Рита обрила голову. Сама не справилась бы и попросила Клэр. Француженка вопросов не задавала. Согласилась сделать это тайком от мамы и папы. Клэр развела мыльную пену гого, подобрала заточенное мачете с наименее зазубренным лезвием, но предупредила, что ощущения будут неприятные. Затем бережно провела пальцами по Ритиным тёмно-русым прядям и сказала, что они очень красивые. Не пыталась отговорить, просто дала возможность одуматься. Пока Клэр с усилием срезала намыленные пучки волос, Рита не чувствовала ни боли, ни сожаления. Когда же француженка принялась скоблить её нежную, не привыкшую к подобному обращению кожу, Рита расплакалась.

– Ты в порядке? – осторожно спросила Клэр.

Рита рассказала француженке, как заботилась о волосах в детстве. Как они с мамой вместе набрели на блог для кудрявых людей и узнали, что всё делают неправильно. Узнали, что кудри отличаются по рисунку и размеру завитка, что каждый подтип требует особых средств ухода. Рита пыталась самостоятельно определить пористость волос, бросала их в стакан с водой и смотрела, опустятся они на дно или нет. Так толком и не разобралась в путаной системе подтипов и подкатегорий. Мама её утешала, а бабушка говорила, что подобные заморочки – глупость и главное, чтобы волосы были чистые. Рита продолжала экспериментировать. Одно время мыла голову кондиционером, и волосы стали более мягкими, но промывались хуже и быстро засаливались. Потом Рита уговорила маму заказать на «Айхёрб» бессульфатный шампунь, кокосовый кондиционер и крем после мытья. Когда из Штатов пришла посылка, Рита была самым счастливым человеком. Больше не вытирала волосы полотенцем. Наносила на них крем, наклонялась над ванной, позволяя волосам повиснуть, и принималась жмакать их, пока крем не впитывался, а вода не стекала. И Рита смеялась от радости, видя, как прежде непослушные кудри складываются аккуратными завитками, не пушатся, не топорщатся. Гордая шла в школу и наслаждалась мимолётными отражениями в окнах машин, в зеркалах столовой.

Недавно всё это казалось таким важным, насущным. Попросить на день рождения расчёску «Тэнгл Тизер». Сшить себе платок для сна и на ночь заворачивать в него волосы, чтобы кудряшки не разбивались. Пропитывать их лавандовой водой. Расчёсывать только влажные волосы и ни в коем случае не сухие, чтобы не ломать завиток… Бесчисленные детали, из которых складывалась Ритина жизнь. А теперь она избавилась от волос.

Мама, ужаснувшись, заплакала. Несколько дней отказывалась смотреть на дочь, а потом смирилась, ведь примеру Риты последовали другие женщины. Обрилась Тала, за ней – Клариса и Кэй. Маюми, Мэри Джой и малышка Малайя избавились от волос последними. Для них это стало символом обновления. Они признали прежнюю жизнь утерянной, отбросили воспоминания, своим ароматом пропитавшие каждый волосок, заодно окрестили Большой мир Мёртвой землёй. Тала нарекла Махалинг Бато единственным отцом островитян, уверовала, что они от первых дней жили созданные истуканом и обманывались ложной памятью о мире, никогда по-настоящему не существовавшем, гротескном в зловонии автострад и гнили сточных канав. Тала заявила – и барангайцы поддержали филиппинку, – что день крушения «Амок Лайта» стал Днём Освобождения. Пассажиры затонувшего парома освободились от власти ложных богов, взиравших на них с глянцевых обложек и мелькавших на экранах, освободились от гнёта навязанных им грёз.

– Нам дали второй шанс. И мы должны восславить Махалинг Бато, – с затуманенным взглядом провозгласила Тала.

Клариса на днях поблагодарила Риту за чудесный пример, которому не последовали лишь упрямые мама и Клэр. Филиппинка едва ли поняла, что Рита, обрившись, сделала очередной шаг к тому, чтобы слиться с ветром, раствориться в морской воде, позволить корням островной растительности проникнуть под её кожу и прорасти в её безымянном теле. Однажды Рита разделит с островом память его многовековой истории, но прежде спасёт родителей. Рита обещала себе закончить парус для «Второго Спасителя», пойти на всё, только бы его плавание оказалось успешным, а до тех пор сдерживать влияние острова. От соблазна прыгнуть в бездну его происхождения Риту уберегали чужие воспоминания – альбомы с яркими фотокарточками из утраченного Большого мира. Островитяне беспечно разбрасывали их по Креветочному хребту, глумились над их бесполезностью, а Рита поднимала и бережно очищала от грязи каждую карточку в отдельности.

Вместе с семьёй Тёрнера Рита в летние дни гуляла по улицам Сиэтла, покупала у уличных торговцев свежие яблоки, персики и клубнику, привезённые с ферм Восточного Вашингтона. На выходные выбиралась на острова Сан-Хуан и вслед за Лиамом, Эбигейл и Оливией – детьми Говарда – с разбегу ныряла в воды Фрайдей Харбор. По вечерам устраивалась в кресле возле Линды, жены Говарда, и смотрела новости на «Кинг‐5» или вечерние шоу на «Эн-Би-Си». С улыбкой вспоминала триумф на фестивале вупи-пай в крошечном Довер-Фокскрофте, куда Тёрнеры выбрались всем семейством, прихватив с собой даже родителей Линды, её двоюродную тётку и сразу двух племянников. Дети носились по аттракционам, участвовали в конкурсах по скоростному поеданию вупи-пай и в конкурсах на определение их начинки вслепую, с завязанными глазами. Говард был счастлив. И Рита делила его счастье, как делила радость Клэр, стоявшей на башне каземата в Сен-Мандрие. Делила ликование Димы, спустившегося в подвальные помещения антикварной «Изиды», увидевшего, что шкатулка Альтенберга превращается в волшебный фонарь, и прочитавшего загадочное донесение монахов-августинцев. Делила радость десятилетнего Баньяги, научившегося пестом рушить нешелушёный рис и отличать с десяток оттенков зелёных рисовых побегов. Торжество Маюми, поступившей в колледж. Восторг Эрнесто-младшего, получившего от брата почти новенькие волковеровские туфли. Бесчисленные и неизменно живительные фрагменты жизни трёх десятков людей.

На плаву помогало держаться и поблекшее желание островитян вернуться в Большой мир. В последние дни вслух о нём говорили только французы и Дима.

– Почему ты стремишься домой? – спрашивала Рита.

– Меня ждут друзья, – отвечала Клэр. – Хочу сходить на могилу родителей, вновь увидеть картины отца. Хочу опять мечтать о морских путешествиях и перечитывать Хейердала. Хочу помнить о том, кто я, и просто наслаждаться жизнью. Разве этого мало?

– О! – восклицал Лоран и принимался шутить о скучающих без него девушках. Видя, что Риту его слова не смущают, пускался в подробности вожделений, но в ответ вызывал лишь смех и под конец признавался, что скучает по маме и четырём псам, оставшимся после отца. И по отцу скучает, хотя почти не навещал его в клинике.

– Ты что?! – удивлялся Дима. – Столько книг ещё не написано, не прочитано. Столько историй, что не знаешь, за какую браться. И я хочу заняться поиском других реликтов, разузнать всё, что можно, о мире Наиукулуса. А главное, я должен увидеть, с какой завистью на меня посмотрит Макс, когда узнает, что я почти год провёл на необитаемом острове! Увидеть, как обрадуются сестра и мама. Хотя бы ради этого стоит вернуться.

Дима и французы могли долго говорить о прелестях Большого мира, и Рита с улыбкой слушала их признания. Наслаждалась теплом их слов. С радостью выполняла мелкие поручения Клэр и даже ходила в бухту Спасения, чтобы помочь ей и Лорану со «Вторым Спасителем». Вчера в обители Махалинг Бато было особенно заметно, как они далеки от прочих барангайцев, с каким недоумением следят за «торжественным прощанием с Мёртвой землёй». Женщины приносили в дар каменному истукану пучки срезанных волос – бросали их в пасть гиганта и говорили, что он пожирает прошлое, порождает новую, священную жизнь.

Раньше барангайцы находили один яркий повод для очередного праздника, а теперь вынужденно объединяли несколько незначительных поводов, наслаждаясь возможностью торжественно вознести хвалу истукану. Вчерашний праздник они оправдали восстановлением меновой торговли с отступниками и появлением в лагере прежде недоступных угощений, вроде свежих бананов из Призрачной долины и лангсатов из Пивного леса. Перемирие с людьми Тёрнера оставалось шатким, и на обмен продуктами обе стороны приходили вооружённые. Рита со страхом следила за обозлёнными островитянами, опасалась кровопролития, была благодарна папе и Тёрнеру за сдержанность в их общении. Кроме того, барангайцы отметили обновление Священной рощи – палаванская вишня отцвела и сбросила покров из розовых бутонов. Отметили возвращение тихой погоды, предвещавшей зимние муссоны и становление сухого сезона.

Строители завершили работы над двумя пожарными прудами: один – в лагере, другой – под сторожевой вышкой. Папа опасался, что отступники из зависти к благоустроенности Барангая устроят в нём пожар. Подступы к сторожевой вышке строители защитили тыном из заострённых бамбуковых столбов и десятком ловушек из таких же столбов, превращённых в копья и по мановению караульного способных пронзить любого, кто возьмётся лезть на рожон. Предчувствие войны с отступниками и радость от собственного превосходства в количестве и организованности стали ещё одним поводом предаться веселью.

Рита избегала празднеств, лишь изредка наблюдала за ними, оставаясь наверху, на кромке Врат, и довольствуясь возможностью подглядывать за барангайцами, однако вчера поддалась соблазну послушать праздничную музыку и спустилась в обитель. Киану и Мигель давно возились с самодельными инструментами и на днях признали их окончательную годность – после долгой и эмоциональной речи папы, призывавшего оставаться сильными и сплочёнными, музыканты выступили перед онемевшими, отвыкшими от подобных развлечений слушателями.

Флейта Мигеля наполняла пещеру воздушными, чуть шепелявыми, но такими умиротворяющими звуками. Мелодия, сотканная из скоротечных нот, изгоняла тоску, оставляла в душе мягкий простор, и никогда прежде Махалинг Бато, в ногах которого стояли музыканты, не выглядел настолько укрощённым, почти человечным. Мигель будто не играл, а лишь позволял петь ветру, пойманному в колено высушенного бамбука. Киану задавал ритм бамбуковым шейкером, дробными движениями гоняя по нему крупные горошины кораллового песка, затем достал бамбуковый рейнстик с внутренними спиралевидными перегородками и, неспешно наклоняя его, впустил в пещеру ласкающий шелест дождя. Звуки флейты усилились, ускорились, их мелодия закрутилась вихрем, втягивавшим в себя мечты барангайцев, – они, почти зримые, кружились воронкой вокруг непоколебимой глыбы истукана, а когда мелодия прервалась, выхлестнулись наружу, поднялись прозрачным дуновением под самые вершины небосвода. Флейта замолкла, но рейнстик Киану размеренно шелестел, в одиночестве своего обособленного звучания навевая истому.

Когда казалось, что выступление окончено, Мигель извлёк из плетёного чехла пластинчатый варган – цельную бамбуковую пластинку, в прорези которой держался тоненький язычок. Мигель зажал варган губами приоткрытого рта, стал пальцем дёргать упругий язычок – раздались глухие и вместе с тем тягучие звуки. Музыкант извлекал их неторопливо, затем разошёлся и, приободрённый бамбуковым шейкером Киану, принялся играть напористо и громко, успевая ударять пальцем по корпусу варгана и поддерживая Киану деревянным пристуком. Наиболее громкие, звонкие ноты срывались на тревожное дребезжание. Чем сильнее оно становилось, тем неистовее играл Мигель, а затем притих и, не вынимая деки варгана, продолжая размеренно дёргать его бамбуковый язычок и почти не шевеля губами, затянул грустную песню:

В полумраке карстовой пещеры барангайцы казались изваянными из мягких пород известняка, в действительности давно упокоившимися на дне вместе с прочими пассажирами «Амок Лайта» и лишь созданными воображением Риты, не желавшей мириться с одиночеством на дышащем теле допотопного острова. Мелодия стихла, музыканты замолчали, и тишина разлилась по гранитным террасам мерной пульсацией единственного живого сердца. И это сердце принадлежало не Рите, а Махалинг Бато. Скованная ужасом, она молила барангайцев рассмеяться, заплакать, закричать, но тишина не прерывалась, и обитель стыла в неподвижности. Рита не могла даже прикрыть глаза, чтобы спрятаться в темноте, а потом Мигель подхватил флейту, заиграл незамысловатую бойкую мелодию. Киану, окончательно возвращая всех к жизни, запел юным голосом:

К барангайцам, стряхнувшим оцепенение, возвратилась прежняя непринуждённость. Они собрались на бамбуковом помосте в ногах истукана и сели пировать за столы. Наевшись, ныряли в воды Священного озера, расходились по нижней террасе, осматривая летопись Майкла и надеясь услышать очередное откровение. Лунатик вчера разговорчивостью не отличался, ничего нового о странствиях Наиукулуса не поведал, но барангайцам было достаточно и его сомнамбулического присутствия. Рита подумывала незаметно ускользнуть в штольню. Её задержал Дима. Позвал следовать за ним к лестнице. Поднявшись на вторую террасу, завёл Риту в одну из освещённых светильниками келий, где столкнулся с веселившимися французами. Кажется, не обрадовался им. Клэр шёпотом спросила о парусе, и Рита ответила, что работа продвигается медленно.

– Полотно получается большое. Больше, чем нужно для обычного одеяния. И Мэри Джой это заметила, – призналась Рита.

– И что ты сказала? – обеспокоилась Клэр.

– В первую очередь нужно принарядить Махалинг Бато, чтобы он не стоял обнажённый перед одетыми привратниками.

– И как?

– Мэри Джой ответила, что я умница и хорошо придумала.

– Она права! – Клэр, довольная, обняла Риту.

К похвалам француженки присоединились Дима с Лораном. Рите было приятно ненадолго почувствовать себя равной им, разделить их дружбу. Она даже попробовала поддержать разговор – кратко пересказала первые два тома «Книги времени» Гийома Прево.

– Может, и наш истукан такой же? – пошутила Рита. – Может, он тоже перемещает во времени и пространстве? Нужно только найти углубление и поместить туда правильную монетку.

– Ну, углубление есть, – заметил Дима. – Туда поместится хоть тонна монеток.

– Нет! – возразила Рита. – В рот у Прево нужно класть то, что хочешь взять с собой в путешествие.

– Ясно…

Рита и дальше говорила о прочитанных в Большом мире книгах, припомнила врата Андрэ Нортон, также перемещавшие из одного мира в другой, спросила Диму о Лавкрафте, с произведениями которого познакомиться не успела, порадовалась, когда Лоран вмешался в Димин ответ и начал спорить с ним о значении слов «Ктулху» и «Р’льех», а потом, смутившись, притихла. Несмотря на искреннюю приветливость Димы и французов, Рита среди них была чужая. Предпочитала наслаждаться их компанией тайком, подслушивая из кустов. Спор о Лавкрафте не стихал, но Дима сделал, как он думал, незаметный жест Клэр. Француженка поняла его просьбу и увлекла недовольного Лорана прочь из кельи. Дима с Ритой остались наедине. Без Клэр неловкость между ними усилилась.

– Классная причёска, – Дима начал издалека. – Мне нравится.

– Спасибо, – тихо ответила Рита и провела ладонью по наметившемуся на голове ёжику.

– Главное, брови не сбривай. И не вздумай делать племенные татуировки на лбу, – одолевая неловкость, пошутил Дима. – Подумай о Малайе! Она ведь следует моде, а моду теперь задаёшь ты.

– Кажется, Лорану новая причёска Маюми не понравилась, – заметила Рита.

– Точно! Увидел, что затылок у неё неровный, и сразу к ней охладел. – Дима неуверенно рассмеялся. – И хорошо! А то переселилась бы к нам в хижину. Пришлось бы тесниться и слушать, как они с Лораном по ночам воркуют.

– Да уж…

Дима медлил. Стучал пальцами по трости, переминался с ноги на ногу.

– Как там Майкл? Что-нибудь новенькое?

– Вроде бы нет. – Рита пожала плечами. – Опять рассказывал про символы и письмена на истукане. Якобы письмена – это запрещённый язык древней эпохи…

– …в которой зародился Махалинг Бато. Да, я помню. Запрещённый язык ноагрил. Кстати, здесь лежала Тала. – Дима оглядел скупо обставленную келью. – Как думаешь, её действительно вылечил истукан?

– Не знаю, – призналась Рита. – Не думала об этом. Но рада за неё.

– Да… А как Михаил Аркадьевич? Не замечала ничего странного?

– О чём ты?

– Да так… Слушай, Рит, у меня к тебе просьба. – Дима наконец перешёл к делу. – Я должен отыскать Мануэля, но сам не справлюсь. Мы с Клэр уже пробовали идти по твоей карте, но чуть не заблудились в Гиблой долине… В общем-то у Клэр хватает других забот, сама знаешь. И она думает, что мне вообще не стоит встречаться с Мануэлем.

– А ты?

– Что?

– Ты думаешь, стоит?

– Да! – Дима ответил порывисто и стукнул тростью по гранитному полу. – Вдруг Мануэль знает нечто такое, что поможет нам сбежать с острова! Он ведь… Майкл говорил, что реликты и бреши притягивают людей. Они селятся рядом и становятся хранителями. Как Чёрные медведи, защищавшие последний реликт в Саянах, или тени, прятавшие сердце мглы в Амазонии. Что, если Мануэль принадлежит к хранителям истукана? Ведь кто-то очень не хотел, чтобы Шустов разобрался с загадкой поискового треугольника…

– Думаешь, Мануэль устроил пожар на пароме?

– Ну… Это логично, хотя и глупо, ведь мы только благодаря пожару и добрались до истукана. В общем, Рит, пойми, история сложная. У меня лишь разрозненные фрагменты, из них общей картины пока не сложить. И я чувствую, что парочку-другую фрагментов обязательно найду у Мануэля. Пусть он хотя бы объяснит, кто и зачем вмешивался в дела «Изиды».

– Хорошо, – кивнула Рита. – Завтра я отведу тебя к его убежищу.

– Правда? – Дима явно не ожидал, что Рита так легко уступит его просьбам.

На этом они вчера распрощались, а сегодня в полдень, как и было условлено, встретились неподалёку от входа в штольню – в месте, где начинался отрог, отделявший Гиблую долину от Висельного гребня.

Рита указывала направление, а Дима, снаряжённый бессменным рюкзачком, шёл за ней, опасаясь сломать трость и держа её под мышкой. Путь был непростым. Они перебирались через массивные валуны, протискивались в проёмы между наваленными базальтовыми глыбами и по щиколотку увязали в мелкой гальке. Низинная мангровая топь приближалась, давала о себе знать доносившимся до отрогов зловонием и следами бурой плесени на камнях. Поначалу Рите с Димой встречались стелющиеся кустарники, приветливо зеленевшие под полуденным солнцем, и редкие куртины цветущего разнотравья, затем попадались сгорбленные одиночные деревья, облепленные бахромой висячего мха. Скальные глыбы теперь прятались в земле, выставляя на поверхность лишь щербатые гребешки. Когда появились первые мангры, по отдельности смотревшиеся не столь удручающе, Рита достала косынку, скроенную из лоскутов прежде белоснежной футболки «Корон Резорт», и спрятала под ней голову.

Спуск прекратился, но идти стало тяжелее из-за болотистых луговин, с неприятным чавканьем принимавших и отпускавших ноги путников. Дима замедлился, тростью пользоваться по-прежнему опасался – она проваливалась в зыбкую почву. Рита поджидала Диму, старалась приободрить его улыбкой и высматривала дальнейшее направление в обход бочаг с коричневатой водой и обозначившихся мангровых перелесков. Углубляться в Гиблую долину не требовалось – пожалуй, жить в ней не сумел бы даже Мануэль, – но Рита указала Диме на илистую отмель и, опустившись на колени, обмазала илом открытые участки рук и шеи, густо покрыла им не раз залатанные джинсы, футболку с нашивными рукавами и косынку. В последнюю очередь Рита испачкала лицо, не побрезговав нанести тонкий слой ила на губы. Дима молча последовал её примеру. Понимал, что иначе его изведут москиты.

– Ты как? – спросил он.

– В лагерь вернёмся через Висельный гребень, так что на обратном пути искупаемся.

– Хорошо. – Дима уверенно покрыл илом отросшие кудри, и они свалялись в тёмно-серую грязевую шапку. – Спасибо тебе. Я действительно хочу поговорить с Мануэлем об истукане… но это не всё.

– Ты надеешься забрать катушку капроновой верёвки.

Дима уставился на Риту и сейчас выглядел до того забавно, что Рита не сдержала смех.

– Как ты поняла?

– Клэр говорила, что её беспокоят крепления на «Втором Спасителе». Мэри Джой, конечно, плетёт хорошие верёвки, но в дальнем плавании они могут подвести. К тому же вы с Клэр уже были здесь.

– Что?

– Я видела, как вы спускались в Гиблую долину. Боялась, что заблудитесь, и на всякий случай пошла за вами. Но вы молодцы. Справились, хотя карту я нарисовала не самую разборчивую.

– Ты знаешь, что мы… – обескураженный, Дима опустил руки.

– Ага, – вновь рассмеялась Рита. – Мануэля вы не застали, а его жилище осмотрели. Ничего не нашли и очень расстроились. А теперь ты надеешься, что Мануэль поделится со мной верёвкой, ведь я спасла ему жизнь. И, наверное, ты прав. Думаю, поделится.

– С ума сойти, – выдохнул Дима. – Прости, я дурак, что не сказал тебе правду…

– Зачем? – пожала плечами Рита. – Я и так её знала.

– Но это… неправильно, – настаивал Дима. – И я пойму, если ты не захочешь идти со мной дальше.

Рита демонстративно нанесла на плечи новый слой ила.

– Спасибо, – улыбнулся Дима.

– Идём. Мы близко. Хотя ты и сам знаешь.

Дима явно сожалел об уловке, на которую решился, чтобы заманить Риту в мангровый лес. Она опасалась, что Дима пообещает впредь её не обманывать, и, прежде чем он успел сказать подобную глупость, обняла его. И этого было достаточно. Дима почувствовал, что Рита действительно не в обиде. Пусть играет в привычные ему игры, она не возражала, отчасти была благодарна за возможность принять в них участие даже в роли доверчивой глупышки.

Вскоре они добрались до пустовавшего убежища. Мануэль днём следил за островитянами, и его отсутствие не удивило Риту. Она взобралась на обжитое филиппинцем дерево, затаилась в его кроне, а Дима взялся повторно осматривать скудные пожитки беглеца.

Мануэль изредка переносил убежище, но всякий раз обустраивал его под ходульными корнями мангров. Выбирал место посуше, прорывал канавки, чтобы отвести влагу, и выкапывал под деревом землянку. Комель становился сводчатой крышей, от неё волнистыми дугами расходились нервюры корней. Промежутки между ними филиппинец в дождливую погоду задраивал разноразмерными щитами, сплетёнными из пальмовых листьев, промазанными глиной и облепленными мхом. Сейчас кровельные щиты стояли набором складных ширм и убежище оставалось открытым, но едва ли проветривалось – не было ни намёка на ветерок или сквозняк. В затхлой землянке воздух слёживался густыми прелыми слоями.

По необходимости Мануэль крепил щиты и опускал юбку плетёной отмостки, оставляя лишь тонкую щель продуха возле земли, – случайный путник мог пройти в десяти шагах от загороженного входа и не приметить его. Посмотрев прямиком на жилище беглого филиппинца, путник увидел бы груду растительного наноса, уродливой черепахой сбившегося в корнях мангра, и едва ли соблазнился бы его обследовать.

Пол землянки Мануэль выжигал, изгоняя насекомых, а спал в бамбуковом гамаке – обрезками капроновой верёвки с четырёх краёв крепил его к основанию корней. Готовил в угловатой сырцовой печке. По углам убежища стояло несколько глиняных жаровен с сухими очистками плодов лангсата; тлея, они испускали ароматный дым, отпугивавший москитов.

Рита не представляла, как Мануэль проводит ночи в таком месте, где и днём держались липкие сумерки, а стоячий воздух даже в кроне дерева был до того густым, что с непривычки не удавалось вдохнуть его полной грудью. К тому же пугала близость Гиблой реки с едва различимыми берегами и неприветливыми мочажинами, отчасти свежевшими лишь в сезон дождей. О сгустках смердящей жижи, о юрких и кусачих многоножках, ордами бросавшихся на незадачливых гостей, не хотелось и думать.

Прогулявшись по крепким ветвям, Рита обнаружила второй гамак с запасными жаровнями. Возможно, Мануэль перебирался на крону, когда сырость под корнями становилась утомительно дурманящей, или просто занимал сторожевой пост и отслеживал подступы к Гиблой долине, если островитяне проявляли к ней непозволительный при их суеверности интерес. Верхний гамак, как и нижний, был перепачкан в иле, и Рита не постеснялась забраться в него. Влажный воздух не давал илу на коже застыть коркой, однако он трескался от движений, и Рита старалась не шевелиться. Почувствовав непривычное утомление и приготовившись к долгому ожиданию, мельком поглядывала вниз. Между серых корней было хорошо видно, как суетится Дима.

Обливаясь потом и вычищая с век грязевые подтёки, он продолжал расхаживать из стороны в сторону. Ощупывал щиты и выжженную поверхность пола, заглядывал под печку, сдвигал жаровни и кокосовые скорлупки с запасом пресной воды. Ни единого намёка на тайник, в котором пряталась катушка капроновой верёвки. Дима несколько раз позвал Мануэля, надеясь, что филиппинец окажется поблизости. Затем опустился на единственный табурет, положил рюкзачок и трость на колени, спиной упёрся в шелушистый корень и замер. Вслух сказал, что к вечеру разведёт в печке огонь. Не хотел, чтобы его появление стало сюрпризом для Мануэля. Напрасные опасения. Ни Дима, ни Рита не заметили беглого филиппинца. Разморённые духотой, оба против воли задремали. Разбудило их шарканье огневой пилы.

В отличие от барангайцев, применявших огневой ремень, Мануэль пользовался двумя половинками расщеплённого бамбука. Одну половинку с прорезанной в горбыле сквозной поперечной канавкой укладывал на землю – прикрывал ею комочки сухого трута, – а заострённым краем другой принимался быстро елозить по канавке, посыпая трут разгорячённой древесной пылью. Отложив половинки огневой пилы, он подхватывал в ладонь дымящийся трут, раздувал в нём мелкие угольки и укладывал их в печку. Когда Рита открыла глаза, Мануэль возился с отсыревшим хворостом, разгоравшимся так же нехотя, как Рита выбиралась из маревого дурмана. Дима по-прежнему сидел на табурете, но выпрямился, показывая, что тоже проснулся. Мануэль не обращал на него внимания. Выложил на глиняный противень очищенную рыбу. Отвлёкся от готовки, чтобы распалить очистки лангсата в жаровнях. Вёл себя так, будто счёл Диму видением, навеянным ему миазмами Гиблой долины.

Если бы Рита ни разу не сталкивалась с Мануэлем после его побега из бухты Спасения, она бы филиппинца сейчас не признала. Он разительно переменился. Исхудал, высох и постарел. Ровесник Эрнесто-младшего и Майкла, он выглядел на один возраст с сорокасемилетним музыкантом Мигелем. Острые оглобли плеч, гребёнка рёбер, совсем тонкие ноги с непропорционально крупными коленями и заросшая свалянными патлами голова. Камуфляжные брюки износились, превратились в подобие набедренной повязки и остались единственной одеждой филиппинца. Лишь армейские ботинки устояли перед губительным влиянием джунглей и частых прогулок по отрогам Креветочного хребта. Кожу Мануэля целиком покрывал тонкий слой тёмно-коричневатой массы, должно быть, замешанной из ила, глины и сока болотных трав, – лучшее, что он придумал для защиты от москитов.

До заката оставалось около двух часов, но убежище филиппинца, притулённое под западным отрогом Гиблой долины, погрузилось в затяжные сумерки. Под их прикрытием Рита выбралась из гамака. Чувствуя, как под слоем ила зудит шея, боролась с соблазном её расчесать. Медленно продвинулась по ветвям, скользнула вниз по извитому стволу и вскоре затаилась возле комля, оказавшись на естественной крыше землянки и теперь вблизи наблюдая за сценой безмолвного знакомства.

Мануэль выложил из плетёного мешочка какие-то корешки, принялся их перебирать, придирчиво осматривая каждый, иногда надкусывая; оставаясь недовольным, выбрасывал за границы землянки, а удовлетворившись, сминал в кокосовую скорлупку, служившую ему чашей, и там давил деревянным пестом, время от времени подливая воду из других скорлупок.

– Я кое-что принёс. – Дима, перехватив трость, поднялся с табурета. Вынул из рюкзачка свёрток банановых листьев с лежавшими в них бананово-кокосовыми лепёшками. – Надеюсь, вам понравится.

Дима положил свёрток на землю и отошёл назад, словно общался с диким зверем или полуразумным еху, о которых рассказывал Рите. Мануэль никак не отреагировал на его слова. Не повернулся к нему. Сгорбившись и продолжая сидеть на корточках, невозмутимо возился с травами и корешками, поглядывал на жарившуюся рыбу и торопливыми движениями мял в скорлупке зелёную квашню. Когда же Дима сделал к нему несколько шагов, резко выпрямился и развернулся. В его правой руке мелькнуло мачете – один из ножей-боло, поднятых со дна бухты Спасения.

– Послушайте… – Дима отшатнулся. Демонстративно отставил трость – невесть какое оружие, – примирительно выставил руки. – Вы давно за нами наблюдаете. Значит, заметили, что я хромой. Боец из меня никудышный. И бегать я не умею. Убить меня легко. Но давайте для начала я расскажу, зачем пришёл. Неужели вам не интересно?

Мануэль смотрел на незваного гостя. Рита не видела его лица и не могла понять, читается во взгляде филиппинца безумие, насторожённость или любопытство, но почему-то верила, что нападать на Диму он не будет. Дима разделял её веру и поэтому промолвил:

– Если бы вы хотели… Никто не мешал вам подстеречь меня на Висельном гребне или… Так мы называем место за этим отрогом.

Не уверенный, что Мануэль его понял, Дима взялся путано объяснять, о какой части острова идёт речь, потом сбился и притих.

– Ведь вы говорите по-английски? – с неожиданным сомнением спросил Дима.

Мануэль опустил мачете. Бросил взгляд на свёрток с лепёшками. Помедлил, прежде чем кивком подозвать Диму к печке, и сам уселся возле неё на земле.

– Что тебе нужно?

Первые слова беглого филиппинца. По-английски он, разумеется, говорил, в чём Рита убедилась ещё в бухте Спасения, а вот хрипота в голосе выдала его многомесячное молчание. Бедняге не с кем было перекинуться даже парой слов.

– Я знаю, вы за мной следили. До «Амок Лайта». – Дима сразу перешёл к делу. Больная нога не позволила ему сидеть на корточках или коленях, поэтому он, неловко повозившись на месте, лёг на землю и подпёр голову рукой, словно устроился на деревянном топчане чайханы. – Мне известно о фотографиях в вашем бумажнике. Я видел вас в Маниле, в порту и на пароме. Знаю, что вы работаете на людей, которые в своё время следили за Шустовымстаршим и другими сотрудниками «Изиды». А ещё знаю, что скоро пройдёт год, как мы застряли на острове, и уже неважно, на кого вы работали раньше. Важно, что сейчас мы можем друг другу помочь.

Говорить лёжа было неудобно. Дима встал, подтащил к печке табурет и уселся на него. Мануэль отказался от гостинцев. Не поднимаясь с земли, принялся за прожаренную рыбу и травяную квашню в скорлупке. Ел руками. Дима, недолго думая, развернул банановый листок и сам взялся за принесённые лепёшки. Со стороны Дима и Мануэль, вымазанные в иле, с грязной паклей на голове, в землянке, окуренной лангсатным дымом, смотрелись до того смешно, что Рита не сдержала улыбку.

– Чего ты хочешь? – спросил филиппинец.

– Мои друзья строят лодку. Втайне. Потому что не все верят в успех её плаванья. Но скоро мы вырвемся из западни. И нам пригодится капроновая верёвка. Вы, кажется, особого применения для неё не нашли и… Как только доберёмся до Большого мира, сразу отправим сюда спасателей. Если не верите, можете плыть с нами. И никакие сокровища не стоят того, чтобы помереть тут, на острове. Я расскажу вам, что знаю из материалов «Изиды». А вы в свою очередь расскажете, что известно вам.

Мануэль слушал молча. Неторопливо ел, отплёвывал рыбьи кости и с усердием пережёвывал твёрдые корешки. На повторное предложение хотя бы попробовать лепёшку мотнул головой. Неожиданно посмотрел прямиком туда, где таилась Рита. Значит, знал о её присутствии. Рите стало неуютно. Захотелось найти более надёжное укрытие, однако она осталась на месте.

– Что ты хочешь узнать? – спросил филиппинец.

– Откуда у вас боло?

Мануэль задумчиво посмотрел на лежавшее перед ним мачете и промолвил:

– Я держал глаза открытыми. И не зевал.

– Видели, как люди Самоедова поднимают ящик?

– Тебя это действительно интересует?

Мануэль по-прежнему говорил с хрипотцой, изредка отхаркивался, но словами и интонациями выдавал полную вменяемость, чем порадовал Диму.

– Нет, конечно, – отмахнулся он. – Скажите лучше, на кого вы работали. Кто подослал вас следить за мной? И кто следил за Шустовым в две тысячи втором году?

Дима торопился с вопросами. Видя, что Мануэль не рвётся отвечать, предпочёл сам в первую очередь поведать филиппинцу то, что почерпнул из дела Альтенберга. Кратко пересказал историю шкатулки со скрытым посланием, корвета «Альмасен де ла Фе», по глупости затонувшего в Суэцком канале, и винтового фрегата «Нуэва Эспанья», гружённого сокровищами: золотыми канделябрами, бриллиантовыми распятиями, серебряными подсвечниками, сундуками с золотыми монетами и прочими богатствами ордена августинцев. Дима начертил на земле схему Миндорского пролива и перечислил другие суда, пропавшие тут неподалёку. Называл точные даты их исчезновения, всякий раз настойчиво указывая на поисковый треугольник и напоминая, что паром «Амок Лайт» разделил их участь. Напоследок Дима признался в юридических затруднениях «Изиды» и объяснил, почему вдруг решился плыть один, не дожидаясь Шустова-младшего и нанятых им водолазов.

Дима говорил так долго, что Мануэль успел управиться с ужином и теперь, сидя на скрещённых ногах перед притихшей печкой, задумчиво ковырял в зубах щепкой.

– Вы знали об этом? – закончив, спросил Дима.

– Нет, – лаконично ответил Мануэль. – Меня в такие детали не посвящали.

– На кого вы работали?

– На Фернандо Манахана.

– Манахан… Манахан… – пробормотал Дима. – Не слышал. Кто он?

– Опасный человек, которому не отказывают.

– Исчерпывающий ответ, но… можно чуть подробнее?

– Я не знаю, чем он зарабатывает на самом деле, – начал Мануэль, ведя пальцем по упругой корочке ила на запястье. – Поговаривают, ему принадлежит чуть ли не треть сахарных плантаций на юге. Табачные фабрики на Миндоро, выпускающие сигаретный табак бёрли, игорные дома на Лусоне. Несколько фирм, занимающихся законной и незаконной добычей жемчуга. Добавь сюда нелегальную эмиграцию и торговлю оружием. И это на Филиппинах. Если верить слухам, у Манахана сеть подпольных казино в Мичигане. И не только там. А сам он живёт в Малайзии, где у него основной легальный бизнес. Чем конкретно он там занимается, мне неизвестно. И меня это мало интересует. Главное, что он хорошо платит.

Рите было непривычно слышать столь осмысленную речь от тикбаланга, другими островитянами приравненного к дикому полуразумному животному.

– Что вы делали для Манахана? – Дима осторожно продолжил допрос.

– Ничего особенного. Следил, когда требовалось. Крал или подбрасывал. Иногда выманивал нужного человека в нужное место и закрывал глаза на то, что происходило дальше. «Изида» тогда, восемнадцать лет назад, стала моим первым делом. Но самого́ Манахана я никогда не видел.

– Хорошо. – Дима смирился с уклончивостью ответов Мануэля, наверняка надеясь постепенно её пересилить. – Что вам поручили сделать со мной и Максимом, то есть Шустовым-младшим?

– Мне поручили следить за вами. Отчитываться о ваших перемещениях.

– Чего Манахан добивался? Ну, я понимаю, что всё дело в сокровищах «Нуэва Эспаньи»… Наверное, ваш босс и сам пробовал добраться до затонувшего фрегата, не смог, а теперь ждал, пока другие отыщут сундуки августинцев, так? Удобно ведь. Карауль, а в нужный момент заявись и забери добычу.

– Сокровища Манахана не интересуют. Он не знает про них. Или знает, но всё равно не интересуется ими. Шли разговоры о затонувших кораблях, но про августинцев я впервые услышал от тебя.

– Тогда что?

– Денег у Манахана предостаточно. Хватает, чтобы содержать боевые отряды Новой народной армии, чтобы поддерживать и других повстанцев, которые прячутся в горах Палавана и Миндоро.

– Новая народная армия… – протянул Дима. – Точно! На пароме висел плакат, призывавший их сдать оружие. Там даже указывалось, сколько денег они получат за каждый дробовик и пистолет. За автоматическую винтовку «Армалайт», если не ошибаюсь, предлагалось до пятидесяти тысяч песо.

– На Филиппинах таких плакатов много. Но оружие повстанцы сдают неохотно.

– Ну хорошо, деньги ему не нужны. Тогда зачем он следил за Шустовым-старшим? И кстати, зачем приказал напасть на катер «Изиды»? Вы говорите, Манахан человек богатый, однако он не побрезговал стащить навигационное оборудование. А потом его люди напали на самого Сергея Владимировича, когда он пополнял запасы в Сан-Хосе. Шустов едва отбился. В итоге нанял охрану.

– Он не отбился.

– Что?

– Ему помогли. Как раз люди Манахана.

– Не понимаю…

– Люди Манахана не мешали Шустову. Более того, надеялись, что он добьётся успеха.

– Кто же на него напал?

– Обычные грабители. Вроде того пацанёнка, что пытался стащить у тебя кошелёк. Да, я видел. И в случае чего помог бы. Но ты и сам справился.

– Что-то я запутался…

– Всё просто, – спокойно ответил Мануэль. – Манахан нанял меня приглядывать за тобой. На Филиппинах, конечно, спокойнее, чем восемнадцать лет назад, но слишком активные иностранцы привлекают внимание. А грабители, напавшие на Шустова, отправились кормить рыб. И навигационное оборудование Манахан отбил. Только вернуть его не успел. «Изида» свернула экспедицию.

– Так что ему нужно?! – в бесчисленный раз спросил Дима.

– Вот что! – Мануэль ударил ладонью по земле. – Остров. И я его нашёл. А что толку?

Дима растерянно молчал. Силился задать новый вопрос, но лишь водил руками.

– Манахан родился среди мангиан, – продолжил беглый филиппинец, не отнимая ладонь от земли, словно прислушиваясь к биению спрятанного под ней вулканического сердца острова. – Сейчас это бедное племя. Их осталось тысяч пять-шесть, и они прячутся в горных джунглях Миндоро. Почитают природу, выращивают рис и ямс, охотятся на птиц, обезьян и прочую живность. Ещё плетут корзины на продажу туристам. Хотя на побережье выходят редко. Их называют дикими, первобытными. Но мангианы не всегда были такими.

– Я читал про них, – промолвил Дима. – У них вроде бы своя письменность.

– Верно, – кивнул Мануэль. – Испанцы постарались истребить её, как и отголоски любой древней культуры на Филиппинах. У нас не было ни Тадж Махала, ни Ангкор Вата, ни Великой стены, и со своей задачей испанцы справились легко. А потом подарили нам мотыгу, лопату, плуг, научили строить города и молиться своему Богу. Они до сих пор верят, что сделали нам одолжение. Говорят:

если бы не Магеллан, Филиппины остались бы собранием языческих племён с отдельными мусульманскими городами-государствами, и Азия, как и прочий мир, никогда бы нас не приметила. Может, испанцы и правы. Я не спорю. Но Манахан с ними не согласен. Он не отрицает, что у Филиппин несколько пупков…

– Несколько пупков? – перепросил Дима, не уверенный, что правильно понял Мануэля.

– Да. От нескольких матерей. Малайской, полинезийской, испанской, американской, китайской и отчасти японской. Малайцы подарили нам литературу. Испанцы научили пахать землю и молиться. Американцы вывели сорта риса, который мы высаживаем. Мы в равной степени почитаем Магеллана как подвижника, подарившего нам Христа…

– …и Лапу-Лапу как убийцу Магеллана, давшего филиппинцам надежду на независимость, – подхватил Дима. – А в Себу есть улица конкистадора Легаспи, что вообще-то абсурдно.

Дима надеялся впечатлить Мануэля своими познаниями, но Мануэль на его слова не отреагировал.

– Конни Эскобар, «женщина с двумя пупками» Ника Хоакина, говорила: «Я должна знать, кто я. И разве я могу это знать, если не знаю, откуда я?» Так и Манахан. Испанцы призывали нас заводить детей и молиться, а ему этого мало. Он не хочет просто состариться, а потом сидеть в кресле-качалке и бормотать: «Крабы. Они везде. Куда ни ступишь, обязательно раздавишь краба… Крабы и пыль, крабы и пыль, крабы и пыль». Нет, он ищет родную стихию и вечное небо. Ищет вечное начало, породившее дыхание аэта – людей, населивших Филиппинские острова тридцать тысяч лет назад, живших здесь до первых малайских переселенцев, а затем приютивших мангиан и другие племена.

– Как это понимать?

– Манахан верит, что филиппинцам следует извести вторичные пупки, что в действительности они – клейма. Он зовёт нас снять вековые наслоения испанского и американского, чтобы добраться до единственно верного, исконного пупка, некогда связывавшего нас с истинной прародительницей наших островов. Манахан с детства зачитывался Манонгом Фрэнки, призывавшим «убить западного отца» и «вернуться в культурную утробу», часто повторял его знаменитое: «Вы спрашиваете: „Что делать?“ Лучше спросите: „Что уничтожить?“»

– Он поэтому поддерживает Новую народную армию и прочих повстанцев?

Рита больше не удивлялась образованности и трезвомыслию тикбаланга, не замечала его первобытной внешности и, притаившись, следила за разговором. Подумала даже, что папа, заскучав среди куда более простых филиппинцев, и сам не отказался бы от такого собеседника. Рите не терпелось поделиться с родителями своим открытием. Хотя мама, конечно, не обрадуется, услышав о прогулках дочери по Гиблой долине.

– Манахана лет в десять взяли на воспитание миссионеры, жившие на Миндоро. – Мануэль проигнорировал Димин вопрос. – Они увезли его в Америку. Оторвали от семьи, но дали достаточно, чтобы Манахан окреп и сумел вернуться. Он не забыл связи с мангианами. Да, сейчас мангианы выглядят дикарями. Полуголые, живут в лесах, чураются чужаков. Но когда-то они были другими. Их музыка, не уступающая китайской, их письменность, похожая на санскрит, и стихи, написанные по строгим правилам стихосложения… Я знаю о них немного, но понимаю Манахана. Он мечтает проникнуть в чрево, некогда взрастившее его предков.

– Поймите меня правильно, – вмешался Дима. – Я и сам интересуюсь древними народами и всякое читал, но… какое отношение мангианы имеют к затонувшим кораблям, и поисковому треугольнику, и…

– Манахан по крохам собирал то, что осталось от культуры его предков, – настойчиво продолжил Мануэль. – Оплачивал археологические экспедиции, нанимал исследователей, чтобы записывать легенды и предания мангиан, восстанавливать их письменность.

Манахан построил личную библиотеку и собственный музей. Я могу лишь гадать, чтó он раскопал за последние тридцать лет. Но, судя по всему, раскопал недостаточно. Сколько угодно призывай индиос вернуться к истокам, пренебречь испанским и американским влиянием, но что они увидят в остатке? Выжженную землю? Первобытную дикость разрозненных племён?

Манахан в первую очередь должен доказать величие древних мангиан и современных им племён. Иначе нам не выйти из-под тени чужой религии и чужих финансовых корпораций. И одна из легенд, которую Манахан слышал ещё от матери, завладела его мыслями. Она указала ему, где искать наследие родного племени.

– Где?

– Здесь. – Мануэль вновь похлопал ладонью по земле, на сей раз бережно. – На острове.

– Хорошо… – задумчиво отозвался Дима. – И что это за легенда?

Мануэль ответил, и его голос зазвучал ясно, без прежней хрипоты. Филиппинец не отхаркивался и говорил более охотно, словно только и ждал достойного слушателя, чтобы поделиться с ним знаниями.

– В былые времена мангианы не прятались в горах. Они свободно селились на берегах Миндоро, торговали и воевали с племенами других островов, выходили в дальние плаванья на быстроходных лодках и хорошо ориентировались во внутренних морях всего архипелага. Однажды вождь крупной общины повёл воинов на Палаван, но вдали от дома его подстерегла неудача, и в бою он получил смертельное ранение. Мангианы предпочли вернуться к берегам Миндоро, чтобы их вождь умер на родной земле. В пути его рана кровоточила, воспалялась, и к тому дню, когда лодки достигли Миндорского пролива, стало очевидно, что вождю не суждено добраться домой живым, однако умереть в море было даже хуже, чем умереть на вражеской земле. Мангианы верили, что дух, отошедший от тела над водой, никогда не обретёт покоя и не воссоединится с духами предков.

Дима слушал молча, не шелохнувшись. Гиблая долина, обычно не стихавшая и наполнявшая округу утомительным жужжанием, стрекотом и шипением бесчисленных насекомых, по большей части обитавших на берегах Гиблой реки, притихла. Сумерки над западными отрогами Креветочного хребта миновали, и остров погрузился в оцепенение ночи. Беглый филиппинец говорил в театральной камерности, едва высвеченный огоньками печи и жаровен.

– Когда лодки попали в штиль и паруса обезветрились, а мангианы перешли на вёсла, угасла надежда вовремя достичь родного селения. Вождь, мертвенно-бледный, впадал в забытьё. С каждым часом ему становилось хуже. Воины боялись, что он не проснётся после очередного обморока, и поддерживали его хором громких песен. Вождь боролся с сидевшей на груди и душившей его смертью. И вот, приоткрыв глаза, приподнявшись на дрожащих руках, он увидел землю. Знал, что островов, малых атоллов или одиноких надводных скал в здешних водах нет, однако не сомневался в собственном видении. Указал на остров гребцам и приказал им устремиться к неизвестному берегу. Погода стояла ясная, но гребцы не видели указанного им места. Решили, что вождь бредит, но не посмели ему перечить и налегли на вёсла.

Мангианы всей флотилией плыли к призрачной земле, а вождь поторапливал их, удивляясь тому, что остров не приближается, продолжает темнеть вдали. Летний пассат сжалился над ним и задул в попутном направлении, но расстояние, отделявшее вождя от долгожданного приюта, не сокращалось, и тогда он приказал воинам перебраться на соседние лодки – доверившись пассату, отправить его в последнее плаванье одного, без сопровождения. Воины подчинились. Они наблюдали, как лодка их вождя удаляется прочь. Затем сжалились над ним и обуявшим его предсмертным безумием. Потеряв лодку из виду, захотели её нагнать, чтобы вернуть безжизненное тело вождя домой, однако отыскать его не сумели. Он исчез.

Мангианы провели в море несколько дней, бороздили спокойные воды Миндорского пролива. Ничего. Ни малейшей приметы, указывавшей на гибель лодки, да и просто так погибнуть она не могла – поблизости не встретилось ни вихревых воронок, ни примет надвигавшегося тайфуна. Исправная, способная вынести не одну бурю лодка растворилась в воздухе. И мангианы решили, что вождь достиг увиденной им земли. Принесли эту весть в родное поселение и заговорили о таинственном острове, открывающемся тем, кто услышал дыхание смерти, – о приюте, где человек излечивается от ран и, неспособный вернуться к обычной жизни, тем не менее проводит последние годы в безмятежности, умирает не раньше, чем ему было отмерено природой.

С тех пор мангианы отправляли на остров своих вождей и воинов, сражённых вражеской стрелой или неодолимой хворью. Верили, что остров в дни первородного одиночества воздвиг сам Махал Макакаако, создатель всего сущего. Верили, что на острове и сейчас, неподвластное времени, растёт древо, которое он до сотворения мира держал в руке и которое давало ему тень.

Остров Первородного древа. Так его назвали мангианы. И плаванья к его кущам стали торжественными. Вождей сопровождали флотилии. Мангианы нагружали лодки богатым скарбом, складывали в них всё, что могло понадобиться вождю в последнем приюте. Когда расставание с ним становилось неизбежным, они смертельно ранили тех, кто вызывался уйти вслед за вождём: жён, братьев, наиболее верных воинов. Затем выводили лодки в место, названное тобой поисковым треугольником, и доверяли их ветру. Слышали, как умиравшие возвещают о близости острова, недоступного зрению живых. На следующий день мангианы шли по следам погребальных флотилий, чтобы лишний раз убедиться в чудесном исчезновении каждой из них. И они действительно пропадали.

– Ни обломков, ни выживших, – прошептал Дима. – Невероятно! И Манахан… решил найти остров Первородного древа?

– Не думаю, что он сразу поверил легендам, – тихо ответил Мануэль. – К тому же за последние века мангианы многое утратили и наверняка исказили собственные предания, теперь скорее похожие на сказки. Однако Манахан навёл справки о поисковом треугольнике. Узнал о пропавших здесь в разные эпохи судах. Судя по тому, что ты рассказал, их было больше, чем ему представлялось. Они пропадали бесследно, как лодки мангиан. И Манахан посчитал, что на острове, где не побывали в годы своего владычества ни испанцы, ни американцы, могла уцелеть подлинная история мангиан – весь тот скарб, с которым в последний путь отправлялись их вожди. Предметы искусства, бамбуковые таблички, захоронения, поселения. И он оплатил немало экспедиций, искал на воде и под водой. Ничего не нашёл. Остров Первородного древа не открылся Манахану, что не удивительно.

– Он открывается лишь тем, кто близок к смерти?

– Ходили слухи, что Манахан брал с собой смертельно больных людей. Надеялся, что они увидят остров, как его увидел раненый вождь. Не знаю, чем закончились те эксперименты, но с годами он отказался от поисков.

– Однако не забывал поглядывать за теми, кто шёл по его следу?

– Он сам позаботился, чтобы история таинственно пропавших судов привлекла внимание. Думаю, свои материалы Шустов-старший отчасти составил и по тем публикациям, что были сделаны с ведома Манахана. В сущности, он расставил ловушку для наиболее отчаянных охотников за сокровищами. Фрегат августинцев мог стать отличной приманкой. Но и без фрегата в поисковом треугольнике появлялись водолазы и глубоководные аппараты. Манахан следил за ними. К тому дню, когда на Филиппинах появился Шустов-старший, Манахан уже смирился с поражением. Все экспедиции оканчивались неудачей. Но оставлять «Изиду» без надзора не захотел. Тогда же его люди наняли меня. Мне было четырнадцать, и я неплохо справлялся. Как тень преследовал Шустова. Именно я сообщил о нападении на него в Сан-Хосе, и люди Манахана подоспели на помощь.

– Но Сергей Владимирович ничего не добился.

– Очередной провал, – согласился Мануэль. – Манахан ждал, что «Изида» вернётся, и присматривал за ней, а тем временем занялся другими необычными местами.

– Необычными?

– В целом заурядными, но… известными по давним загадкам.

– Вроде бесследно исчезающих кораблей?

– Деталей я не знаю. Слухи ходят разные, ничего определённого. Но, говорят, Манахан ищет такие места по всему миру. Он уверен, что они связаны. В Китае, в Монголии, в Сомали, в Перу…

– В Перу?! – не сдержался Дима.

– Подозреваю, исследования завели Манахана дальше, чем он изначально предполагал. Искал колыбель домагеллановых филиппинских цивилизаций, а в итоге занялся поиском колыбели всех земных цивилизаций. Или даже тех, что им предшествовали. Но повторяю, это лишь слухи. Люди всякое говорят и любят сочинять небылицы. Об экспедициях Манахана в других странах мне ничего не известно. Знаю только, что за «Изидой» он следил с особым вниманием, пока Шустов не пропал.

– И вот прошло восемнадцать лет, и поисковым треугольником заинтересовался его сын, – подхватил Дима. – От «Изиды» поступили официальные запросы, и Манахан оживился. Прислал вам две фотографии, мою и Макса, и поручил возобновить слежку. Верно? Максим не прилетел, и вы следили за мной. И готовились при необходимости защитить?

– Более или менее верно, – согласился Мануэль. – А защитить тебя от крушения «Амок Лайта» я был не в силах. Со своей задачей я не справился. И не думаю, что люди Манахана меня похвалят.

– Похвалят, если поможете мне вернуться в Большой мир. И вернётесь сами. Наверняка вам устроят встречу с Манаханом, чтобы вы лично рассказали ему об острове.

Рита улыбнулась. Дима, увлёкшись преданиями мангиан, не забыл о главной цели своего появления в Гиблой долине.

– Ведь вы думаете, что мы… Место, куда нас выбросило после крушения, – это остров Первородного древа?

Мануэль не ответил. Как бы Рита ни всматривалась в ночную темноту, не различала его лица и жалела, что разговор не состоялся при дневном свете. Мимика и взгляд беглого филиппинца могли выдать не меньше, чем произнесённые им слова.

– Если так, то Манахан разочаруется, – продолжил Дима. – Как видите, тут никаких руин, никаких артефактов и уж точно никакого Первородного древа. Если только они не спрятаны глубоко в скалах… Кстати, имя Наиукулус вам о чём-нибудь говорит?

– Нет.

– Ясно… А почему вы сбежали от остальных? Почему не остались в лагере? Прячетесь здесь, в Гиблой долине, когда могли бы спокойно жить в долине Святого Томаса. Ну или в Призрачной долине.

– С того дня, как мы выбрались на берег, я повторял себе слова Рисаля. «Почему не можем мы поступать как эта слабая ветка, обременённая цветами и бутонами? Ветер сгибает, трясёт её, и она склоняется, словно укрывая свою дорогую ношу. Если бы веточка стояла прямо, она бы сломалась, ветер развеял бы лепестки цветов и погубил бутоны. Но ветер стихает, и ветка распрямляется, гордясь своим сокровищем. Кто упрекнет её в том, что она склонилась перед необходимостью?»

– И как это понимать?

– Так, что я решил уподобиться розовому кусту и проявил гибкость. Да, я верю, что нас выбросило на остров древних мангиан. Верю, что от сигнальных костров, плотов и лодок не будет толку. Вы никогда не увидите спасательного судна. Отсюда не уйти. Это последний приют. Из него нет возвращения. Иначе вожди нашли бы путь домой и легенды мангиан сейчас звучали бы иначе.

– Вот ваша гибкость? – возмутился Дима. – Вы смирились с тем, что застряли здесь навсегда?!

– Нет. Я не смирился. Я наблюдаю за вами. Наблюдаю за реакцией острова на ваши поступки. Жду, когда он явит своё истинное обличие. И предпочитаю держаться в стороне. Не хочу оказаться рядом, когда это произойдёт. Но если выход вообще существует, он кроется не за горизонтом, а на само́м острове.

– О чём вы? – В голосе Димы послышалось недовольство.

– Когда вы подняли ножи-боло, я понял, что ждать осталось недолго. Рано или поздно прольётся кровь. И как знать, быть может, именно её тепло пробудит дух острова, укажет мне выход. Вот в чём проявилась моя гибкость. Я согласился до времени согнуться под ветром, чтобы не сломаться, как сейчас ломаются другие выжившие.

Диме явно хотелось поспорить с Мануэлем, однако он сдержался и спросил:

– Десятиметровый истукан в пещере – это и есть дух, о котором вы говорите? Он должен пробудиться, чтобы указать выход?

В ответ Мануэль неожиданно заговорил на два голоса, будто решил разыграть перед Димой отрывок из спектакля. И Рита, в отличие от Димы, догадалась, на что намекает беглый филиппинец, понадеялась, что его слова не станут провидческими.

«– Я хочу только, чтобы меня оставили в покое.

– С вашим идолом?

– Нет, его мне тоже пришлось отвергнуть.

– А вдруг вы обнаружите, что о́н вас не отверг?

– Что вы хотите этим сказать, падре?

– Ваша любовь могла пробудить в нём страсть.

– О падре, бедный Биликен всего лишь папье-маше!

– Уже нет. Вы вдохнули в него жизнь.

– И потом, он там, далеко.

– Он настигнет вас где угодно».

Дима, озадаченный, долго молчал, надеясь следом услышать какое-то пояснение.

– Вы вдохнули в него жизнь, – шёпотом повторила Рита.

– Опять из Рисаля? – не дождавшись пояснений, спросил Дима.

– Нет. Опять из Хоакина, – отозвался Мануэль. – Большего я не скажу. Ты узнал достаточно. Но ведь и ты видишь сны, не правда ли? Что они тебе говорят? Куда уводят? Не отвечай. Просто подумай. И хватит. Тебе пора уходить.

– Да, но…

– Катушку я принесу в бухту, где твои друзья строят лодку. Завтра вечером катушка будет лежать на месте. Оставшейся верёвки вам хватит.

– Но плыть с нами вы не собираетесь?

– Нет.

– Но помочь согласились. Значит, допускаете, что мы доберёмся до Большого мира?

– Допускаю. А помогаю я не тебе. И не твоим друзьям. Я помогаю ей.

Мануэлю не потребовалось указывать на Риту пальцем или называть её по имени. Дима и так понял, о ком идёт речь.

– Не хочу быть уала́нг хийа́, – добавил филиппинец. – Неблагодарным человеком, отрицающим у́танг на лоо́б.

– Я не силён в тагальском, – признался Дима.

– Утанг на лооб – внутренний долг. Я навсегда обязан твоей подруге. Она спасла мне жизнь. И я сделаю для неё всё, что в моих силах, даже если считаю её выбор неверным.

– Простите, конечно, но… я не заметил, чтобы вы раньше помогали Рите.

– Раньше она ко мне не обращалась.

– А если она попросит вас плыть с нами? – осенило Диму. – Ведь от этого зависит её жизнь! Плаванье предстоит трудное.

Мануэль помедлил с ответом, и Рита пришла ему на выручку – впервые вмешалась в разговор:

– Я попрошу вас остаться. И приглядеть за моими родителями. Убедиться, что они в безопасности, пока меня нет на острове.

– Хорошо, – отозвался Мануэль.

Дима примирился с таким поворотом, как и с настоятельной просьбой филиппинца покинуть убежище. Рита ловко спустилась с комля на пол землянки, подала Диме трость и потянула его за руку. О том, чтобы возвращаться через Обзорное плато, не было и речи. Рита не рискнула бы в темноте подниматься по сыпучему склону отрога. Выбрала обходной путь – вниз, к Устричному лесу, где они с Димой встанут на скрытую тропку через Висельный гребень и пойдут к Барангаю со стороны, пока не защищённой тынами и сторожевыми вышками.

Дима шёл за Ритой, повторял каждый её шаг, понимая, что даже окраина Гиблой долины таит немало опасностей, при этом не умолкал ни на минуту. Он остался в восторге от встречи с Мануэлем, предвкушал, как обрадуется Клэр, узнав об успешных переговорах и раздобытой им капроновой верёвке.

– Думаешь, он нам поможет? – Дима с неожиданным сомнением перебил самого себя.

– Не знаю.

– Ну, завтра будет видно. А вообще любопытно получается. Бедолага Мануэль оказался не таким уж страшным тикбалангом. Надо рассказать о нём Малайе, он до сих пор приходит к ней в кошмарах. И вообще, жалко, я не догадался передать Мануэлю, в какого злобного духа его превратили островитяне! Рога, копыта, длинные чёрные руки… Что там ещё говорили? Хотя видок у него, надо признать, своеобразный. Хорошо хоть под илом не видно ожогов. Помнишь, какие у него были ожоги после крушения? Ну да ладно. А легенда мангиан… вписывается во всё, что мы знаем об острове. Она, считай, как третий кусочек пазла, соединяющий откровения Майкла и материалы по делу Альтенберга. Вырисовывается вполне законченная картина, не находишь?

– Не знаю, – отозвалась Рита, ногой ощупывая очередной валун и опасаясь наступать на его скользкую поверхность.

– Ну как же! – Духота, влажность и жужжание насекомых не мешали Диме говорить. Он лишь изредка сплёвывал, когда в рот ему попадали москиты. – Истукан – реликт эпохи материальных мыслей. Как там твердил Майкл? Он был аксиомой, позволявшей разумным существам наделять плотью собственные идеи. В нашей эпохе власть Махалинг Бато ослаблена, ограничена крохотным анклавом, вероятно, не покрывающим и половины поискового треугольника. И сейчас он воплощает только самое страстное, самое искреннее желание человека, находящегося поблизости. А тот первый вождь мангиан желал одного – умереть на земле, и Махалинг Бато дал ему такую возможность. Потом впускал в анклав и других людей – умирающих или терпящих бедствие и мечтающих выжить любой ценой. Какое желание может быть более искренним и страстным?

Главное, оказаться в месте, где Махалинг Бато способен тебя услышать. Так что список пассажиров из материалов по поисковому треугольнику – это список людей, напросившихся в гости к древнему реликту. От первого вождя мангиан до пилотов учебнотренировочного самолёта «Бичкрафт Бэрон», точнее, до пассажиров сорокатрёхметрового ролкера «Амок Лайт»… Неудивительно, что в итоге не остаётся ни выживших, ни обломков. Судно целиком проходит в анклав и не может из него выбраться. А Манахан, я так понимаю, даже если не слышал про Наиукулуса, в сущности, занялся поиском двадцати шести других реликтов земных эпох, расположение которых опять же можно вычислить по проявлениям анклавов. И ведь Шустов-старший наверняка занимался тем же, хотя его больше интересовала одна из четырёх брешей. Эх, надеюсь, это правда. И если Махалинг Бато исполняет желания, он просто обязан почувствовать, как я хочу вернуться в Большой мир! Столько всего интересного… Макс с ума сойдёт, когда я ему расскажу. Не подаст виду, но слушать будет жадно, уж поверь.

Питьевая вода в кокосовых скорлупках, перетянутых кокосовыми нитями и уложенных в Димин рюкзачок, закончилась. Лицо под слоем истрескавшейся илистой маски зудело. Укусы москитов, неотвратимо находивших незащищённые участки кожи, воспалялись. Но Дима говорил без умолку. А когда они с Ритой выбрались на огороженную тропку Висельного гребня, неожиданно притих. Только неподалёку от Виноградного залива промолвил:

– Надеюсь, в лагере нас не хватились.

– Папа привык, что я ухожу по ночам. А тебя, думаю, прикроют Клэр и Лоран.

На подступах к Сахарному лесу Рита и Дима свернули к одному из изваянных Майклом идолов, спустились прямиком к гряде Йонаса и, не раздеваясь, нырнули в море. Долго плавали, смеялись, а потом Дима лёг на спину и, покачиваясь на слабых волнах, рассказал Рите всё, что знал о тайнах папы: как он устроил диверсию в бухте Спасения, как подставил несчастного Кима, как нагнетал страх перед Мануэлем и как придумал разделить островитян на два враждующих, вооружённых ножами-боло лагеря. Рассказал о доносчике, жившем среди отступников, и желании папы опять перекроить жизнь островитян, на сей раз ещё более значимо.

– Михаил Аркадьевич вчера открыл нам новый план. Габриэль и Багвис его поддержали, а я… Боюсь, твой отец зашёл слишком далеко. Его нужно остановить. Иначе и «Второй Спаситель» не поможет.

Рита слушала молча. Знала, что Дима говорит правду. Удивлялась собственной слепоте. Впрочем, ничего удивительного. Рита слишком увлеклась островом, путешествиями в глубь его истории. Теперь чувствовала себя виноватой. Дима продолжал говорить, а Рита тихонько плакала. Жалела папу, вынужденного пойти против своих же убеждений, лишь бы защитить дочь и жену. Он не был человеком, способным манипулировать другими, не был кукловодом. Добрый, отзывчивый, иногда сложный, но очень родной.

В лагерь Дима и Рита вернулись далеко за полночь. Напоследок Дима попросил сохранить в тайне их разговор и крадучись поднялся в свою хижину. Встретившие его голоса французов выдали одновременно радость и тревогу. Рита притаилась, слушая вопросы Клэр и наслаждаясь её заботливостью, однако задерживаться не стала. Заторопилась к хижине родителей. Юркнув за дверь, приблизилась к спавшему на циновке папе. Опустилась рядом с ним на колени. Лунный свет едва проникал сквозь щели в стенах, и папа казался безжизненно бледным, его лицо – распухшим, неестественно гладким и симметричным, словно посмертная маска из гипса. Рита ладонью коснулась папиной щеки, чтобы успокоить себя её теплотой.

– Рита? – Папа проснулся.

– Я всё знаю. О Тёрнере. О ваших посиделках в Саду тарамбуло. И знаю, что ты задумал сделать с отступниками.

– Кто тебе сказал? – в голосе папы послышалась непривычная жёсткость.

– Я сама подслушала. Вчера ночью, после праздника, когда ты встречался с Димой, Багвисом и Габриэлем. Под сторожевой вышкой.

– Ох, Рита…

Рита вновь плакала. Верила, что сумеет образумить папу, убедить его отказаться от задуманной расправы. Говорила порывисто, сбиваясь на всхлипы. Знала, что разбудит маму, спавшую в другом углу хижины, но говорила в голос.

– Я прошу тебя. Не делай этого. Остановись.

– Рита…

– Я знаю, как выбраться с острова! Нам только нужно построить лодку. Нет, выслушай меня!

– Рита, – папа, приподнявшись на циновке, перехватил её руку. – Нам некуда плыть.

– Ты боишься, что Большой мир поразила пандемия, война, глобальная катастрофа… Но…

– Нет, Рита. Я говорю не про Большой мир. Я говорю про нас с тобой. Про меня, тебя и маму. Нам троим некуда плыть. Некуда возвращаться.

Рита в ужасе затихла. Тяжёлое предчувствие заставило её высвободить руку и отстраниться от папы. В хижине вновь стало тихо. По изменившемуся дыханию мамы Рита поняла, что та проснулась. И теперь они вдвоём ждали, когда папа объяснит свои слова.