Дима смотрел на островитян как на героев будущего романа. Общался с ними, делил их беды, но в действительности жил обособленно, до конца не проникался несчастьем пассажиров «Амок Лайта» и чувствовал себя неуязвимым. Остров и его подневольные жители превратились в текст. Набор символов. Слёзы, крики, стоны. Улыбки, смех, объятия. Всё – бумажное, искусственное. Дима приценивался к воспоминаниям и поступкам друзей, наблюдал за их реакциями, записывал наиболее примечательные события, на основе которых в дальнейшем смог бы построить увлекательный сюжет. Верил, что оказывает островитянам услугу. Они заслужили своего писателя. Того, кто однажды расскажет их историю. Разумеется, Дима приукрасит блёклые дни, отшлифует шероховатости не всегда правдоподобных столкновений и насытит повествование движением, «ведь мир ждёт от искателей приключений рассказов более содержательных, чем повесть о том, сколько камней, откуда и куда они перетаскали за пятнадцать лет», однако в целом передаст главное – человеческую жажду жизни.

Дима запретил себе напрямую участвовать в судьбе островитян. Не поддерживал слабых, не помогал сильным. Усмирял порывы оспорить сомнительные распоряжения Самоедова или предложить удачное решение тяготивших барангайцев проблем. Не позволял себе по-настоящему увлечься Клэр. Терялся в её присутствии, наслаждался случайными прикосновениями, но всякий раз напоминал себе, что их общение – кастинг, а француженка – лишь претендент на роль в его книге. На одну из главных ролей! Он не обидит Клэр скупым или недостоверным описанием, выпестует в её персонаже лучшее из подмеченного в ней, пренебрежёт мелкими недостатками. К тому же, отказавшись от сближения с Клэр, Дима обезопасил француженку от собственных ошибок. Не забыл, как из-за прежней порывистости и неудержимой жажды стать главным участником событий заставлял друзей страдать. И умирать. Скольких смертей удалось бы избежать в Индии, в Перу, если бы Дима и тогда предпочёл роль стороннего наблюдателя?

Дима покрыл себя громоздкой эмоциональной бронёй от любых невзгод, позволил рассудку услужливо стянуть её надёжными скрепами умозаключений. Верил, что сохранит невозмутимость, даже столкнувшись с воплощённым злом, – приблизится к нему с беспристрастностью хирурга или бертильонца, возьмётся замерять его линейкой собственных рассуждений и скрупулёзно записывать скупые цифры сделанных выводов. Когда же Дима вслед за ночным ходоком проник в Сад тарамбуло на Малом плато, когда, беспомощный и растерянный, распростёрся на освещённом земляном полу заимки, эмоциональная броня треснула и рассыпалась – обнажила его трусость, как порыв штормового ветра срывает ниповую крышу и обнажает перед тайфуном дрожащие фигурки беззащитных людей.

Больная нога подвернулась, ладони упёрлись в острую гальку, но Дима не шевелился. Замер в нелепой позе и слепо водил глазами, силясь понять, в какую из сцен будущей книги угодил. Чувствовал, как в груди рвётся сердце, как в плечах предательски поднимается дрожь. И старался не смотреть на стоявшего рядом Тёрнера, чей суровый взгляд говорил ему: «Нет, Дмитрий. Больше никаких приключенческих романов. Никаких сторонних наблюдателей. Пришло время осознать, что это – жизнь. И ты участвуешь в ней наравне с остальными».

Заимка собирателей на Малом плато была подобна прочим, разбросанным по острову заимкам. Строители высвободили от зарослей естественное углубление в земле, обнесли его насыпью, закрепили с десяток бамбуковых столбов и подняли крышу из пальмовых листьев. По центру заимки располагалась печь из скреплённых глиной базальтовых камней, дровник с запасом сухих полешек и низенький бамбуковый стол с набором глиняной посуды. Вместо стульев и лавок строители слепили просторные земляные лежаки, облицованные расщеплённым бамбуком, – подобие пляжных топчанов с массивной спинкой. По обычаю в горных заимках на Креветочном хребте и его отрогах хранился запас кокосовых орехов и бамбуковых горшков с сушёными манго.

– Добро пожаловать, – отчётливо произнёс Тёрнер.

В голосе американца не прозвучало угрозы. Он скорее насмехался над неудачливым соглядатаем. Страх отчасти ослаб, и Дима вырвался из оцепенения. Побоялся подниматься на ноги, но принял более удобную позу.

В печке потрескивал огонь. Он освещал заимку и сгущал опущенные по её периметру портьеры ночного мрака. Выглянуть за их пределы не удавалось, и заимка держалась самостоятельным мирком, наглухо закрытым от просторов Малого плато. На глиняной сковородке шкворчали мелко порезанные бананы. Рядом лежала кисть свежих бананов. По столу были расставлены прочие угощения, среди которых вперемежку угадывались запасы обоих лагерей: от барангайцев – маринованные побеги бамбука, лангусты, устрицы и россыпь сахара, от отступников – бананы, дикие ананасы и лангсаты. В заимке намечалось пиршество, по разнообразию способное соперничать с недавним праздником в обители Махалинг Бато.

Дима перевёл взгляд на Тёрнера, ожидая обвинений, но американец стоял молча. Время от времени подносил к губам глиняную кружку и делал неторопливый глоток. Судя по всему, наслаждался перебродившим кокосовым соком. Выглядел расслабленным и ничуть не удивлённым появлением гостя.

Тёрнер изменился с тех пор, как Дима видел его в последний раз. Голова была выбрита. Щёки и шея заросли густой пегой бородой. Лицо, неравномерно обожжённое солнцем и обветренное, стало тёмно-бордовым, со светлыми жилками морщин на висках. Тело высохло, обозначив под кожей узлы мышц, даром что старше американца на острове был только старик Баньяга. Ярко-жёлтая гавайка износилась и ещё больше открыла поросль седых волос на груди и руках Тёрнера, а вот шорты сменились штанами из плотной ткани, кажется, раньше принадлежавшими Макисигу. Ботинки, если Дима не ошибался, достались Тёрнеру от Адриана. Надо полагать, американец добился беспрекословного послушания от последовавших за ним людей.

– Я рад, что ты к нам присоединился.

Дима обернулся на голос.

На одном из лежаков полусидел Михаил Аркадьевич. Он был одет в привычные тёмно-серые брюки от костюма и подлатанную в нескольких местах некогда белую, но давно пожелтевшую рубашку с закатанными рукавами. Недавняя волна страха выхолостила Диму, лишила способности удивляться. Дружеское застолье Самоедова с Тёрнером он воспринял спокойно. Не удивился, когда из-за его спины вышел цепной пёс американца Мактангол. Именно филиппинец подстерёг Диму и столь бесцеремонно толкнул за каменную насыпь, а теперь невозмутимо приблизился к печке и начал возиться с пригоравшими бананами.

– Думаю, у тебя много вопросов, – по-английски произнёс Самоедов. – Но для начала я должен знать. Ты кому-нибудь говорил о своих ночных прогулках?

Дима мотнул головой.

– Вот и славно, – довольный, кивнул Михаил Аркадьевич.

– Я не слышу ответа, – вмешался Тёрнер.

– Нет, никому.

– Это стало одной из причин, почему я решил перед тобой открыться, – продолжил Михаил Аркадьевич. – Ведь я давно заметил, что ты за мной наблюдаешь.

Ночной ходок. Дима следил за Самоедовым. Это о́н втайне сбегал из лагеря. Не Клариса, не Тала, не Кэй. Тёмной фигурой скользил по тропе к Обзорному плато. Лично нарушал собственные правила. Простейший вывод, который следовало сделать с той секунды, когда Дима очутился под крышей заимки, но только сейчас ошеломивший своей несуразностью.

– Зачем?! – промолвил Дима, не зная, как иначе заглушить сонм охвативших его догадок.

Михаил Аркадьевич усмехнулся. Проигнорировав вопрос, сказал:

– Багвис ждал тебя. И ты его не разочаровал. Явился вовремя.

– Багвис?

Дима испугался за французов, сейчас работавших в бухте Спасения. Из дальнейших слов Самоедова, к счастью, выяснилось, что юркий филиппинец присматривал исключительно за Обзорным и Малым плато. Предупредив Михаила Аркадьевича о приближении Димы, он вернулся на сторожевую вышку.

– Я рассчитывал, что ты придёшь ко мне, расскажешь о возможном изменнике. – Самоедов жестом предложил Диме занять соседний лежак. Дима вынужденно принял предложение. – Но ты не пришёл. Никому не проболтался. Всегда преследовал меня один. Поначалу я удивился. А потом понял. Ты хочешь во всём разобраться. Зачем поднимать шум, если не на кого указать пальцем, верно?

Дима покорно кивнул. Продолжал с опаской поглядывать на Тёрнера. Американец устроился на дальнем лежаке и неторопливо уплетал выложенные на тарелку угощения. Чуть погодя он из глиняного кувшина наполнил опустевшую кружку и приказал Мактанголу, суетившемуся у печки, передать кружку Диме.

– Пей, – властно сказал Тёрнер.

Пришлось сделать несколько глотков. Дима не ошибся. В кружке был перебродивший кокосовый сок, по вкусу отдалённо напомнивший шампанское. Очень скверное, прогорклое шампанское. Дима поморщился, но заставил себя выпить сок до дна. Мактангол подмигнул ему и вернулся к печке.

– Не беспокойся, наш американский друг тебя не обидит. – Самоедов откинулся на спинку лежака и дальше говорил полулёжа. – У тебя с ним и со мной общий интерес.

– Это какой? – Дима заставил себя взбодриться.

– Выживание! Что же ещё? Забота об островитянах. Забота о сохранении человеческого облика в непростых условиях. Но подожди. Давай по порядку. Я уже сказал, мне понравилась твоя сдержанность. Любой другой прибежал бы ко мне, а ты решил самостоятельно понять, что к чему, и я смекнул, что ты игрок. Предпочитаешь узнать, какие фигуры задействованы в партии, и лишь затем действовать. Похвально. Нам с Говардом такой человек пригодится.

Самоедов изредка вставлял русские слова, медлил, подбирая верное английское слово, затем окончательно переключился на русскую речь, чем ничуть не смутил Тёрнера. Американец пировал, словно намереваясь под шум разговора расправиться заодно и с порцией, назначавшейся Михаилу Аркадьевичу.

– Мы с Говардом давно признали, что Большой мир поразила глобальная катастрофа. – Самоедов перешёл к делу. – Нечто ужасное. Вроде пандемии, мировой войны или волны террористических атак. Я склоняюсь к первому варианту. Отголоски войны донеслись бы и до нашего укромного островка. А вот болезнь… Некий вирус. Нечто вроде новой испанки. Хотя бы китайский коронавирус, о котором столько говорили перед нашим прилётом на Филиппины. Иначе не объяснить вымершее море и опустевшее небо. Ни кораблей, ни самолётов. Значит, Филиппины угодили в эпицентр заболевания, стали карантинной зоной. Ты согласен?

– Мы с друзьями обсуждали такую возможность, – кивнул Дима.

– Обсуждали такую возможность, – медленно, смакуя, повторил Михаил Аркадьевич. – Мне нравится твой тон. Деловой. Тем лучше. Так вот, Говард фыркает и возмущается, но я повторяю, что с крушением «Амок Лайта» нам повезло. Точнее, повезло с тем, что нас выбросило на необитаемый остров. Здесь мы переждём катастрофу.

Не подставимся под удар. А когда всё утрясётся, на горизонте появятся первые корабли, и мы преспокойно вернёмся домой.

– Если будет куда возвращаться.

– Ну да, – рассмеялся Самоедов. Пожалуй, чересчур нервно и громко. Димина шутка едва ли заслуживала подобной реакции.

Михаил Аркадьевич не преувеличивал. Происходившее здесь, в заимке, было частью игры. Следовало подмечать мелочи вроде непроизвольных движений, неосторожно брошенных слов или нервных смешков. Они помогут сориентироваться и вовремя дать нужный ответ. Главное, выбраться отсюда живым и сохранить в тайне план Клэр. Угрожать Диме пока никто не собирался. Что же до строительства лодки, тут Самоедов высказался однозначно:

– Мы договорились с Говардом. Никаких лодок, никаких «Спасителей». Хватит. И дело не в риске, нет. Просто будет самоубийством ринуться в Большой мир, пока там бушует пандемия. Наша задача ясна – не позволить островитянам одичать прежде, чем к нам приплывёт катер береговой охраны. Через год. Три года. Или пять лет. Кто знает?

– Почему не сказать об этом напрямую? – поинтересовался Дима, устраиваясь на лежаке и давая больной ноге отдохнуть.

– Ты имеешь в виду остальным? Ну, во‐первых, от сигнальных костров люди и сами отказались. Перестали всматриваться в горизонт. Прошло почти десять месяцев, и глаза у всех устали. И строить лодку они не торопятся. Хорошо запомнили, что случилось с Дианой.

– А во‐вторых?

– Вот тут мы подходим к самому интересному!

Михаил Аркадьевич оживился. Отмахнулся от тарелки с жареными бананами, которую ему предложил Мактангол. Явно готовился к долгим и вдумчивым объяснениям. В итоге тарелка досталась Диме. Есть он не хотел, однако подчинился суровому гостеприимству во взгляде Тёрнера – предпочёл скорее проглотить угощение, хоть и чувствовал себя неловко. Из-за обострившегося противостояния с отступниками в Барангае давно не было ни свежих, ни жареных бананов. Странно объедаться ими за спиной друзей. Едва ли американец позволит Диме прихватить парочку для Клэр и Лорана.

– Мне хорошо запомнилась сцена. Тогда, на пляже в бухте Спасения. – Михаил Аркадьевич провёл ладонью по гладко выбритым, запавшим щекам. – Помнишь? Мактангол и Адриан повздорили. Чуть не подрались. Адриан о чём-то хихикал…

– Помню.

– Вот. А следом Мактангол чуть не подрался с твоим французом, с Лораном. А сколько к тому времени прошло дней?

– После крушения? Не знаю…

– Пять. Ровно пять дней. – Самоедов поднял указательный палец. – Нам потребовалось меньше недели, чтобы увидеть драку. Как думаешь, мы бы на этом остановились? Как бы события развивались дальше? Люди озлобились. Голод и неудобства изматывали их.

– И вы дали им надежду, – кивнул Дима. – Построили сигнальное костровище и объединили их.

– Надежда… – с пренебрежением выдавил Михаил Аркадьевич. – Она не всегда объединяет. Видишь ли, люди надеются на личное спасение. Окружающие их не очень-то волнуют. Нет, я дал им кое-что получше.

Самоедов сделал театральную паузу. Дима, подыграв ему, спросил, о чём идёт речь. Впрочем, изображать интерес Диме не требовалось. Слова Михаила Аркадьевича в самом деле его заинтриговали.

– Если ты не против, я начну издалека. Тебе доводилось слышать о полярной болезни? Её иначе называют «экспедиционным бешенством». Она настигает небольшие группы людей, вынужденных длительное время оставаться друг с другом. Посторонних контактов они лишены, выместить или перенаправить природную агрессию им не на кого, и начинаются внутренние конфликты. Если говорить языком науки, для них снижается пороговое значение стимулов, вызывающих агрессивное поведение. Понимаешь, о чём я? Сосед захрапел и разбудил тебя. Или уронил и чуть не разбил твою кружку. Или не слишком хорошо прибрал за собой с обеденного стола. Или случайно задел тебя локтем. Мелочь. Банальная бытовая мелочь. А ты начинаешь злиться, ругаться с ним, обвинять его во всех человеческих грехах. Прежде ты бы так отреагировал, если бы в тебя плюнули или… не знаю, если бы на твоих глазах ударили твою подругу. При «экспедиционном бешенстве» пороговое значение стимулов снижается, и неожиданно хлебные крошки на столе по своему влиянию приравниваются к синякам на лице близкого тебе человека. Следишь за мыслью?

– Слежу. – Дима на первом курсе увлекался Конрадом Лоренцем и читал о подобном в его книгах, поэтому легко ухватил суть рассуждений Самоедова.

– В ресторане официант обливает тебя водой, и ты его оправдываешь, а дома у жены подгорели гренки, и ты закатываешь скандал – до того громкий и нудный, что потом не сразу вспоминаешь, с чего всё началось. Когда долго и слишком тесно живёшь с человеком, тебя может настичь «экспедиционное бешенство». Неадекватная реакция на хлебные крошки. И подгоревшие гренки. Мы сейчас не говорим, почему так происходит. Нам важен сам факт. И он неоспорим.

– И то, что Мактангол дважды ввязался в драку, было симптомом полярной болезни?

– В каком-то смысле.

Дима и Михаил Аркадьевич продолжали говорить по-русски. Всякий раз, как они произносили имя филиппинца, тот с подозрением на них косился. Прежде это развеселило бы Диму, он бы принялся нарочно упоминать Мактангола по любому поводу, но сейчас Диме было не до забав.

– Важно перенаправить природную агрессию вовне.

– Лупить не соседа по хижине, а кокосовую пальму?

– Верно. Только избиением пальмы долго удовлетворяться не будешь. А на что ещё перенаправить агрессию на острове? Тут даже нет животных, чтобы развлечь себя охотой. Нужно искать другие варианты. И, глядя на Мактангола, который не сдержался и ударил твоего друга Лорана, хотя в Большом мире просто прошёл бы мимо или ограничился бы недовольной миной, так вот, глядя на него, я подумал о чудесных рыбках. О цихлидах.

Дима смутно припомнил упоминания цихлид у Лоренца. Судя по всему, они с Михаилом Аркадьевичем читали одни книги, и Дима не знал, гордиться этим или этому ужасаться.

– Цихлиды – рыбки красивые, но воинственные. Их семейные пары нельзя селить в одном аквариуме. Поначалу мирное сожительство неизменно оборачивается грызнёй и оканчивается убийством. Самец убивает самку или наоборот. Настоящее «экспедиционное бешенство». Лучше разделить аквариум стеклом. Получатся два независимых отсека. И тогда можно смело запускать в них по одной семейной паре цихлид и наблюдать за их беззаботной жизнью. Внутреннюю агрессию они будут выплёскивать на соседей. Начнут угрюмо разгуливать перед прозрачной перегородкой, грозить визави скорой расправой, даже бросаться на него, ударяясь о стекло и всякий раз оставаясь довольными собственным мужеством. Выплеснув агрессию, рыбки будут уединяться и миловаться в своём углу. Все останутся целы, никто не пострадает. Главное, не позволять стеклу зарастать водорослями. Если упустишь момент и водоросли скроют соседей, наутро обнаружишь по одному трупику в обоих отсеках. Следишь за мыслью?

– Слежу.

– Человеку, как и цихлидам, нужен внешний враг. Желательно недоступный и неспособный ответить. Неважно, реальный или выдуманный. Вроде врага на экране телевизора или на первой полосе газет. Рита говорила, ты учился на журналиста. Должен понимать, как это работает. Погрозил телевизору кулаком, покрасовался перед экраном в боевом наряде и успокоился. Главное, чтобы вера в силу и насущность показанного тебе врага не ослабевала. По-настоящему и надолго людей сплачивает не надежда, а внешняя угроза. Но откуда на острове взяться иллюзорному врагу, способному отвлечь островитян от внутренних раздоров?

– Мануэль! – осенило Диму.

– О, Мануэль – подарок судьбы, а его поступок – воля провидения! Пойми меня правильно, мне жаль бедолагу. Если бы он остался с нами, я бы заботился о нём, как об остальных островитянах, но раз уж Мануэль выбрал такую роль… Она пришлась весьма кстати. Филиппинцы вообще не любят одиночек. Ты заметил? Они от природы расположены к общинной жизни и быстро признали Мануэля подозрительным, не слишком вдаваясь в мотивы его поступков. Кстати, ты что-нибудь о нём знаешь?

Увлёкшись монологом Самоедова, Дима расслабился и оказался не готов к неожиданному вопросу. Слышал ли Михаил Аркадьевич о фотографиях в бумажнике Мануэля? Сказала ли ему Рита, что Дима ищет встречи с беглым филиппинцем? Был ли вопрос проверкой?

– Прежде я его не встречал, – осторожно ответил Дима.

– И ничего о нём не знаешь? – приподнявшись на лежаке, повторил Самоедов.

Огонь в печи ослаб, и заимка освещалась не так хорошо, как раньше, но от Димы не укрылся настойчивый интерес во взгляде Михаила Аркадьевича.

– Не знаю. Но подозреваю, что он за мной следил.

Дима жалел, что нет времени обдумать свои слова, но заметил одобрение во взгляде Самоедова и поторопился продолжить:

– Следил за мной как за сотрудником «Изиды». Вы помните, я рассказывал про антикварный магазин моего друга и… Думаю, Мануэля подослали проверить, как пройдут наши поиски сокровищ.

– Да уж, неприятная личность, – кивнул Самоедов.

Дима выдохнул. Не сомневался, что поступил верно. Прошёл проверку. Обещал себе впредь не расслабляться.

– Филиппинцы не любят одиночек. – Михаил Аркадьевич вновь откинулся на спинку лежака. – Кстати, знаешь, кого они ещё не любят? Философов. То есть буквально. Они бы не оценили наши с тобой разговоры про перенаправленную агрессию. Если Багвис берётся рассуждать и слишком увлекается, Габриэль его осаживает: «Пилосопо ка, э!», то есть: «А ты философ!»

Мактангол с таким удивлением посмотрел на Самоедова, заговорившего по-тагальски, что Дима не сдержал улыбки. Михаил Аркадьевич и сам рассмеялся.

– Самое смешное, когда я был студентом, мой отец тоже любил так говорить. «Ишь, филосо́ф» – стандартная реакция на мои попытки в чём-либо его переубедить. Ну да я о другом. А это, кстати, ответ на твой вопрос, почему иногда лучше утаивать от островитян свои мысли. Они им не нужны. Важно, чтобы созданная тобой система работала, какие бы доводы ты ни подобрал, оправдывая её существование. Но вернёмся к Мануэлю.

Тёрнер между тем покончил с поздним ужином и, скучая, поглядывал на Самоедова. Наверняка знал, о чём тот говорит Диме, однако от переводчика не отказался бы. Хоть какое-то развлечение. Чуть позже он начал перешёптываться с Мактанголом, судя по их грубым смешкам, о чём-то далёком от рассказа Михаила Аркадьевича.

– Мануэль сбежал, – продолжил Самоедов, – и прихватил катушку капроновой верёвки. Мне осталось подкрепить общее негодование. Я заявил, что верёвка была чуть ли не главной находкой в бухте Спасения, а когда разбился «Спаситель», намекнул, что с ней парус и мачта держались бы крепче. Затем я указал на Мануэля как на возможного виновника крушения «Амок Лайта», и остальные подхватили мою теорию. Кстати, ты ничего не знаешь о взрыве на пароме?

Очередная проверка не смутила Диму. Он подготовился к вопросу и, наигранно задумавшись, ответил:

– Мне и сейчас кажется, что пожар устроил Мануэль. Если его вообще кто-то устраивал.

– Верно, – кивнул Самоедов. – Как бы там ни было, версия правдоподобная. Поэтому островитяне так за неё уцепились. Они возненавидели Мануэля. Стали его бояться. И внутренние конфликты стихли. Если помнишь, Мактангол больше ни с кем не дрался. Выжившие объединились. Точнее, их объединил общий враг. Но шли дни, спасатели не появлялись, мы потихоньку учились выживать, а страх перед Мануэлем ослабевал. Наш беглый филиппинец пропал и не давал о себе знать. Разделительное стекло зарастало водорослями и требовало чистки.

– И тогда Мануэль сыграл вам на руку, – подхватил Дима. – Пошёл на глупую диверсию. Поджёг сигнальное костровище и…

– Во-первых, – перебил его Михаил Аркадьевич, – сыграл на руку нам всем, а не мне. А во‐вторых, он ничего не поджигал. Диверсию устроил я сам.

Дима с недоверием посмотрел на Самоедова, ожидая, что тот рассмеётся над собственной шуткой, однако Михаил Аркадьевич говорил серьёзно, без улыбок и ужимок. Дима не понимал, чего он добивается. Или устроил очередную проверку? И как тут реагировать?

– Вы?! – протянул Дима.

– Я, – уверенно ответил Самоедов. – Трудно брать на себя ответственность и думать о благе других людей, когда тебе даже посоветоваться не с кем. Но я пришёл к выводу, что сигнальное костровище мы потеряем на пару дней, а страх перед Мануэлем окрепнет надолго – поможет ему стать тем, кем он в итоге стал. Тикбалангом. Злым духом с рогами и копытами, преследующим островитян и заманивающим их в гибельные ловушки.

Диме сделалось страшно. И страх пришёл другой, не похожий на тот, что он испытал ранее, перевалившись через каменную насыпь заимки. Студенистый, дурманящий. Михаил Аркадьевич проговаривал свои поступки так непринуждённо, будто делился воспоминаниями об оправах, успешно закупленных на Гонконгской ярмарке и привезённых в Иркутск. Нет, Самоедов был непрост. Скучный директор захолустной оптики, прилетевший отдыхать на тропические острова, чёрт возьми, в деловом костюме и в первые дни после крушения «Амок Лайта» проявивший не больше активности, чем полоумный Майкл, а впоследствии такой добродушный, отзывчивый, вдруг оказался стратегом и манипулятором. Дима насторожённо ждал дальнейшего рассказа. Предпочитал не спрашивать себя, чем обязан откровенности и как будет за неё расплачиваться. «Хотел собрать материал? Вот и наслаждайся».

– Позже, когда развалился «Спаситель», старик Баньяга заподозрил, что это Мануэль пробрался к нам в бухту и подрезал крепления на плоту. Игра стоила свеч! А ведь я многим рисковал! И ты со своими друзьями чуть не раскрыл меня, помнишь?

– Нет, – признался Дима.

– Я по ночам заглядывал к сигнальному костровищу и обнаружил, что Адриан засыпает на посту чаще остальных. Вот и решил устроить диверсию в его дежурство. Долго собирался с духом, а когда дошёл до скального выступа, услышал смех. Испугался, что меня разоблачат.

– Точно! – вспомнил Дима. – Мы с Клэр и Лораном шли на тангопитие.

– Куда? – удивился Самоедов.

– Ну, мы отложили пакетики «Танг» от дневной порции. Хотели устроить пиршество ночью. Лоран обещал раздобыть рыбу, правда, не сумел, а костёр в лагере потух, и мы пошли на скальный выступ. Там ведь всегда поддерживались угли. Точно! Как же я забыл? И ведь мне показалось странным, что вы такой взволнованный. Точнее, растерянный. Ещё сказали нам, что поблизости кто-то ходит. Намекали на Мануэля.

– Верно, – кивнул Михаил Аркадьевич. – Кстати, у меня осталась парочка пакетиков. Приберёг до лучших дней. Хочешь, отдам тебе? Порадуетесь с друзьями.

– Спасибо, – усмехнувшись, ответил Дима и тут же мысленно себя обругал.

Как легко он продался! За пакетик химического напитка. Глупо. От Самоедова нельзя принимать подарки. Такой человек обязательно попросит что-нибудь взамен. Не сейчас, со временем. Порадуетесь с друзьями. Великое счастье, что и говорить! Да и не станут Дима с французами тайком от прочих барангайцев баловаться «Тангом». Клэр откажется. Дима понимал: идти на попятную поздно. Понадеялся, что Михаил Аркадьевич забудет о своём обещании. Вряд ли… Значит, Дима отдаст злосчастные пакетики Малайе. Вот уж девочка действительно порадуется.

– Но запалить сигнальное костровище мало, – продолжил Самоедов. – Пришлось в точности продумать свою реакцию. Подыграть островитянам в их радости? Обнимать жену и с надеждой всматриваться в ночное небо? Хорошо. Потом разделить с другими их разочарование? Отлично. Но что дальше? Намекнуть на злонамеренность Мануэля? Тут понятно. А что с Адрианом, в очередной раз уснувшим на посту? Можно было накинуться на него с обвинениями. И островитяне меня поддержали бы. Но какой в этом смысл? Они нашли бы козла отпущения, выплеснули бы злобу и успокоились, а мне важно было сохранить напряжение и страх перед внешним врагом.

– И вы заступились за Адриана.

– Да. Я его защитил. И моя диверсия принесла пользу. Посуди сам. Адриан получил урок и впредь не допускал подобных ошибок. Выполнял поручения в точности и беспрекословно. Островитяне взбодрились. Сигнальный костёр расчистил стеклянную перегородку, и они увидели за ней пугающую фигуру злокозненного тикбаланга. Сосредоточились на страхе перед ним и забыли о вражде внутри лагеря, даже Адриана особо не трогали. Мануэль стал нашим ангелом-хранителем. Во время первых двух разведывательных экспедиций он заставлял нас идти осторожно, проверять каждый шаг, не лезть куда ни попадя. В зарослях угадывалось его мнимое присутствие, и островитяне не теряли бдительность. Далее. Необходимость возвести новое костровище опять же объединила их. Тогда я осознал, насколько важно держать островитян занятыми: придумывать новые поручения, заставлять двигаться. Даже в общем-то бессмысленная рутина лучше, чем разлагающая праздность. Пока руки заняты, в голову не лезут скверные мысли. Все беды от безделья. На необитаемом острове эта аксиома верна вдвойне.

– И вы сделали первый шаг к тому, чтобы стать лидером, вождёмдато, – задумчиво отозвался Дима. – Вступившись за Адриана, проявили благородство, рассудительность. Склонили на свою сторону и тех, кто раньше в вас сомневался.

Чем шире Самоедов раскрывал картину своих замыслов, тем больше Диму впечатляла последовательность их воплощения. Пока другие выжившие шатались, неприкаянные, по пляжу бухты Спасения, пока оплакивали погибших друзей и собственную участь, Михаил Аркадьевич в одиночку выстраивал каркас будущей островной жизни. Дима нехотя признался себе, что восторг от слов Самоедова отчасти вытеснил страх перед ними.

– Не думай, что роль лидера важна для меня. Я бы с удовольствием уступил её другому. Если помнишь, я выдвигал вперёд Альвареса. Как-никак помощник капитана. Он не справился. Тёрнер слишком порывист. Габриэль чересчур осторожен. Кто ещё? Старик Баньяга? Наша железная леди Роуз? Или неуравновешенный Мактангол? Пойми, у меня не осталось выбора. Я должен был позаботиться об островитянах, а в конечном счёте – о своей семье. Но ты прав, люди мне доверились. А главное, я увидел, что мои задумки работают.

Тёрнер и Мактангол шептались в стороне. По обрывкам доносившихся до него фраз Дима понял, что они обсуждают перестройку грота, в котором размещалось становище отступников. На Михаила Аркадьевича и Диму они не обращали внимания, дали им выговориться.

– Демонизировать Мануэля с каждым месяцем становилось сложнее, – продолжал Самоедов. – Он изредка напоминал о себе, когда вдруг мелькал неподалёку, но этого мало. Я, грешным делом, надеялся, что кто-нибудь из островитян столкнётся с ним в лесу – попробует его остановить или просто заговорит с ним. Завяжется драка. Мануэль наградит докучливого собеседника парой тумаков и на прощание осыплет проклятиями. Ну, думаю, логика ясна.

– Вы поэтому отправляли исследователей ходить по острову?!

– Что? Ну… Отчасти да. Мы облазили остров вдоль и поперёк, если не считать Гиблой долины и парочки мест под Северной стеной. Остались ещё Барьерные острова, но вряд ли Мануэль прячется там. Да, – твёрже произнёс Самоедов. – Заставляя исследователей прокладывать новые тропы, я не забывал о возможном столкновении с тикбалангом. Но Мануэль вёл себя осторожно. Ни стычек, ни тумаков. Стеклянная перегородка вновь зарастала водорослями, и я мгновенно отметил несколько ссор в лагере. Не слишком яростных, так – поругались и разошлись, но очевидных. Лишний раз убедился в действенности «закона цихлид».

– И тут со дна бухты Спасения пропал ящик, – догадался Дима.

– О да. Продуманный ход. Мне удалось хорошенько встряхнуть историю с Мануэлем.

– Повезло, что Макисиг обнаружил пропажу.

– Повезло? Ты так считаешь?

Огонь в печи окончательно стих, и в заимке стало темно, но Дима не сомневался, что Самоедов улыбается. Голос выдавал его удовлетворение.

– Мы ведь могли достать ящик и раньше. Десять метров – глубина значительная, но доступная, если объединить усилия. Призна́юсь, был соблазн сразу подбить всех на операцию по его подъёму. Операция объединила бы островитян на пару дней или целую неделю. Но я побоялся, что в ящике лежит нечто опасное.

– Вроде ножей-боло?

– Именно. Поэтому убедил остальных отказаться от него. Мы ведь едва держались на ногах, голодали. Спаслись после крушения, а теперь добровольно рисковать жизнью на десятиметровой глубине? Нет уж, спасибо. К тому же в ящике вполне могли лежать очередные шлёпки или халаты. Не самый богатый улов. Люди постепенно забыли про него. А я при первой возможности воспользовался твоей подсказкой.

– Древнегреческие ныряльщики с козьими шкурами и водолазный колокол.

– Я доверился Габриэлю и Багвису. Самым верным из своих людей. Как они добрались до ящика, ты знаешь. Когда же мы увидели мачете, я уговорил их держать находку в секрете. Предпочёл спрятать ножи-боло до лучших дней. Делал всё, чтобы не допустить раздора в лагере, но будущие отступники день ото дня становились более вспыльчивыми. Никто не гарантировал, что однажды их вспыльчивость не приведёт к кровопролитию. К тому же на тот момент было бы трудно объяснить островитянам, почему вдруг мы с Габриэлем и Багвисом провели нашу «древнегреческую» операцию в тайне. Это зародило бы неуместные подозрения. Да, мачете облегчили бы нашу работу в лагере, но не мог же я сказать, что ящик разбило прибойной волной, а ножи сами по волшебству перенеслись на берег?

Самоедов сделал выжидательную паузу. Дима почувствовал себя студентом, вернувшимся за университетскую парту, но предпочёл ответить:

– Нет.

– Разумеется, нет! В общем, к мачете мы ещё вернёмся, а пока…

Михаил Аркадьевич выдохнул, затем подхватил прерванную мысль. В его голосе послышалась усталость. Ночные блуждания вымотали не одного Диму, вот только ему с французами не доводилось по ночам объедаться санкционными продуктами.

– Я совершил ошибку, – продолжил Самоедов. – Попробовал разыграть сцену с внутренним врагом. Ничего лучшего не придумал. Понимал, что рано или поздно страх перед Мануэлем испарится и будет сдерживать разве что доверчивую Малайю. Мы как-то повздорили с Говардом. Наш замечательный американский друг набросился на меня из-за кенотафа. Говард отказывался верить, что другие пассажиры «Амок Лайта» погибли. Кричал: А кто ты, чтобы устраивать для них могилу?!

Дима покосился на американца.

– В запале он бегал вокруг меня, размахивал руками. Из сумочки у него выпал мультитул. Его драгоценный «Лезерман».

– Не может быть! – воскликнул Дима, догадываясь, о чём речь пойдёт дальше.

– Да-да. Может. Я воспользовался случаем. И если бы Говард раскрыл меня – ух… Не хочу думать, как бы дальше развивались события. А я прикрыл мультитул ногой и замер. Ей-богу, как школьник, – Михаил Аркадьевич рассмеялся. – Давно так не волновался. Кажется, не сдвинулся бы с места, даже если бы на горизонте вдруг объявилась эскадра спасательных катеров. Говард психовал. Наверное, решил, что я над ним издеваюсь, раз не поворачиваюсь к нему, когда он заходит мне за спину. В общем, Диана его успокоила и увела с собой, а я быстренько поднял «Лезерман»…

– …и подложили его Киму! Но почему? Ведь он человек Тёрнера! Не логичнее выбрать другую жертву?

– Логичнее? А ты не подумал, что это жестоко? Вот, скажем, подсунул я мультитул мягкотелому гитаристу Мигелю. Или его молодому напарнику Киану. Что бы случилось дальше?

– Тёрнер прибил бы их, – согласился Дима.

– Именно! Мне нравится, что ты рассуждаешь логически. Но твоя жестокость настораживает. Хотя будем считать, что это скорее наивность.

Дима едва сдержал смех. Самоедов, лично спаливший сигнальное костровище, начавший заочную травлю Мануэля и укравший у американца мультитул, чтобы следом подставить ни в чём не повинного Кима, обвиняет его, Диму, в жестокости! И, что самое смешное, он отчасти прав. Вариант с Кимом оказался чуть ли не самым… гуманным.

– Затея провалилась, – признался Самоедов. – Во-первых, «вора» быстро вычислили. Во-вторых, сама идея искать предателя в лагере отвратительна. Враг должен быть снаружи. За стеклянной переборкой. Ведь суть в том, чтобы не допустить реального столкновения. Предателя можно поколотить, унизить. А враг за стеклом не пострадает. Разве Мануэлю чем-то повредило то, что он стал козлом отпущения? Едва ли. В итоге от нагнетания обстановки внутри лагеря я отказался. Нам только охоты на ведьм не хватало.

– А истукан?

Раззадоренный признаниями Михаила Аркадьевича, Дима судорожно выискивал подвох в каждом из ключевых событий последних девяти – или уже десяти? – месяцев островной жизни. Не доверял собственным воспоминаниям и пытался заново их оценить. Обнаружил несколько искусственных камней на прежде таком натуральном берегу и взялся торопливо переворачивать прочие камни, ветки, обломки кораллов и очистки кокосовых орехов, опасаясь, что против воли стал жертвой крупного розыгрыша.

– Что истукан? – уточнил Самоедов.

– Махалинг Бато тоже часть плана?

– Хм… – Михаил Аркадьевич бросил взгляд на Тёрнера, словно предпочёл бы посоветоваться с ним, прежде чем ответить Диме. – Не думал, что речь зайдёт об этом. Но раз ты спросил… Да, истукан объединил островитян. Каждый принёс сюда свою веру, однако её источники остались далеко. Почему не воспользоваться временным заменителем, пусть бы и… сказочным? Но тут я сыграл скромную роль. Основную задачу выполнили Майкл и сам истукан.

– Когда мы впервые собрались в обители – отпраздновать «воскрешение» Дианы, – вы сделали подношения Махалинг Бато. Для всех он ещё был безымянной глыбой туфа, обычным уродцем. Гигантским, пугающим, древним, но обычным. А ваши подношения… Вы знали, к чему они приведут?

– Это была обычная шутка. Я не вкладывал в неё особого смысла. Ты когда-нибудь отдыхал на Байкале?

– Нет. Но у моего друга бабушка с дедушкой живут в Иркутске и…

– Какие твои годы! Съездишь на Байкал и увидишь, что там никого не удивляют «подношения хозяину местности». Такая традиция. Или забава. Называй как хочешь. Истукан напомнил мне бурятского Бурхана. Настроение было хорошее. Почему не поозорничать? Но потом…

Самоедов оживился. Приподнявшись на локтях, затем и вовсе спустив ноги с лежака и повернувшись к Диме, уставился на него с заговорщицким видом. Мактангол успел подбросить дрова в печку, и заимку вновь осветили жёлтые огни. Дима хорошо видел строгое, но по-юношески задорное лицо Михаила Аркадьевича.

– …потом я излечил Талу.

– Вы?

– А ты думал, на неё снизошла благодать древнего истукана?

– Я думал, свою роль сыграли вера в его силу и самовнушение.

– Отчасти. Но, согласись, лучше всякой веры действуют антибиотики.

– Антибиотики?! – Дима вконец растерялся.

– Именно. Видишь ли, Рита частенько болела. Свежий воздух пошёл ей на пользу. Даже удивительно… Никогда бы не подумал. Боялся, что дикие тропики погубят её, а они пробудили в ней нечто новое. Ну да я о другом. У Лады под рукой всегда лежала дорожная аптечка. Дежурный набор. От аллергии, от головной боли, для пищеварения, для сна. Аптечка уцелела после крушения. Лада чудом положила её в Ритин рюкзачок, а Рита ещё бо́льшим чудом не потеряла рюкзачок в море. Вода таблеткам не повредила. Они оставались в блистере. И главным сокровищем, разумеется, оказались не антигистаминные препараты, а три набора антибиотиков широкого спектра действия – по десять штук на один курс.

– Вы их спрятали?

– Ну конечно! Представь, как бы отреагировали остальные? Каждый поторопился бы поставить себе соответствующий диагноз и попросить о помощи. Нет. Я решил не провоцировать островитян. Приберёг антибиотики. И пообещал себе достать их, когда кто-то будет по-настоящему в них нуждаться. Три курса – немного. Ошибиться нельзя. И, как видишь, я приберёг их для всех, не только для своей семьи. Думаешь, остальные поступили бы так же?

– Сомневаюсь, – признался Дима. – Выпили бы сами. Или продали бы Тёрнеру.

– Это точно! – Самоедов, рассмеявшись, хлопнул себя ладонью по колену.

– Но почему истукан? Вы могли просто дать Тале таблетки.

– Пришлось бы объяснять, почему я их прятал. И у островитян возник бы естественный вопрос. Какой?

Дима покривился, не желая и дальше разыгрывать студента, но пересилил себя.

– Вопрос «Почему вы не достали антибиотики в первый же день, как Тала заболела?»

– Да ну, глупость какая. Когда у тебя тридцать таблеток, точно не стоит рисковать. И тогда многих лихорадило. Ладе поначалу было не лучше. Но ей таблеток я не дал. Она и сама справилась с болезнью. Попробуй ещё раз.

– Ну… «Что вы припрятали, кроме таблеток?»

– В точку! – Самоедов вновь хлопнул по колену. – Нельзя было давать барангайцам повод усомниться в моей открытости. Это во‐первых. А во‐вторых, пришлось бы показать им оставшиеся двадцать таблеток. А если заболеют сразу трое? Или четверо? Всем на полный курс не хватит. Что делать? И как отвечать тому, кто уверен, что именно ему срочно нужны антибиотики? Нет. Это неверный ход. Я положился на собственную рациональность и сохранил таблетки в тайне. Навещал Талу, аккуратно скармливал ей раскрошенные таблетки с кусочками сушёного манго. Добился её выздоровления и укрепил власть истукана. Заодно позаботился об эффекте плацебо на будущее. Люди уверовали в способность Махалинг Бато исцелять. Вероятно, ты прав и теперь самовнушение сработает не хуже. Проверим, когда представится возможность.

Истинные причины выздоровления Талы расстроили Диму. Прежде он не понимал, до чего глубоко проникся общими суевериями, не предполагал, что за внешним отрицанием власти Махалинг Бато таилось почти детское желание ей подчиниться. Михаил Аркадьевич лишил Диму доступного другим островитянам упования на почти сказочную защиту каменного гиганта. Обитель неожиданно показалась пустой и холодной, а откровения Майкла – не такими увлекательными.

Дима постарался стряхнуть уныние. Понимал, что нужно втягиваться в затеянную Михаилом Аркадьевичем игру. Ведь неспроста он тут распинается, выдавая собственные секреты. Прежде чем Самоедов продолжил, Дима сказал:

– А ведь вы повторили трюк Магеллана.

– О чём ты? – с искренним интересом спросил Михаил Аркадьевич.

– Открыв Филиппины, он первым делом подружился с местными вождями. Задобрил их подарками, заключил с ними «вассальные» договоры. И установил на островах деревянные кресты. Даже отслужил мессу. Однако переманить племена в христианство – вот так, с ходу, – было трудно. Им требовалось больше, чем обещание некоего рая. А Магеллан знал, что внук вождя с острова Себу лежит в лихорадке. Он умирал, и филиппинские лекари только разводили руками. Обычные ритуалы и травы не помогали. Магеллан дал ему нужные лекарства, а когда внук вождя пошёл на поправку, заявил, что того исцелила сила креста.

– Вот как? – с улыбкой спросил Самоедов.

– Да. Вождь оценил силу чужого бога и сам напросился на крещение. Был Хумабоном, а стал Карлом. А жена его стала Хуаной.

– И чем всё закончилось?

– Тем, что Лапу-Лапу проткнул Магеллана бамбуковым копьём, а испанцы бежали с Филиппин и ещё полвека не рисковали сюда соваться.

– Прекрасно! – воскликнул Михаил Аркадьевич. – Замечательная история! В ней и дельный совет, и предостережение. Об этом я и говорю! Нам пригодится твой дар рассказчика. Барангайцам нравится тебя слушать. Ты им многое даёшь. Легенды, байки, факты. Нам этого не хватает на острове. Постой! Ты должен рассказать про Магеллана Говарду!

Дима, смутившись, поначалу мямлил, затем разошёлся и по-английски повторил историю доверчивого Хумабона, припомнив дополнительные детали его крещения и от себя добавив несколько выдуманных штрихов. Тёрнер усмехнулся в густые усы, обозвал Магеллана придурком, но в целом остался доволен. Реакция возмущённого Мактангола развеселила его ещё больше.

– Видишь? – подмигнул Самоедов. – Ты умеешь взбодрить людей. И в нашем положении это чрезвычайно ценно! Ты хотел писать книги? А как насчёт того, чтобы писать реальную жизнь? Что, если живые люди станут твоими героями? Но подожди, я опять забегаю вперёд. С истуканом мы отклонились в сторону.

Успокоившись, Михаил Аркадьевич продолжал говорить без улыбки, с неизменной деловитостью, будто пояснял слайды коммерческой презентации, предлагал Диме участвовать в обычном стартапе.

– Как я сказал, идея с поиском предателя внутри лагеря провалилась.

– С Адрианом вы провернули тот же трюк? – не удержался Дима. – Как с Кимом?

– Что? Нет… Адриан добровольно устроил своё представление. Но не перебивай. Я перехожу к сути. – В голосе Самоедова проскользнуло недовольство. – Поддерживать страх перед Мануэлем становилось сложно, а мне требовался постоянный внешний враг для выплеска агрессии вовне – стимул объединиться и работать сообща. Если бы на острове было телевидение, я бы показывал репортажи о соседнем острове с племенем людоедов. На экране они бы просыпались и ложились спать с одной мыслью – добраться до нас и устроить кровавую жатву. Строгали бы пирóги, точили бы копья и ждали бы попутного ветра. Мы бы припеваючи жили в страхе перед нашествием дикарей. Телевидения у нас нет. Зато есть слухи. Оставалось найти людей на роль людоедов. Следишь за мыслью?

– Да.

– Я придумал разделить островитян на два независимых лагеря. Расселить рыбок по двум отсекам аквариума и позволить им ненавидеть друг друга на расстоянии. Красоваться перед разделительным стеклом в боевом наряде, размахивать кулаками и мирно возвращаться домой.

– Феноменально… – шёпотом выдохнул Дима.

– Да. Идея хорошая. Но мне требовался сообщник. Тот, кто возглавил бы становище будущих отступников. Тот, кто сохранил бы трезвость рассудка, как бы история ни развивалась дальше, и цинично отыгрывал бы свою роль, не забывая, что цель устроенного спектакля – помочь людям выжить, не потерять человеческий облик.

– Вы выбрали Тёрнера.

– Лучший кандидат. Помнишь, как он отреагировал на смерть Дианы? Ну, на предполагаемую смерть? Спокойно. Уравновешенно. Сделал всё, чтобы её найти, а когда понял, что не в силах спасти Диану, не поддался эмоциям. Смирился и продолжил жить дальше. Это меня подкупило. Ведь Говард – делец. Ты слышал про его «Вупи Прайд»? Классический американский бизнесмен. Все эти придумки и чудесное правило бесплатно угощать печеньками пожарных в день вызова, участие в фестивалях. И то, что он умело содержал сразу двух жён, не сталкивая их лбами. Я сейчас не говорю о нравственной стороне, пойми. Я обращаю внимание на деловитость и изворотливость Говарда. Тут он молодец. К тому же двоевластие утомило нашего американского друга. Он бы точно не отказался самостоятельно руководить отдельным лагерем. И я рискнул. Рассказал ему о своих планах. В первую очередь отвёл его к тайнику с ножами-боло.

– Открыли ему карты и показали, что готовы играть честно?

– Мы должны были доверять друг другу. История про цихлид Говарду понравилась, как понравилась и сама идея устроить безобидное противостояние, способное самостоятельно подпитывать себя без ухищрений и рискованных операций вроде диверсии с сигнальным костровищем или подъёма затонувшего ящика. Наша с Говардом вражда сыграла нам на руку. Никто не заподозрил бы нас в сговоре. Разделение островитян выглядело бы естественным, почти оправданным. Нам с Говардом оставалось нарочито усугубить вражду несколькими спланированными скандалами. Ругались мы, должен признать, в своё удовольствие. А последнюю сцену заранее продумали в деталях. Вместе искали правильные выпады и доводы.

Помнишь, я тогда предложил к следующему сезону укрепить берег Светлой реки?

– Помню, – кивнул Дима, удивляясь собственной слепоте. Наигранность конфликта сейчас казалась такой очевидной.

– Грамотный ход. Мы нарочно повздорили из-за обустройства лагеря в ущерб сигнальным огням и новому спасательному плоту. Знали, что только эта тема полноценно разделит островитян. На личной вражде далеко не уедешь. Важно надавить на то, что действительно беспокоит всех без исключения. В итоге Говард крикнул, что я делаю из людей неженок, и увёл отступников в Призрачную долину. Кстати, идея про «право первооткрывателя» моя. Хорошо придумано?

– Хорошо. Правда, я удивился, что Альварес пошёл за Тёрнером. Думал, он останется с вами.

– Ну, люди непредсказуемы, – Самоедов подмигнул Диме.

– Только не говорите, что… Альварес знал? И нарочно пошёл за Тёрнером, чтобы увлечь за собой ещё троих членов экипажа?

– Это ерунда, – отмахнулся Михаил Аркадьевич. – Важно, как мы поступили с мачете. О, тут мы всё разыграли филигранно. Для начала подстроили драку в Пивном лесу. Ну, драка вообще-то была настоящая. Габриэль и Мактангол по глупости сцепились. Я, грешным делом, порадовался их глупости и придумал, как использовать полученные синяки. Во-первых, мы закалили стеклянную стенку между отсеками аквариума. Вражда усилилась. Во-вторых, мы устроили спектакль с мачете.

– Так отступники… – начал Дима и осёкся.

– …не разграбили наш тайник? – с усмешкой подхватил Самоедов. – Нет, конечно. Как они могли разграбить тайник, который считали своим?

Дима кивнул. Дурацкий вопрос.

– Мы с Говардом рассказали зеркальные истории. Он заявил отступникам, что это Мактангол поднял ящик со дна. Говард отвёл их к тайнику, раздал им часть мачете, тем самым укрепил власть и сплотил людей.

– А ведь старик Баньяга сразу подметил, что ножей меньше, чем могло поместиться в ящике.

– Про древесную стружку я тоже придумал заранее, – кивнул Самоедов.

– Теперь понятно и правило не выходить с мачете из лагеря. Чтобы барангайцы и отступники верили в исключительность своего вооружения.

– В точку. Но я понимал, что рано или поздно кто-нибудь из отступников совершит ошибку. В Призрачной долине подобрались люди порывистые. Однажды они бы не сдержались и захотели бы покрасоваться перед врагом. Пригрозить ему мачете. Пускать события на самотёк было опасно. Не хватало вооружённой стычки! Нам требовалась зао́чная вражда. Поэтому я выбрал наиболее удачный момент и стал засылать исследователей к Призрачной долине. Просил найти новый проход к становищу Тёрнера.

– Чтобы мы увидели мачете в руках отступников?! Но ведь вы запретили приближаться к их гроту!

– Как видишь, Маурисио мой запрет не смутил. Я рассчитывал на рвение барангайцев и не ошибся. Дальше Багвис сбегал к тайнику и принёс нам «страшную новость» о его разорении. В действительности он перепрятал запасные мачете в новое место. У отступников роль Багвиса исполнила Роуз. По словам Говарда, она потребовала немедленно напасть на Барангай. Удивительно, правда? Ведь Роуз, как и моя Лада, учительница английского. Одна профессия. И такие разные люди. Ну да я о другом… Мы добились своего. Распределили ножи-боло, ввели их в обиход, чем облегчили жизнь островитянам. И окончательно закрепили вражду между лагерями. Страх перед реальным столкновением помог нам отдалиться на безопасное расстояние. Тут пришлась кстати придумка Говарда распределить участки острова и сконцентрироваться на меновой торговле. Прерывать её, ругаться, возобновлять и снова прерывать. Как видишь, общая схема отлажена и работает без сбоев. Нам с Говардом остаётся изредка подпитывать её зеркальными историями.

Мы ведь одновременно построили сторожевые вышки. Одновременно устроили сигнальные мачты. Даже общие запреты дублируем и делаем всё, чтобы наши люди случайно не схлестнулись где-нибудь на нейтральной территории.

– В итоге мы заняты тем, что грозим кулаком собственному отражению.

– Люди, конечно, хорохорятся и выплясывают в боевых танцах, живописуют соседям по хижине, как смело и уверенно дадут отпор врагу, но заняты тем, что обустраивают лагерь. Заботятся о слабых. Ухаживают за больными. И ждут, когда Большой мир себя проявит. А мы с Говардом аккуратно регулируем напряжение. Спускаем пар или нагнетаем. И не допускаем кровопролития. Без нашего участия, без разделения лагерей оно бы давно случилось, уж поверь. Ночью мы время от времени встречаемся тут, – Самоедов повёл рукой, указывая на заимку, – и обсуждаем дальнейшие ходы. Вот догадались распределить приёмное время у Махалинг Бато. Удачно получилось. Отступники ведь тоже проводят там праздники. Мы следим за пещерой, облагораживаем её, потому что нас в два раза больше, эту обязанность барангайцам пришлось взять на себя. И недовольных я что-то не заметил. Я ведь вообще никого ни к чему не принуждаю. Только подталкиваю, когда человек и сам готов сделать нужный шаг.

– Свежих бананов у нас давно не было, – тихо заметил Дима.

– О, это милая традиция, – улыбнулся Самоедов. – Мирное застолье. Разумеется, мы с Говардом обмениваемся угощениями. И не беспокойся, торговля скоро возобновится. И бананы появятся в Барангае. Более того, барангайцам они почудятся вдвойне вкусными! Воздержание увеличивает аппетит. Как видишь, я учитываю все плюсы. Даже возможность сделать так, чтобы островитянам не надоедал наш однообразный рацион. Неделька-другая, и заурядный лангсат начинает казаться волшебным! Или ты не согласен?

Дима не знал, что противопоставить доводам Самоедова. Не смог бы оспорить его поступков, слишком крепкую паутину из аргументов и оправданий сплёл Михаил Аркадьевич, и его главным аргументом оставалось благополучие островитян.

– Хорошо. – Самоедов встал с лежака и прогулялся к вновь затихавшей печке. – Основное я рассказал. Нюансы узнаешь позже, они сейчас неважны. Я был с тобой предельно откровенен. В ответ жду того же. А ты пока задай свой главный вопрос.

Михаил Аркадьевич повернулся к Диме и выжидательно посмотрел на него. Дима злился, что в слежке за ночным ходоком не заподозрил подобной встречи, не подготовился к ней. Ему бы хорошенько выспаться, привести мысли в порядок и лишь затем ввязываться в игру с Самоедовым, но едва ли Михаил Аркадьевич согласится отложить их разговор. Нет, он нарочно обрушил на Диму поток фактов и откровений, воспользовался его усталостью. С какой целью? Что, если Дима выступит против Самоедова, если заявит о недопустимости обмана и захочет открыть островитянам правду? Неужели Мактангол тут же, в заимке на Малом плато, с ним расправится? Как далеко они зайдут в заботе об общем благе?

– Я жду. Твой главный вопрос, – сдержанно, но требовательно повторил Самоедов.

Не было времени рассуждать.

– Чего вы ждёте от меня?

– Молодец, – с дружеским одобрением кивнул Самоедов. – Когда Багвис донёс о тебе впервые, мы с Говардом сразу обсудили твои таланты. Как я говорил, мне нравится твоя осторожность, смышлёность и… мне нравится взвешенная циничность твоих мыслей. Нам с Говардом пригодятся твои писательские таланты и фантазия. Ты станешь первым журналистом на острове. Заменишь островитянам телевидение и газеты.

– Не понимаю, – признался Дима.

– С одной стороны, ты будешь по необходимости нагнетать обстановку. Когда потребуется, распускать нужные слухи. То есть продолжишь заниматься любимым делом – рассказывать истории, но отныне будешь делать это более осмысленно, с целью, известной узкому кругу посвящённых. С другой стороны, ты поможешь нам с Говардом писать сценарий островной жизни: придумывать новые эпизоды противостояния двух лагерей, возвышать временных героев и злодеев, делать всё, чтобы люди отвлекались от ужаса их положения на необитаемом острове. Понимаешь?

– Вы хотите, чтобы я помог вам следить за стеклянной перегородкой, – ответил Дима. – Выискивал способы очистить её от нарастающих водорослей.

– Если наше пребывание на острове затянется, нам потребуется немало увлекательных игр, а тут без хорошей фантазии не обойтись. В распоряжении у тебя будут не лучшие, но уже опытные актёры. Габриэль, Багвис и Мактангол. Ну и мы с Говардом, конечно. При достаточной сноровке ты выведешь под свет софитов и ничего не подозревающего человека из зрительного зала, как я это сделал с Маурисио.

– А как же Альварес?

– Помощник Альварес не так умён, как кажется. Забудь о нём. Пять человек взвалили на себя скорбную ношу правды, чтобы держать остальных двадцать шесть островитян в благостном неведении. Согласен ли ты стать шестым…

– …кукловодом?

Дима прикусил губу.

– Называй как тебе удобно, – снисходительно отозвался Михаил Аркадьевич. – Главное, держи наш разговор в тайне и не забывай, что придуманные тобой сцены должны быть зеркальными, с одинаковым успехом разыгрываться в обоих лагерях.

– Я согласен, – твёрдо заявил Дима и взялся путано говорить о восторге перед изобретательностью Самоедова, о своём желании хотя бы из вредности поспорить с его позицией и вынужденным смирением перед её непоколебимостью. – К тому же для меня возможность знать, что именно происходит на острове, сама по себе награда. Удивительный, ценнейший материал для будущей книги. Лучшая плата за мои услуги.

Самоедов в ответ промолчал. Ни словом, ни мимикой не выразил отношения к услышанному. Смотрел на Диму. Пашинин, преподаватель основ творческой деятельности, называл это «беременной паузой», одним из наиболее распространённых приёмов журналиста. Пауза заставляет интервьюируемого почувствовать недостаточность своих слов и, испугавшись тишины, заполнить её новыми словами. Дима счёл, что молчать не в его интересах, и поторопился добавить:

– Посвящать в наш… Приводить гостей за кулисы я не буду. Зачем? Тогда история выдохнется. Я лишусь материала, вы с Тёрнером утратите контроль над событиями, и прольётся кровь. А мне нужно вернуться в Большой мир. Иначе весь собранный материал пропадёт.

Дима старался подбирать формулировки, наиболее созвучные рассуждениям Самоедова. Говорил с единственной целью – выйти из заимки живым, а потом, вернувшись в лагерь, как следует обдумать случившееся. Однако чувствовал внутри предательский огонёк интереса. Ужасался тому, что говорит искренне. Потаённая часть Димы, держащаяся под спудом совестливости и стыдливости, ликовала, предчувствуя шанс собрать уникальный, едва ли доступный в Большом мире человеческий материал. Разве настоящие книги пишутся иначе? Как насчёт того, чтобы писать реальную жизнь? Что, если живые люди станут твоими героями? Быть может, автор всё же имеет право вмешиваться в события, но не прямым участником, а завуалированным кукловодом?

– Хорошо, – заключил Самоедов.

Михаил Аркадьевич остался доволен услышанным. Не тревожил Диму откровениями и расспросами, только сказал, что противостояние лагерей идёт своим чередом, тут его помощь пока не требуется.

– Обвыкнешься в новой роли, посмотришь вокруг другими глазами и со временем присоединишься к нашим полуночным посиделкам. Для начала выполни домашнее задание, – Самоедов задорно улыбнулся. – Придумай, как оживить сюжетную линию Мануэля. Неделя-другая, и островитянам потребуется отдохнуть от вражды между барангайцами и отступниками. Мы ненадолго установим мир. Возобновим торговлю, обсудим совместные работы по благоустройству острова, и нам потребуется перебивка – хорошо, если тут все вспомнят страх перед тикбалангом.

– Я мог бы… – попытался с ходу ответить Дима.

– Не торопись. Обдумай мои слова. Время у тебя есть.

Самоедов, оставив Диму, перешёл к Тёрнеру и остаток ночи провёл с американцем – обсуждал с ним запланированное на ближайшие дни строительство военных укреплений в обоих лагерях. Дима прислушивался к их разговору, выхватывал отдельные фразы, однако в основном сосредоточился на собственных чувствах. Михаил Аркадьевич наверняка поведал ему далеко не всё, но вывалил на него достаточно ошеломляющей информации, чтобы Дима в ней потерялся. Он не мог даже предположить, где искать подвох и какая из сторон лагерной жизни на поверку окажется не менее бутафорской.

Диму мучили сомнения. Он вновь и вновь повторял себе доводы Самоедова, не находил в них изъяна, однако инстинктивно угадывал их преступность, противность его, Димы, природе. Примерял на себя роль кукловода и, распалившись, придумывал эпизоды будущего сценария. Воображал себя мудрым и коварным вершителем судеб, чьи шаги заранее оправданы заботой о всеобщем благе. Мерзкий, постыдный, но такой сладкий соблазн получить власть над людьми и заставить их безропотно наполнять его будущую книгу психологически выверенными сценами. Сталкивать одних, примирять других. Предвосхищать реакции, вынуждать на определённые поступки. Ждать, пока жертва, брыкаясь, недоумевая, но смиряясь, устремится прямиком в расставленную ловушку. Наблюдать за реакциями жертвы и беспристрастно описывать их в блокноте. Ловить в сухую оболочку слов не пар воображения, а плоть подлинных событий.

– Скоро рассвет. – Самоедов вырвал Диму из задумчивости.

Мактангол успел затушить угли в печке, и заимку теперь освещали два масляных светильника. Филиппинец старательно убирал следы застолья. Тёрнер не стал его дожидаться. Кивнул на прощание Самоедову, на Диму даже не посмотрел и растворился в тёмных зарослях Сада тарамбуло.

– Пойдём вместе, – Михаил Аркадьевич махнул рукой. – Главное, вернуться прежде, чем проснутся твои друзья. Они не должны ничего заподозрить.

Значит, Самоедов действительно не догадывался о ночных вылазках французов. Прекрасно! Впредь им нужно действовать осторожнее. Багвис умел бесшумно выслеживать барангайцев. Мы договорились с Говардом. Никаких лодок, никаких «Спасителей». Хватит. Клэр поступила верно, задумав строительство «Второго Спасителя» в тайне.

Дима последовал за Самоедовым. Порадовался тому, что не придётся повторять крюк через южную оконечность острова и плестись по Висельному гребню. Надо полагать, Багвис, получив соответствующее распоряжение от Михаила Аркадьевича, отныне будет пропускать Диму. Тем лучше.

На Обзорное плато поднимались молча. Самоедов, погасив светильник, уверенно шагал вперёд. В точности знал каждый метр не самой простой тропы по сыпучему кулуару, теперь местами сопровождённой бамбуковыми поручнями. Дима рассуждал о нелепости сторожевой вышки: караульные стерегли несуществующего врага, попусту всматривались в ночь, пугая себя вымышленным страхом, – и вдруг почувствовал, как сонливость сошла. Дима прислушивался к мерному постукиванию трости, не обращал внимания на побаливавшее бедро. Свежесть морского ветра холодила щёки. Луна, высвободившись из-за облаков, серебрила угловатые скальные выступы и низкорослые деревца, а Дима силился понять, станет ли отказ от роли кукловода проявлением очевидной слабости или силы.

Он часто смотрел на островитян как на возможных персонажей будущей книги, а сейчас задумался о себе в этой роли. Взял бы Дима самого́ себя в герои приключенческого романа? Не идеализированного, каким он появился на страницах «Крови джунглей», а подлинного – во всей наготе истинной натуры. Едва ли. Разве читателя заинтересует болото его неизбывных страхов и сомнений? Из Димы не вышло бы даже настоящего злодея. Какой из него кукловод? Боже, какая глупость… Он сам марионетка. Кукла, соблазняющая себя жить в суровой правде, а на деле мечтающая спрятаться в иллюзии всевластия.

Что бы сказала Клэр? Как бы она ответила на предложение Самоедова? О, Клэр не терзалась бы ни секунды. Подумав так, Дима неожиданно осознал, что и сам давно принял решение, просто не успел его сформулировать. Не понадобилось ни доводов, ни аргументов. Дима не сумел бы сплести гармоничную сеть умозаключений, способную соперничать с той, что сплёл Михаил Аркадьевич. Он и не собирался. Доверился наитию, невыразимому внутреннему камертону, посреди базарного шума мыслей выдавшему единственно верную ноту – она отделила добро от зла, дозволенное от преступного, гармонирующее с внутренним миром Димы от пагубного для него и разрушительного. И не так уж важно, кто и по каким лекалам его отлил, сформировался этот камертон под влиянием культуры, воспитания или собственного опыта. Главное, что звучал он отчётливо и был единственным доступным, всегда неизменным ориентиром – путеводной звездой, вычислить положение которой Дима мог без секстантов и астрономических таблиц.

Пусть теперь сознание мучается, оправдывая его выбор. И неважно, поддержкой каких чувств оно заручится. Струсил? Побоялся не оправдать ожиданий и не придумать ничего толкового для игры Михаила Аркадьевича? Прекрасно. Годное оправдание. Захотел быть похожим на себя идеализированного, чтобы пройти собственный отбор в герои будущей книги? Ну да, а что? Испугался разочаровать и безвозвратно потерять Клэр? Хорошо. Оправдание вполне уместное. Значит, поступит как настоящий трус: откажется принимать решение и заочно спихнёт ответственность на Клэр? Сделает выбор, исходя из привязанности к ней и не желая её разочаровывать, а при случае обвинит француженку в собственной слабости? Почему бы и нет! Разве это неправда? Понял, что не справится с присущей ему жаждой власти и обнажит до поры прикрытую нормами общества червоточину, превратится в нравственного калеку и погубит тех, кто ему дорог? Блестяще! Лучшее оправдание. Оно заставит поверить в собственное подвижничество.

О, сознание позволит Диме понести минимальные потери. Назовёт силой то, что при ином раскладе с уверенностью назвало бы слабостью. Плевать! Главное Дима знал. На поводу у Самоедова он не пойдёт. Доберётся до лагеря и обо всём расскажет друзьям. Ничего от них не утаит. Вместе они придумают, как поступить дальше.

И лишний раз убедятся в необходимости скорее построить лодку, сбежать с острова и привести помощь. Какая бы там, в Большом мире, ни случилась катастрофа, здесь, на острове, назревала катастрофа не менее ужасная. И Дима сделает всё, чтобы её предотвратить. «Попал в переплёт, действуй как герой, а не как писатель», – сказал себе Дима и пришёл в восторг от собственной шутки. В лагерь он возвращался в приподнятом настроении.