.

– Важно было проявить себя лидером с первых дней, пока другие оставались слабыми и уязвимыми. Но я растерялся, а потом увидел, как ты спасаешь Мануэля, как люди радуются, как подходят к тебе с поздравлениями. Их реакция меня пробудила. Первый шаг был сделан. Наша семья стала ассоциироваться у островитян с избавлением от смерти, с самоотверженностью. Оставалось закрепить успех каким-нибудь простым, но вразумительным предложением.

– И ты предложил построить шалаши.

– Да.

– Но ведь ты же предложил построить и сигнальное костровище, и «Спаситель».

– Понимал, что рано или поздно кому-нибудь в голову придёт эта мысль. Сыграл на опережение. Знал, что с сигнальным костровищем управлюсь, а в успех плота никогда не верил.

– Ты… «Спаситель» погиб из-за тебя? Ты что-то испортил на плоту? Подрубил мачту или ослабил крепления?

– Нет… Нет-нет-нет. Нет! – вспылил папа. – Я бы никогда не рисковал жизнями людей. Признаю́сь, мне стало страшно, когда Клэр и Габриэль вдруг выказали столько познаний в морском деле. Плот получился куда более внушительным, чем я рассчитывал, ещё и парус отыскался, и этот градшток с определением широты… Но я бы никогда не подумал… Нет, Рита, к «Спасителю» я не притронулся, – спокойнее сказал папа. Он поднялся из-за стола и, заложив руки за спину, вновь принялся расхаживать по хижине.

– А Тёрнер?

– Усмирить американца было непросто.

– Мультитул ты подкинул Киму, чтобы рассорить его с Тёрнером?

– Опять же, я преследовал две цели. С одной стороны, хотел попробовать игру с поиском внутреннего врага. Неудачную игру, тупиковую. С другой – лишить Говарда ближайшего помощника. Надеялся, что он поколотит Кима. Или отошлёт от себя. Или хотя бы перестанет ему доверять. Но Говард оказался умнее. Я же говорю, он – самая опасная заноза. Извлечь такую трудно.

– Что дальше?

– Дальше? Ты и сама знаешь. Дима тебе наверняка рассказал. Я сблизился с Тёрнером, доверил ему треть островитян и выдал ему ножи-боло.

– Вновь преследовал две цели?

– Верно. В ближней перспективе позволил островитянам забыть о внутренней вражде. Мы никогда прежде не работали так слаженно и продуктивно. А в дальней перспективе я позволил Тёрнеру проявить себя. Знал, что рано или поздно неблагоустроенность Призрачной долины и неспособность Говарда к продуманному созиданию сыграют определяющую роль. Он хвалится своим «Вупи Прайдом», но я ему не верю. Даже из того, что он болтает, очевидно, что успех ему обеспечила жена. А он почивает на чужих лаврах. Ну да я о другом. Всё случилось так, как я и предсказывал. Уговорив Альвареса поддержать отступников, я сразу предупредил его, что придёт день, когда Говард захочет напасть на барангайцев. Поверит в силу своих людей и могущество заточенных мачете. Жадный, завистливый, злокозненный. Знаешь, твой дедушка, мой отец, часто говорил, что люди делятся на симбионтов и паразитов. Первые обеспечивают процветание мира, вторые стремятся его погубить. Извечное противостояние двух начал, вроде противостояния аполлонического и дионисийского. И Тёрнер явный паразит, дионисийствующий варвар. Вот его истинное лицо. И хорошо, что он показал его сейчас, когда я держу всё под контролем. В ином случае Говард нанёс бы нам удар в спину.

Но пойми меня правильно. Я никого ни к чему не принуждаю. Разделив островитян на два лагеря, я лишь продемонстрировал им два пути: процветание в долине Святого Томаса и вырождение в Призрачной долине. Если бы островитяне разом поддержали Говарда, разве я при всём желании смог бы оспорить их выбор? Нет.

– И поэтому посадишь Тёрнера в клетку?

– Его посадят барангайцы. Я только исполню их волю. Встану на защиту того мира, который они предпочтут.

– А Стинки?

– Что?

– Что случилось в тот день, когда умер Стинки?

Рита прикрыла глаза. Вспомнила Адриана и его слова, тогда показавшиеся безумными. Твой отец страшный человек. Он убил пса. И заставил меня взять вину на себя. Рита с ужасом осознала, что сейчас, утаив встречу с филиппинцем, в сущности, проверяет глубину папиной откровенности, а значит, и сама играет в игру, едва ли более достойную, чем затеял он.

– Я сделал то, что должен был.

– Что ты сделал?

– Сигнальное костровище на Ветреном мысе меня пугало, но я не мог устроить очередную диверсию. Вахтенных двое. Ветреный мыс далеко. А Габриэлю и Багвису я ещё не доверял настолько, чтобы посвятить их в свои планы. К тому же костровище охранял пёс. Он слишком уж привязался к Говарду. И островитяне находили это умилительным. Обманулись мнимой заботой Говарда об аскале. Бог знает, как бы он использовал пса в дальнейшем. Стал бы тренировать и однажды натравил бы на кого-нибудь из нас? Почему бы и нет! Ведь Стинки – оружие не хуже са́мого острого мачете. Вот сейчас он бы защищал грот отступников, и всё бы осложнилось. Пёс предупредил бы о нашем появлении, пустил бы в ход когти и клыки.

– Что ты сделал… – сквозь слёзы повторила Рита.

– Говард вынудил меня избавиться от пса. А значит, он сам и виноват в его гибели. В конечном счёте за преступления зверя всегда отвечает хозяин. А Стинки мне нравился… Он принёс бы много пользы, если бы не сдружился с Говардом. А значит, часть вины лежит и на нём. Я… Рита, поверь, это было ужасно. Я был на грани полного краха. Как в ту ночь, когда Дима и французы застукали меня на тропе к костровищу.

– Что ты сделал?!

– Я отследил маршрут, по которому Стинки бегал во время тренировочных забегов. Умный пёс. Выбрал самый краткий и удобный путь. Никогда его не изменял. И я выкопал яму. Там, где не ходят люди. Обычную яму. С заострёнными пиками из расщеплённого бамбука. Острыми и крепкими. Стинки должен был умереть без боли, почти мгновенно. Он ведь бежал быстро. Предвкушал угощение в лагере. Знал, что люди начнут играть с ним, нахваливать его. Чувствовал, что они особенно радуются, когда он мчится во весь опор. Я прикрыл яму пальмовым листом. Прихватил острогу на случай, если пёс только поранится, и… затаился поблизости. В первый раз он перепрыгнул ловушку. Даже не заметил, как лист за ним сдвинулся, обнажив яму. Во второй раз ему повезло меньше. Он угодил прямиком на пики.

Папа ненадолго замолчал. Неистово ходил по хижине, от стола к стене. Закладывал руки за спину и вдруг принимался молча водить ими, будто выискивал в воздухе слова. К Рите не поворачивался, всё равно не разглядел бы её, вжавшуюся в тёмный угол.

– Мой план удался лишь отчасти, – продолжил папа. – Пёс не умер. Пики проткнули его в нескольких местах, а он остался жив. И я переоценил свои силы. Вид Стинки… Он скулил, дёргался… Я хотел сбежать, но остановил себя. Вспомнил, ради чего всё задумал. Ради тебя, ради Лады и островитян, которым требовалась защита, требовалась рука сильного человека, способного делать выбор и нести ответственность за свои поступки. Я воспользовался острогой. Затем вытащил Стинки из ямы. Засы́пал яму камнями и землёй, скрыл следы. И поволок пса подальше, в глубь леса. Хотел спрятать так, чтобы никто его не нашёл. Все бы решили, что Стинки заигрался, сорвался со скал и утонул. А потом островитяне сообразили бы, что своё грязное дело сделал Мануэль, этот кошмарный тикбаланг с рогами и копытами, подстерегающий одиночек. Да, страх перед беглым филиппинцем вернулся бы с новой силой. Но в лесу я услышал голоса. Роуз и Аналин отправились гулять за Северный Домашний отрог. Невероятно, но они оказались примерно в одном месте со мной. Такие совпадения просчитать невозможно. Хороший урок.

Голоса приближались. Я запаниковал. Бросил Стинки в кусты и помчался назад, в лагерь. И подумать не мог, что пёс по-прежнему жив! Проткнутый пиками, затем острогой… Ведь я действовал наверняка, но я не убийца и… Не догадался проверить пульс или… Боялся прикоснуться к аскалу и перепачкаться в крови. В общем, убегая, я услышал, как Стинки скулит. Роуз и Аналин были слишком близко. Я избавился от остроги, но понимал, что люди Тёрнера рано или поздно вычислят меня. Не докажут мою причастность, но зародят сомнение у островитян. И всё пойдёт насмарку. Благополучие Барангая будет поставлено под удар. Но что?! Что я мог сделать? И на подходе к лагерю я увидел Адриана.

Славный мальчишка! Он поддерживал меня с первых дней на острове. Верный помощник, хоть и довольно неряшливый. Я схватил его за руку, отвёл в сторону и во всём ему признался. Рассказал, как один отправился на разведку, как в лесу услышал шум, с перепугу ткнул острогой и увидел, что невольно убил пса. Стинки меня всегда недолюбливал. Вот почему рычал, вот почему бежал мне навстречу. Тёрнеру следовало лучше тренировать аскала и уж точно не науськивать его на меня. Адриан разволновался. Не знал, как помочь.

«Когда американец узнает о случившемся, – сказал я Адриану, – он захочет со мной поквитаться. И лагерь расколется. Дойдёт до драки. Ведь Тёрнер меня ненавидит. Считает конкурентом, будто мы тут делим власть, а не заняты выживанием. А если прольётся кровь, то пути к примирению не останется. Насилие порождает насилие. Если бы пса убил другой островитянин, кто угодно, Говард пошумел бы, но в итоге смирился бы. Если же убийцей окажусь я, он из кожи вон вылезет, но нанесёт мне ответный удар. А ты знаешь, я объединил островитян, заставил их работать».

«Что же делать?» – спросил Адриан.

«Мы все идём на жертвы. Пришёл твой черёд. Ты возьмёшь вину на себя».

«Но почему не сказать правду? Ведь вы не нарочно».

«Разумеется! Но, думаешь, Тёрнера это остановит? Если ты сознаешься в убийстве, я смогу тебя защитить. Тебя и пальцем никто не тронет. А ты? Ты сможешь защитить меня и всё, чего нам удалось достичь? Пойми, я сейчас выгораживаю не себя. Я забочусь об островитянах!»

И Адриан подчинился. Понял, что другого выхода нет. И ведь потом всё случилось, как я предсказывал. Тёрнер рассвирепел, я сумел его угомонить. А Стинки и его смерть постепенно забылись. Жаль только, я не сразу сообразил обыграть присутствие Мануэля. Отличная версия! Адриан подумал, что в кустах прячется тикбаланг, и с перепугу ткнул в него острогой. Значит, и вина за смерть пса лежит на Мануэле. Вот что случилось в тот день! Я добился главного. Ослабил Тёрнера. Напомнил островитянам о страхе перед беглым филиппинцем. Избавился от вестового, способного привлечь внимание к сигнальному костровищу. А само костровище, лишившееся аскала, трогать не стал. Скоро стало очевидно, что оно бесполезно. Да и после разделения лагерей мы сняли вахтенных. Нам уже было не до утомительных дежурств на Ветреном мысе. И Адриана я защитил, как родного сына. В дальнейшем сумел бы вернуть его к обычной жизни. Адриан сам не захотел. Не знаю почему. Что-то в нём сломалось… Впрочем, неудивительно. Тёрнер довёл его постоянными издёвками, оскорблениями. Говард не пожалел Адриана, а тот по глупости захотел добиться его прощения и ушёл вслед за отступниками. Что же в итоге? Окончательно потерял рассудок. Вслед за Майклом и Мануэлем пополнил ряды безумцев.

– Так ты считаешь Майкла обычным безумцем? – спросила Рита.

Не было сил ужасаться или удивляться словам папы. Слёзы больше не текли. Воспалённые глаза высохли. Рита предпочла держать их закрытыми.

– Ну разумеется, – отозвался он. – Хотя не отрицаю, что удачно использовал его помешательство. Островитянам нужен истукан, а лунатик оживил его пересказами бредовых видений. Не отрицаю и то, что сам поддался их очарованию. Меня преследуют странные сны… Такие яркие, насыщенные. Проснувшись, я их забываю, но… Одних снов мало. И летописи Майкла мало. Я ведь как Фома. Мне нужно вложить руку в Его рёбра, чтобы уверовать. Мне недоступна блаженность остальных, не видевших и уверовавших. Да и кто-то должен сохранять трезвость. Ну вот. Кажется, я ответил на твои вопросы. Как видишь, мне нечего скрывать.

– Ещё один вопрос.

– Да?

– Что случилось на пароме?

Рита спросила шёпотом. Так тихо, что и сама себя не услышала. И папа не услышал. Однако понял. Перестал расхаживать по хижине. Вернулся за стол. Опустил голову на руки и долго молчал. Его молчание сполна ответило на подозрения Риты. Папа мог бы ни в чём не признаваться, но Рита ждала. Парализованная, едва дышала и слушала, как медленно, утомлённо стучит её сердце.

– Я не мог поступить иначе, – отчётливо произнёс папа, и его голос прозвучал холодно. – Но это была случайность. Мимолётная слабость. Я ведь думал, мы проведём десять дней в раю и вернёмся в Иркутск. Понимал, что мне потом до конца жизни расхлёбывать кашу с кредитами. Надеялся, что отдых поможет набраться сил. И неважно, виноват ли твой дедушка в том, что с нами случилось. Виновата ли прокуратура, выселившая оптику из Дома быта. Или арендодатель на Ленина, заверивший, что место у него прекрасное… Пойми, дело не в том, что моя жизнь рушилась. Хуже было чувствовать, что я подвёл вас с Ладой. Потерял контроль над семьёй. Я должен был заменить отца и позаботиться о Самоедовых, как раньше о нас заботился отец. Ведь он решал любую проблему. У него всегда вовремя находились деньги, совет, телефончик нужного человека в администрации, в паспортном столе, да где угодно. А что же я? Младший брат меня презирал. Его жена и дочь надо мной смеялись. Тёща ненавидела. Собственная жена меня не уважала. Пришлось уговаривать её лететь на Филиппины. Лада спорила, сомневалась. Раньше я просто положил бы билеты, и она бы мне доверилась. Родная мать, твоя бабушка, жалела меня, считала неудачником. Из жалости оформила на себя три кредита и позволила продать отцовский гараж. А тут…

На пароме я перед завтраком спустился в туалет. Заметил, что у прохода в трюм стоят газовые баллоны. Я только мельком посмотрел на них, не остановился. Вошёл в туалетную комнату, долго разбирался, как там пользоваться ковшом, из какого бака черпать воду и… Баллоны не выходили из головы. Я видел их перед собой. В ушах звенело. Воздух стал плотным, как поролон. Руки не слушались, я даже ковшик не мог поднять. Так и стоял. Во рту скопилась тёплая слюна. А перед глазами сгустился багровый туман. И в тумане я увидел наше будущее. Увидел унижения, через которые нам предстояло пройти. Увидел, как Лада пьёт, дурнеет, опускается. Как ты становишься злой, неконтролируемой, по ночам пропадаешь на окраинах Первомайского. А я, сгорбившись, поседев, и десяток лет спустя стыдливо смотрю вам в глаза.

Я вдруг понял, что не выдержу десяти дней в раю. Для меня станет пыткой видеть твою радость, слышать смех Лады. И вы поймёте. Конечно поймёте. И тогда всё рухнет. Нет, лучше умереть на пути в рай, чем в самом раю! И я принял решение. Первое волевое решение за последние годы – с тех пор как вопреки желанию отца отчислился из нархоза, ушёл в армию, а потом поступил в свой университет. Как давно это было… На пароме я взял на себя ответственность. Сумел выбраться из-под батареи, под которой меня всю жизнь держал животный, ничем не оправданный страх. Я хотел защитить тебя и Ладу от надвигавшегося ада. Тебя и твоих детей, своих внуков. Я не верил, что… Я только дал шанс всему прекратиться. Открутил вентиль на одном из баллонов. До сих пор помню, каким он был на ощупь. Чувствую в ладони. И вижу его перед собой. Оранжевый, с зазубринами. Достал зажигалку. Ту самую, что мне подарила Лада. Она купила её в «Торговом комплексе». Американская «Зиппо» с забавной гравировкой. Помнишь? «Просто сделай это». Вот я и сделал.

Папа усмехнулся. Без веселья, без задора. Отстранённо и глухо. Но его усмешка всё равно ранила. Рита, услышав её, вздрогнула.

– Зажёг фитиль и бросил зажигалку на пол, под баллоны. Никаких гарантий. Это как бросить монетку. Из трюма в любой момент мог выйти матрос. К туалету мог спуститься кто-нибудь из пассажиров. Они бы увидели, подняли бы тревогу. И я не знал, сработает ли зажигалка. Не погаснет ли на полу. Затем я взбежал по лестнице на первую палубу. Встал с вами в очередь к столовой. Багровый туман рассеялся, звон в ушах прекратился. Я подумывал чуть позже опять спуститься к туалетам, чтобы забрать зажигалку. Но потом… Ты знаешь, что случилось потом. Мы оказались здесь. Мы обрели подлинный рай. И я никому не позволю его разрушить. То, что ты говоришь про лодку и… Не надо. Не смущай друзей, не обманывай их пустыми надеждами. И не забывай, что новая попытка уплыть с острова будет не менее опасной, чем прежняя, когда чуть не погибла Диана. Что, если кто-то действительно утонет? Как ты будешь жить, понимая, что на твоих руках – человеческая кровь? Не делай этого, доченька. Доверься мне.

Папа замолчал и больше не произнёс ни слова. Выговорившись, уснул за столом.

Рита продолжала сидеть в углу, наблюдая, как светлеют щели в стенах. Остров пробуждался от безмятежного сна. Казалось, после папиных признаний мир должен рухнуть, однако на глади его невозмутимого покоя не залегла даже крохотная морщина боли. Остров остался безучастен к трагедии Самоедовых, к слезам и горю Риты. Что значили их мимолётные чувства перед лицом его величия? Что значили боли и страхи всех людей перед болью вечного странника, бороздящего просторы собственного одиночества и обречённого всякий раз возвращаться в первичную пустоту?

– Наи-уку-лус-с, – шептал ветер в пальмовой кровле.

– Наи-уку-лус-с, – отзывался шелест прибоя.

Рита сбросила оцепенение. Поднялась. Убедилась, что папа спит. Опустилась на колени перед мамой, коснулась её плеча. Но мама тоже спала. Лежала так, словно не просыпалась ночью и не слышала откровений мужа. Рита обняла её, поцеловала в шею. Затем вышла из хижины. Хотела броситься в воды Тихой бухты. Сбежать от барангайцев, не видеть их и тем более не слышать их голосов. Отдать себя острову – утонуть в бездне, породившей истукана.

– Нет! – вслух твёрдо произнесла Рита.

Отвернулась от спуска в Тихую бухту. Устояла перед соблазном. Знала, что поможет Диме и французам довести до ума «Второго Спасителя». Уплывёт с ними и приведёт береговую охрану. Когда же папа с мамой окажутся в безопасности, Рита исчезнет. Исполнив долг перед родителями, отбросит последние сомнения и отдаст себя власти Махалинг Бато.

Дальнейшие события в долине Святого Томаса укрепили решение Риты. После завтрака папа выступил перед барангайцами. Рассказал им о письме Альвареса. Призвал готовиться к решающей схватке с отступниками: делать щедрые подношения истукану, строить клетки для Тёрнера и его сподвижников, готовить засаду на Обзорном плато и проникновение в Призрачную долину. Коварство американца, его подлая надежда отравить невинных людей, а потом пленить их и заковать в рабство вызвали гнев барангайцев. Они припомнили Тёрнеру каждый из его злых поступков, каждую из брошенных им угроз. С ненавистью обсудили его внешность и показную властность. Усадить американца в клетку показалось барангайцам недостаточным наказанием. Эрнесто-младший и Маурисио потребовали немедленной расправы.

– Клетка ему нипочём! – крикнул Эрнесто-младший, и его словам вторила Мэри Джой.

– На Барьерном острове его не удержать! – сжал кулаки Маурисио, и с ним согласились Кэй и Тала.

– Даже в плену он будет угрозой для наших жизней, для всего, что мы любим! – заявил старик Баньяга, и его поддержали все барангайцы разом.

– Мы не вправе лишать человека жизни. – Папа примирительно поднял руки. Едва ли он ожидал подобной реакции, однако страх на его лице, помятом после бессонной ночи, не отразился.

– Ты прав, – согласился Габриэль. – Но Махалинг Бато! О́н вправе! Он сохранил жизнь Тёрнеру. Он может её и забрать.

В ответ послышались довольные возгласы. Рита заметила ужас в глазах Димы и взяла его за руку.

– Нужно торопиться.