Барангайцы разбрелись по хижинам, но Дима не доверял тишине. Не хотел наткнуться на припозднившегося строителя или рыбака, задумавшего перед сном втайне сбегать на кухню. К тому же Габриэль иногда по вечерам осматривал лагерь, уделяя особое внимание парадной тропе, ведущей на Обзорное плато, и скрытой тропке, выводящей из долины Святого Томаса на базальтовые валуны Висельного гребня.

– Пора? – зевая, спросил Лоран.

– Рано, – одновременно ответили Дима и Клэр.

Вылазки в бухту Спасения становились опасными. Работа над лодкой продвигалась, но отнимала много сил. Дима и французы искали любую возможность выбраться из лагеря: выступали исследователями, собирателями, кем угодно, даже соглашались следить за Призрачной долиной – и действительно выполняли поручения Самоедова, но делали это впопыхах, торопясь выкроить время для будущего «Второго Спасителя», в итоге возвращались вдвойне уставшими.

Французы по очереди брались за ночной караул на сторожевой вышке. Когда дежурил Лоран, он пропускал Клэр с Димой, и они шли по торному пути через Малое плато и проводили в бухте Спасения по пять-шесть часов. Когда дежурила Клэр, с Димой к лодке отправлялся Лоран. Сам Дима дежурить не просился, Самоедов всё равно не допустил бы его, хромого, стеречь покой Барангая.

Караульному надлежало карабкаться по верёвочной лестнице на мостки, закреплённые в кроне пандануса, и оттуда следить за подступами к долине Святого Томаса. Барангайцы расчистили от зарослей верховье тропы на участке, где скальные завалы мешали путнику идти в обход, – он просматривался на всю ширину, и укрыться на нём было негде. К тому же расставили «звуковые ловушки» – угодив в них, чужак непременно выдаст себя. Караульному, увидевшему или услышавшему людей Тёрнера, поручалось немедленно зажечь закреплённую на мостках сигнальную мачту и трижды просвистеть в свисток-пряжку, срезанный с туристического рюкзака. Он стал чуть ли не единственным способом подать различимый на расстоянии сигнал – попытки использовать морские раковины или самодельные гудки оказались безуспешными. Не самая трудная задача, с ней бы справился и Дима, однако следом караульному предстояло шустро спуститься на землю и бежать в Барангай. Тут Дима был бессилен.

Среди барангайцев не стихали разговоры о предателе, выдавшем тайник с ножами-боло, и дотошный Габриэль мог в любой момент проверить караульного. Покидать сторожевую вышку ни Клэр, ни Лоран не решались, честно отбывали дежурство, поэтому заниматься лодкой приходилось сменами по два человека. Клэр уговорила друзей совершать и отдельные ночные вылазки в дежурство других барангайцев, пользоваться скрытой тропкой. Путь через Висельный гребень и устье Гиблой реки не охранялся. Считалось, что отступники о нём не знают, да и не рискнут в темноте бродить по прежде ими не изученному месту – тропку проторили после разделения лагерей. Несмотря на расставленные вехи и проложенные бамбуковые мостики, идти по ней даже в дневное время было опасно.

– Уверен, что сегодня не пойдёшь? – спросила Клэр.

– Уверен, – тихо ответил Дима.

Француженке не понравилось его решение, однако соблазн проследить за ночным ходоком был слишком велик. Пока не удалось вычислить хижину, из которой тот появлялся, но Дима допускал, что ходок лишь пользуется шансом побыть наедине с истуканом. Обычный фанатик? Да, как вариант. На прошлой неделе Дима подумывал в открытую окрикнуть бедолагу – хотя бы выяснить его имя и этим удовлетвориться, но теперь всё изменилось. Дима вычислил периодичность в прогулках ночного ходока.

– Как замучает бессонница, так и выходит, – предполагала Клэр. – Просит истукана вернуть ему покой.

– Возможно, – соглашался Дима. – Но почему его не останавливает караульный? Самоедов запретил ночью покидать лагерь.

– Значит, крадётся в обход сторожевой вышки. И хорошо крадётся.

– Возможно…

Перед сном Дима задерживался на пороге хижины, которую делил с французами. Заприметив на окраине лагеря движущийся силуэт, делал соответствующую пометку в блокноте. Наконец увязал появления ходока с дежурствами Багвиса.

– Может, совпадение? – спросил Лоран.

– Едва ли.

Три дня назад Багвис в очередной раз заступил на дежурство. Клэр тогда запланировала ночную вылазку через Висельный гребень, и Дима проводил французов до бухты Спасения, а сам выдвинулся дальше – сделал крюк до Обзорного плато. Затаился на окраине Палаванской рощи, а вскоре увидел знакомую фигуру, поднимавшуюся к долине Святого Томаса. Дима ликовал. По-прежнему не верил в злонамеренность ночного ходока, но радовался собственной сообразительности. Продолжал следить за ним при свете прибывавшей луны, не сомневался, что тот свернёт ко входной штольне, но обнаружил, что ходок идёт напрямик к Палаванской роще, затем обходит её со стороны смотрового гребня. Куда бы он ни направлялся, его целью точно была не обитель Махалинг Бато. Взволнованный, Дима потерял ходока на спуске к Малому плато, а дальше идти побоялся.

Сегодня вновь дежурил Багвис. Дима просил француженку дать ему последний шанс и отложить вылазку в бухту Спасения до следующей ночи, когда на сторожевую вышку взберётся Маурисио, но Клэр отказалась. Сказала, что должна торопиться с постройкой «Второго Спасителя».

Дима решил ждать ходока там, где потерял его в прошлый раз. С Малого плато открывалось две тропы: к Манговому саду и в Призрачную долину. Дима предпочёл бы выяснить, что ходок – обычный обжора, лакомившийся манго сверх нормы и подкупавший сладкими плодами Багвиса. В этом случае Дима оставил бы ходока в покое. Как поступить, если тот направится к становищу отступников, Дима не знал, в чём сейчас и признался Клэр. Француженка в ответ пожала плечами. Её больше беспокоили внеурочные звуки снаружи. Кажется, Габриэль отправился в обход, а значит, вылазка откладывалась по меньшей мере на полчаса.

– Скажешь Самоедову? – спросила Клэр. – Если твой ходок пойдёт к Призрачной долине.

– Нет.

– Потому что ты сторонний наблюдатель?

– Не только, – уклончиво ответил Дима. – Кажется, мы стали забывать, что играем в игру. Барангайцы, отступники… Глупое разделение.

– Но люди в него верят.

– Да! И кто знает, что они сделают с «предателем». Я ведь даже не знаю, чего он добивается и… Не хочу, чтобы из-за меня кого-то поколотили. Или убили.

– Самоедов этого не допустит, – заметила Клэр.

– Всё равно не хочу рисковать.

– И что будешь делать?

– Для начала выясню, куда он ходит. И хорошо бы узнать его имя. Что, если Багвис и Габриэль ходят в Призрачную долину к другим членам экипажа? Ведь там Альварес, Макисиг, Йонас.

– И Адриан.

– Да. Или Кэй ходит к Диане. Или Клариса бегает к фрегату! – Дима усмехнулся. – Вариантов много.

– А если бы ты точно знал, что твой ходок – предатель и замышляет плохое? – не успокаивалась Клэр. – Пошёл бы к Самоедову?

Дима ответил не сразу.

– Лучше рассказать Рите.

– Рите? – удивилась Клэр.

– Да. Если захочет, передаст отцу.

– Очень…

– Мудро? Взвешенно?

– Очень удобно. Останешься сторонним наблюдателем, руки не испачкаешь и вообще будешь ни при чём. А ответственность на себя возьмёт семнадцатилетняя девочка.

– Значит, расскажу Ладе Филипповне.

– О! – неопределённо воскликнула Клэр.

Дима предпочёл сменить тему и заговорил о новом, третьем откровении Майкла. Клэр приложила указательный палец к губам – призвала вслушиваться в тишину лагеря. Кажется, Габриэль вернулся в хижину, которую делил с Багвисом, сейчас стоявшим на сторожевой вышке, стариком Баньягой и Малайей. Дима покорно кивнул. Отложил разговор до часа, когда они выберутся на Висельный гребень.

Невероятно, но Михаил Аркадьевич, сам того не ведая, отчасти последовал примеру Димы. Уловил зависимость между физическим истощением и мистическими речами лунатика, в итоге стал ею пользоваться. Готовя крупный праздник, Самоедов распоряжался по-прежнему оберегать Майкла, однако позволять тому три дня без отдыха работать над летописью и обходиться без еды. Привратники не тревожили Майкла заботой, и в результате он возвращался к рассказам о Наиукулусе. Впрочем, чаще повторялся, ничего исключительного не сообщал. Самоедов оправдывал своё распоряжение тем, что диковинные проповеди отвлекали барангайцев от страха перед отступниками. Экскурсии по нижней, летописной террасе превратились в подобие театральной постановки, вносившей разнообразие в рутину торжества, иначе всё сводилось к пространным речам самого́ Михаила Аркадьевича, кратким выступлениям его приближённых, пышному застолью на бамбуковом помосте перед Махалинг Бато и унылому плаванью в Священном озере. К тому же найти достойный повод для полноценного праздника сейчас было непросто. Последним стало освящение пяти выдолбленных в песчанике комнат, которые барангайцы назвали кельями, и открытие бамбукового моста, соединившего пьедестал истукана и нижнюю террасу. С тех пор отмечали лишь богатый улов, укрепление сторожевой вышки или начало предварительных работ по обустройству садовых террас.

Когда Клэр посетовала на суеверную робость барангайцев перед откровениями Майкла, Самоедов заявил, что повторные откровения её ослабят. Чем больше прозвучит историй о сказочных эонах и эрах в путешествии одинокого божества, тем быстрее барангайцы к ним привыкнут. Однажды фантазии лунатика станут для них чем-то обыденным, каким стало отсутствие морских и воздушных судов на горизонте. С другой стороны, по словам Михаила Аркадьевича, Майкл и сам нуждался в слушателях. Откровения для него были единственным способом почувствовать причастность к жизни лагеря. Самоедов ещё много говорил, и барангайцы смирились с необычным образом жизни чудаковатого оракула, не возмущались, видя его истощение перед очередным праздником. Как бы там ни было, Майкл продолжал рассказывать о символах, наполнивших каменную летопись, но всякий раз повторялся. Дима отчаялся услышать что-нибудь новое, поэтому на последнем торжестве поддался усталости. Выйдя из-за праздничного стола, он поднялся в келью на верхней террасе, завалился на стопку циновок и уснул. Как назло, именно в тот вечер Майкл явил слушателям полноценное третье откровение.

Дима пришёл в ужас от собственного невезения и попытался компенсировать его въедливыми расспросами – вытягивал из Клэр каждое запомнившееся ей слово. В лагере француженка держалась на виду, на праздниках не отходила от прочих барангайцев – делала всё, чтобы не казаться отстранённой и не привлекать внимания к своим отлучкам из Барангая. И третье откровение Майкла она против воли услышала целиком. Правда, восторга от него не испытала и воспоминаниями делилась неохотно.

– Разбудила бы меня и жила бы спокойно, – проворчал Дима, когда француженка отмахнулась от очередных вопросов.

– Ну да, – без улыбки кивнула Клэр. – В следующий раз, как Майкл заговорит, побегу искать тебя по террасам.

– Вот и славно.

Дима раздосадованно сжал кулаки.

– Знаешь, – чуть позже заговорила Клэр, – Арман Дюпре, отец Лорана, был добрым и щедрым. Он и моей семье помогал, когда у нас в бюро случались трудности, и… Он мне по-своему нравился.

– Ты это к чему? – Дима с удивлением покосился на посапывавшего в углу Лорана.

Светильники пришлось погасить, и силуэт француза едва угадывался в лунном свете, проникавшем через щели в стенах хижины.

– У Армана хватало слабостей. Он любил выпить. Изменял Ивон, маме Лорана. Ивон кричала, била посуду, грозилась выгнать Армана и выбрасывала его вещи, но потом они вместе плакали и мирились. Я в детстве всякого навидалась в доме Лорана. Видела, как Арман толкнул Ивон – она налетела на стеклянную дверь, разбила её и сильно порезалась. До сих пор помню… Это было ужасно. Столько крови… А потом у Армана сдало здоровье. Пить он не мог, гулять тоже. Он сильно располнел, начались проблемы с зубами. И лечился он на деньги Ивон. Она одна содержала семью. Много работала. И Арман заподозрил её в изменах. Стал следить за ней. Однажды Ивон улетела в командировку, так он додумался лететь за ней. Каждый день поджидал её возле отеля. Ивон делала вид, что не замечает его… В общем, всё было на грани. Арман начал принимать нейролептики и присмирел. Больше не параноил, за женой не следил. От таблеток совсем потерял связь с реальностью и на работу не возвращался. В какой-то момент Арман осознал, что долгие годы мучил семью.

Стал обливаться слезами, просить прощения у жены и сына. Признавался во всех грехах. Даже в выдуманных. Заявил, что должен искупить вину, и начал подбирать уличных собак.

– Собак? – Дима по-прежнему не понимал, к чему клонит Клэр.

– Да. В неделю притаскивал по три-четыре бездомные псины. Какова ирония! Считал заботу о животных искуплением, а в итоге окончательно превратил жизнь своей семьи в ад. Дом Лорана стал настоящим зверинцем. Ивон платила за походы к ветеринару, покупала клетки, корм, лекарства. Не могла просто так выставить собак на улицу. А Лоран носился, расклеивал объявления. Пытался их пристроить. Глупо, правда?

– Чем всё закончилось?

– Армана поместили в клинику, и Дюпре вздохнули свободно.

– И какие выводы сделал Лоран? Решил никогда не пить?

– Решил никогда не жениться, – тихо рассмеялась Клэр.

– Ясно…

– Прости. – Клэр почувствовала замешательство Димы. – Задумалась о Майкле и вот вспомнила.

– Не вижу связи.

– Ну, он ведь часто говорит, что откровениями искупает вину перед островитянами. А мне кажется, Майкл в итоге делает только хуже. Люди запутались.

– Да уж, – усмехнулся Дима. – Интересно, какую вину искупает Майкл. О чём он?

– Может, это óн случайно устроил пожар на «Амок Лайте»? – предположила Клэр. – Или не спас кого-нибудь в море. Мы ведь не знаем, с кем он плыл на пароме… Ладно, пора идти. И так задержались. А тебе ещё гоняться за твоим ходоком.

Выглянув из хижины, Дима убедился, что лагерь спит. Габриэль завершил обход. Голоса стихли, светильники погасли. На случай, если кто-то заметит отсутствие Димы и французов, Клэр заготовила сносное оправдание – скажет, что водила друзей смотреть на горящие биолюминесцентным огнём бухточки на юге острова, возле Столового утёса, где днём барангайцы добывали мидии. Её слова легко было проверить. Клэр давно обнаружила песчаные косы, заселённые крохотными перидинеями. Потревоженные малейшим прикосновением, они вспыхивали блёклым синеватым огнём. Достаточно пройтись по такому пляжу, и за тобой вытягивается светящаяся в ночи цепочка следов. Барангайцы придут в восторг, не станут придираться к нарушителям порядка и точно не заподозрят их в чём-то преступном, вроде строительства лодки.

Клэр растолкала Лорана. Француз, зевая, накинул на плечи Димин рюкзак и нехотя последовал за подругой. Втроём они пробрались на окраину лагеря, затем припустили и вскоре взобрались на гребень Южного Домашнего отрога. Дима торопливо переставлял трость и несколько раз оступался на каменистой тропе, но в целом двигался беззвучно. На гребне Клэр задержалась, осматривая лагерь. Уверившись, что их не преследуют, повела друзей дальше по скрытой тропке.

Через Висельный гребень шли гуськом, и поговорить с Клэр не удалось. Дима терпеливо ждал возможности вернуться к расспросам. Не удовлетворённый прежними ответами француженки, рассчитывал выудить из неё дополнительные детали – подозревал, что Майкл не упустил их в привычной дотошности откровения. Пока из слов Клэр выходило, что каждую эру единственный реликт последней эпохи всегда один и тот же. По меньшей мере, суть его назначения остаётся неизменной. Это живое существо. И оно создано, чтобы пробудить земное воплощение Наиукулуса, которое Дима предпочёл назвать на индуистский манер аватарой, провозгласить завершение эры и запустить её неизбежный крах.

Обычно Наиукулус пробуждается самостоятельно, и на месте его пробуждения появляется брешь. Учитывая, что брешь пребывает неизменной от первых дней эры, проще сказать, что Наиукулус в неё входит. Аватара растворяется в бреши, вспоминает свою беспредельную власть, а следом создаёт новую эпоху и благополучно засыпает. Всё продумано. Никаких вывертов не требуется. Однако брешь последней эпохи – особенная, отличается от предыдущих, ведь она ведёт не к созданию новой эпохи, а к созданию новой эры. Войти в неё сложнее. Раньше Наиукулус переходил из комнаты в комнату, теперь ему предстояло спуститься в холл, распахнуть парадные двери и выбраться на улицу. Лунатик сам предложил такое сравнение. И если верить Майклу, Наиукулус рискует застрять между явью и сном. Не проснувшись окончательно, он не сумеет войти в последнюю брешь, и для него это станет худшей из пыток. Он будет цепляться за созданный мир, блуждать среди разрозненных воспоминаний, превратит свой сон в кошмар, а заодно заставит страдать созданных им людей: «явит миру истинную силу исступлённого сознания».

Аватара примется повелевать народами, крушить города и творить бесчинства в надежде утишить внутренние терзания. Наиукулус останется смертным и будет убивать себя в надежде забыться, однако, обретя новое воплощение, даже в теле ребёнка не забудет того, что вспомнил, – едва покинув утробу матери, начнёт провозглашать божественные истины и возьмётся за старое. Будет метаться, не находя выхода. Обивая пороги бреши и не умея в неё проскользнуть. Это вполне согласовывалось с тем, что Дима слышал в перуанской экспедиции об особенности брешей: «В сердце мглы не входят те, кто защищён. Человек должен открыться. Оставить в прошлом и веру, и силу, и власть. К сердцу мглы входят беззащитными, обнажёнными. Любая привязанность закрывает путь к сердцу мглы. Ничто не должно вас отягощать». Злоключения аватары на закате эры можно понять. И последний реликт Наиукулус создал для того, чтобы их избежать, обеспечить себе плавный переход в новую эру.

Если верить Майклу, бреши и реликты притягивают разумных существ. Попав под их влияние, они селятся рядом и нарекают себя хранителями древнего знания. Получают к нему доступ, но весьма ограниченный, подобно тому как это случилось с амазонским племенем, охранявшим перуанское сердце мглы. Их видения нельзя назвать даже тенью истинного знания – так, набор искажённых картинок, из которых они складывают свои племенные предания и легенды. Однако общее представление о сути Наиукулуса они получают. Хранителями последнего реликта Современной эры стало земное племя, назвавшее себя детьми гор из рода Чёрных медведей. Дима уточнил, точно ли Клэр разобрала их название. С такой настойчивостью требовал от неё подтверждения, что заставил усомниться в собственных словах. Совпадение слишком очевидное! Дима уже читал о Чёрных медведях в архиве «Изиды», в материалах одного из неоконченных дел – они касались младшего рода современных карагасов, проживавших в горах Восточного Саяна. Их родиной был Тибет или Внутренняя Монголия, Дима точно не помнил, но главным оставалось то, что дети гор из рода Чёрных медведей долгие века скрывались от людей, призванные хранить некую ценность, чуть ли не саму «Книгу судеб», описанную в тюрко-монгольском эпосе, – некий магический свиток, способный открыть будущее.

О «Книге судеб» Майкл не упоминал. Сказал только, что Чёрные медведи наткнулись на затерянную среди гор кальдеру, а в ней отыскали спуск в глубинные пещеры, где и был спрятан последний реликт. Реликт выглядел как живое существо, подобное разумным существам современной ему эпохи. Проще говоря, он выглядел как человек, хотя человеком в сущности не являлся. От начала эпохи реликт прятался в непосредственной близости от бреши и находился под её защитой, пока эпоха развивалась и преодолевала естественные этапы становления. Реликт находился в коконе и готовился к полноценному рождению, ждал урочного часа. Таким часом должен был ознаменоваться день, когда реликт обеспокоят представители разросшейся цивилизации разумных существ, то есть людей.

Дети гор из рода Чёрных медведей первыми добрались до реликта, однако отнеслись к нему с почтением, не посмели его потревожить. Усмирили собственное любопытство, удовлетворились общими видениями, навеянными им брешью, и стали хранителями реликта, который назвали «Великая Мать», возможно, за его сходство с настоящей женщиной, уложенной в колыбель из чёрного плюща. Годы спустя они признали себя её детьми. Дима усмехнулся, вспомнив совсем другую Мать из индийского Ауровиля, – описал Клэр её цветочный город, однако запутал француженку и предпочёл впредь отказаться от подобных сравнений. Клэр и без того с трудом справлялась с пересказом третьего откровения.

Дети гор из рода Чёрных медведей не подпускали к реликту прочих людей и продлили его бездействие на несколько веков, но вечно прятать Великую Мать они не могли. Участники очередной научной экспедиции в глубь Восточного Саяна обнаружили её убежище. Получилось как у Лавкрафта: «Звёзды вновь встали в нужное положение, и то, чего не сумел исполнить преднамеренно многовековой культ, по чистой случайности совершила команда бесхитростных моряков. Великий Ктулху вновь вырвался на свободу – и не было пределов его ликованию». Настал урочный час. Реликт почувствовал близость зрелой цивилизации, предвосхитил собственное разоблачение и выбрался из кокона. Чёрные медведи тогда вошли в брешь – последнюю из четырёх земных брешей, а Мать покинула кальдеру, предварительно обрушив её скалы и до времени укрыв брешь от внимания посторонних людей.

О личности Великой Матери лунатик заговорил под конец откровения, обессиленный, поэтому его слова остались разрозненными. Из пересказа Клэр Дима понял, что Мать принадлежала одному из прошлых миров, возможно, миру третьей земной эпохи. Она была спутником современной ей аватары. Любила воплощённого Наиукулуса и помогла ему пройти весь путь от первых отрывочных воспоминаний до пробуждения. Наградив или наказав за любовь, Наиукулус перенёс Мать в новую, чуждую ей эпоху. И она страдает. Великую Мать мучают воспоминания об утраченной жизни, о близких и родных, навсегда затерянных в недостижимом прошлом. Она томится в современном мире, однако самостоятельно его не покинет – Наиукулус наградил Мать бессмертием. И прекратить её страдания способна лишь четвёртая брешь, возле которой тысячелетиями хранился кокон, но в него она войдёт лишь рука об руку с Наиукулусом. И вот Великая Мать отправилась искать аватару.

Майкл назвал её Охотницей, а жертвой охоты будет не столько аватара, сколько вся Современная эра.

Поиски земного воплощения Наиукулуса продлятся сотни человеческих веков. Или завершатся в ближайшие годы. Великая Мать найдёт аватару не раньше, чем та проявит своё знание. Едва начнётся пробуждение Наиукулуса, едва он заподозрит одиночество собственного всевластия, Охотница возьмёт след. Она предпочтёт незамедлительно отыскать аватару и ввести её в последнюю брешь, чтобы разом прекратить свои страдания и предупредить возможные страдания Наиукулуса. Великую Мать не обеспокоит участь Современной эпохи. Она не станет переживать из-за того, что отнимает у людей тысячи лет отмеренной им жизни. Охотница – бездушный символ увядания Современной эры.

– Орудие, – прошептал Дима, когда они с французами преодолели Висельный гребень и вышли к западной окраине Гиблой долины.

– Что? – обернулась к нему Клэр.

– Говорю, что Великая Мать – орудие. Однозарядное. И когда оно пальнёт, наш мир рухнет.

– Не самая оптимистичная легенда, – отозвался Лоран.

– А если бы легенда оказалась правдой? – спросил Дима. – Что бы ты сделал?

– Я? Ну… я бы спрятался подальше от брешей, реликтов и прочей ерунды и как следует оттянулся бы. Ловил бы момент, пока твоя Мать крушит мир.

– Если повезёт, у человечества пара тысяч лет в запасе, – заметил Дима. – Так что оттянуться успеешь. Если мы раньше сами себя не угробим в третьей мировой. Кстати, интересно, что будет с аватарой, если наш мир сам по себе умрёт до её пробуждения? Ядерный взрыв, пандемия, тектонический сдвиг – что угодно. Солнце превратится в красного гиганта и сожрёт Землю, люди погибнут, и не будет новых земных воплощений. Что тогда?

Никто Диме не ответил.

– Клэр, а ты? Что бы ты сделала, если бы наверняка знала о существовании Великой Матери?

– Не знаю. Постаралась бы её найти.

– Она бессмертна!

– Господи, Дима, я не сказала, что хочу убить Охотницу. Я бы просто поговорила с ней. Постаралась бы образумить. Она терпела столько веков. Пусть потерпит ещё чуть-чуть.

– Образумить? Ну-ну. Но я бы тоже не отказался её найти.

– Чтобы взять интервью? – усмехнулась Клэр.

– Почему бы и нет? Она же страдает. Значит, мечтает выговориться. А я готов послушать. Пусть расскажет об эпохе, в которой жила. И ей хорошо, и я соберу интересный материал.

– А твой друг? – неожиданно спросила Клэр. – Сын Шустова? Он бы как поступил?

– Тут я не сомневаюсь. Макс захотел бы поймать Охотницу и заточить в какой-нибудь самодельный кокон. Пусть сидит и не дёргается раньше времени. А уж когда Наиукулус, застряв на грани пробуждения, начнёт бесчинствовать, тогда Великую Мать можно и выпустить.

– Ты прав, – заметила Клэр.

– В чём?

– Шустов-младший мне бы понравился.

– Эй! – возмутился Дима. – Ещё не хватало! Его здесь нет! Он сейчас наслаждается жизнью. Лежит себе в тёплой кровати и тискает мою сестру, между прочим!

– Сомневаюсь, – ответила Клэр. – Если верить всему, что ты рассказывал о Максиме, он сейчас ищет тебя. И деньги, собранные на экспедицию, давно пустил на поисковые операции.

Дима в задумчивости замедлил шаг. Редко вспоминал об оставшихся в Большом мире друзьях и родственниках. Не хотел понапрасну тревожить себя сожалениями. Надо было послушаться Макса и ждать его в Маниле. Тогда всё сложилось бы иначе.

– Не отставай! – позвала Клэр.

Прежде не было и речи о том, чтобы форсировать Гиблую реку ночью, но барангайцы позаботились о подступах к Устричному лесу и оседлали реку узким мостиком. Француженка смело повела друзей вперёд. За мостиком продолжилась илистая топь, предвестник начинавшегося на востоке мангрового леса, но здесь барангайцы уложили гать из стволов пандануса, облегчив путь к зарослям ротанга. Гатью пользовались редко, собиратели предпочитали долгую обходную тропу через Малое плато, но строители по распоряжению Самоедова присматривали за ней; вскоре Дима, Клэр и Лоран без затруднений выбрались из смрада болотных миазмов. Приободрившись, быстрее зашагали по тропе, проложенной участниками первой разведывательной экспедиции. Дима теперь шёл вровень с Клэр. Торопливо переставлял трость, поглядывал под ноги, чтобы не угодить в яму и не запнуться о выступы скальных пород, и на ходу допрашивал француженку.

– О «Книге судьб» Майкл не упоминал?

– Ты уже спрашивал, – безучастно ответила Клэр. – Не упоминал.

– Он мог назвать её иначе, – настаивал Дима. – Чёрные медведи охраняли не только Великую Мать, но и какой-то артефакт, ведь так? У Охотницы был свой «портативный реликт»? Нечто такое, что ей передал Наиукулус? Артефакт, который поможет найти его или защитить себя? Артефакт, сумевший обрушить кальдеру в Восточном Саяне и на время спрятать четвёртую брешь?

– Не упоминал, – повторила Клэр.

– А что произойдёт, когда Великая Мать и последняя аватара войдут в брешь? Как именно окончится Современная эра?

– Дима, я тебе всё рассказала.

– Ладно-ладно, я понял.

По словам Майкла, после ухода последнего земного воплощения Наиукулуса мир начнёт разрушаться, однако его разрушение не произойдёт мгновенно. Не будет взрыва или глобального катаклизма. Планеты не начнут сталкиваться. Солнце не испепелит всё живое на Земле. Просто мир осиротеет, лишившись единственного божества. Бреши, разбросанные по галактике, станут расширяться, поглощать окружающее их пространство. Лунатик утверждал – и Дима сразу вспомнил соответствующие рисунки на его летописи, – что из брешей протянутся «щупальца чёрного плюща», подобного тому, из ветвей которого сплёлся кокон Великой Матери. Побороть или остановить чёрный плющ невозможно. Он – тень грядущего вымирания. Люди утратят контроль над восприятием. Заложенное в них семя Наиукулуса прорастёт, будто Наиукулус захочет одновременно воплотиться в каждом из созданных им разумных существ. Всё больше людей будут входить в бреши, испепеляясь в лучах вечного знания. Когда последний человек возвратится к прежде скрытому от него воспоминанию о первичной пустоте, он воскликнет что-нибудь лавкрафтовское, вроде: «Я узрел весь тот ужас, что содержит в себе вселенная, и теперь даже весенние небеса и цветы лета отныне и впредь будут для меня что яд. Но не думаю, что мне суждено прожить долго». Бреши сольются воедино, поглотят галактику целиком. Эра окончится.

Дима понимал, что чёрный плющ – метафора, и не воспринимал её буквально, однако рисовал себе ужасающие картины гигантского битумного монстра, обвивающего тентаклями горы и сокрушающего человеческие города.

– Бреши поглотят галактику, – произнёс вслух Дима. – А что дальше? Всё начнётся с начала? Ведь Майкл говорил о цикличности Эона творения. История повторится. Мы зародимся вновь, но не узнаем этого, пока опять не войдём в брешь? Будем жить, как персонажи, пойманные в сеть книги и проживающие бесконечные повторы одной и той же истории всякий раз, как читатель захочет пролистать её страницы?

– Не знаю, – коротко ответила Клэр.

– Наша вселенная заперта в единой вспышке создания и крушения. Она всегда будет зарождаться и всегда будет умирать, – Дима повторил слова Майкла. – Ничто не предопределено, но всё уже свершилось.

До спуска в бухту Спасения оставалось меньше двух километров. Дима и французы миновали Ниповый дол и теперь шли по местам, хорошо знакомым с первого месяца, проведённого на острове. Было непривычно вспоминать собственную пугливость и общий страх выживших пассажиров «Амок Лайта» перед тогда ещё не обследованным Креветочным хребтом.

– Получается, у нашей эпохи есть плюсы и минусы, – вновь заговорил Дима, не обращая внимания на молчаливость спутников. – С одной стороны, в людях обостряются воспоминания о первичной пустоте. Люди подвержены рефлексии, копаются в собственных мыслях. Спрятанное в нас зерно Наиукулуса зудит, не даёт покоя, нарывает, как заноза, впившаяся в нашу душу. Подобно Наиукулусу, мы играем в социальные игры, лишь бы забыть о странном предчувствии, сопровождающем нашу осознанную жизнь. Предчувствии собственного одиночества.

– Это плюс? – поинтересовалась Клэр.

– Скорее минус, – Дима пожал плечами. – Плюс в том, что у нас есть шанс соприкоснуться с другими эпохами. Как там говорил Майкл? Мы живём в исключительное время и можем стать свидетелями невероятных событий. Нам доступны пророчества таких вот лунатиков. И никто не помешает нам изучить реликты угасших эпох! Двадцать семь земных реликтов – совсем неплохо. Для начала хватит. Ведь их легко отыскать! Ну как – легко… Вычислить по аномалиям, которые их окружают. По проявлениям анклава. Как Шустов-старший по материалам из дела Альтенберга, сам того не понимая, вычислил примерное положение нашего Махалинг Бато. И ведь одному богу известно, каковы оставшиеся двадцать шесть истуканов: в чём проявляется их сила, какие эпохи они представляют! Феноменально!

– Сомнительный плюс, – отозвалась Клэр.

Лоран к Диминым словам не проявлял интереса. Его утомляли рассуждения о Наиукулусе. Вернувшись в Большой мир, он быстро позабудет услышанное. Истинное дитя Наиукулуса.

– Хотя бы такой плюс! – с грустью ответил Дима. – Ведь обидно получается. Мы попали во вселенский Диснейленд. Громадный дворец чудес. Но попали к закрытию. Его хозяин приготовился к переезду. Яркие вывески сняты и скручены, вендинговые автоматы с сахарной ватой обесточены, игровые автоматы упакованы. Нам остаётся приподнимать защитные чехлы и развлекать себя, представляя, с каким гулом работали сейчас выключенные аттракционы, с каким визгом крутились на них прежние посетители. К тому же нам доступен единственный этаж с двадцатью семью аттракционами. Пока не научимся подниматься на верхние этажи, то есть летать в соседние звёздные системы, о других аттракционах можно не задумываться. Обидно!

– Зато тихо, – заметила Клэр. – Гуляй себе в удовольствие по пустым помещениям. Никаких очередей, никаких билетов.

– По меркам эры, – продолжал Дима, – нам досталась скучная эпоха. Если верить Майклу, вся эра держится на единых законах, верных для каждой отдельной эпохи. Разнообразие обеспечивают реликты. Они формируют исключения из общих правил, даже становятся новыми правилами, искажают глобальные физические законы и… Что там ещё можно исказить? А наша эпоха подобна чистому листу. Законы работают без сбоев. Никаких исключений. Если не считать крохотных оазисов – реликтов и порождённых ими анклавов.

Помолчав, Дима подытожил:

– Нет, Клэр, плюс не сомнительный. Он единственный. И я бы с радостью им воспользовался. Отправился бы искать реликты, попробовал бы найти Мать, ведь она должна как-то себя проявить. Вопрос в том, как именно!

Клэр остановилась. Французам предстояло свернуть направо, к бухте Спасения, а Диму ждал дальнейший путь на север, через погружённый в ночное оцепенение остров.

– Я понимаю, насколько для тебя важна легенда о Наиукулусе, – промолвила Клэр. – Не сомневаюсь, ты напишешь по ней целую книгу. Или цикл книг. Но не забывай: ты находишься на необитаемом острове, и шансов на спасение у нас мало. Мы должны выбраться отсюда. Иначе кто прочтёт твою книгу?

– Резонно.

– А чтобы выбраться, мы обязаны построить «Второго Спасителя». И нам всем лучше сосредоточиться на лодке. Реликты, бреши, артефакты – прекрасно. Но лодка сейчас важнее.

– Согласен.

– И будь осторожен со своим ходоком.

– Буду.

Клэр на прощание кивнула, пропустила Лорана вправо и уже шагнула вслед за ним, когда Дима сказал:

– Знаешь, Майкл сравнил наше мироздание с блеснувшей зарницей и с промелькнувшей мыслью. А мне больше нравится сравнивать его с краткой дрёмой. Ведь сон соткан из наших мыслей и чувств. Мы видим людей, города, однако они не существуют сами по себе. Наше сознание порождает их из собственных отражений и теней.

– Грустная мысль, – мягко улыбнулась Клэр. – Мы всего лишь сон одинокого божества. Мимолётный сон, навеянный ему усталостью от бесконечно долгого пути.

Дима распрощался с французами и заторопился к Малому плато. Опасался, что опоздает и упустит возможность отследить выбранное ночным ходоком направление. Надеялся сегодня же удовлетворить любопытство и в дальнейшем не жертвовать драгоценные часы на нелепые игры. Клэр права: стоило воспользоваться обстоятельствами, складывавшимися на удивление удачно. Во-первых, никто не мешал Диме и французам днём открыто уходить из лагеря, а Самоедов мог бы запретить исследовательские вылазки из-за угрозы столкнуться с отступниками. Барангайцы сполна исследовали остров, почему бы не ограничиться краткими походами собирателей? Во-вторых, в долине Святого Томаса строители готовились перекинуть мост через Светлую реку – мост, способный выдержать паводки и надёжно связать северную и южную части долины. Неподалёку от Барангая лежали десятки обработанных бамбуковых стеблей; Клэр надеялась умыкнуть парочку-другую. Они пойдут на мачту и двуплечий балансир лодки. Пропаривать, сушить и коптить бамбуковые стебли самим – трудно, если вообще выполнимо без Эрнесто-младшего.

В-третьих, бухта Спасения временно осталась без надзора. Прежде её штурмовали паломники, и Клэр ни за что не удалось бы обустроить там верфь: для разоблачения хватило бы одного барангайца, заявившегося к могиле капитана Алистера и услышавшего в кустах настойчивый стук мачете. Однако страх перед отступниками сыграл на руку француженке. С той поры как Багвис и Габриэль вернулись из Пивного леса с синяками, а тайник с боло оказался вскрыт и разграблен, Михаил Аркадьевич запретил паломничество в бухту Спасения. Испугался за безопасность барангайцев. Чтобы наверняка отвадить их от опасной прогулки, Самоедов распорядился выкопать останки Алистера и торжественно сжечь. Даже выступил на кремации с долгой речью – заверил всех, что огонь высвободил капитана и позволил ему слиться с Махалинг Бато, готовым радушно принять своего почитателя. Вообще-то капитан «Амок Лайта» и знать не знал истукана, но барангайцев это не смутило. Они признали решение Михаила Аркадьевича верным. Более того, кремация не охладила их суеверный пыл, а лишь разнообразила его.

Пламя, поглотившее останки капитана – возиться с ними пришлось бедняжке Кларисе, – барангайцы сочли священным. Сохранили неутихшие угли от погребального костра, перенесли их в пещеру Махалинг Бато и поместили на вечное хранение в миниатюрную кирпичную печку, собранную Эрнесто-младшим в одной из келий. Заботиться о пламени надлежало привратникам: подкармливать его, задабривать подношениями и вычищать от драгоценной золы. Следом повелось пренебрегать любым другим огнём. Собиратели по-прежнему носили огневые пилы, однако предпочитали брать с собой глиняные горшочки, в которых среди гнилушек и старых углей хранились красные угли священного огня – от него барангайцы разводили костры в лагере и в рабочих заимках за пределами долины Святого Томаса. К счастью, огневые пилы никто не запретил, и Дима с Лораном частенько пользовались ими в пути.

Капитан Алистер, едва ли помышлявший о подобной участи, стал мучеником. Барангайцы заставляли Габриэля и Багвиса вспоминать, каким Алистер Дюлай Самортин был при жизни, чем интересовался. Выхватывали отдельные упоминания его благородства и превращали их в поучительные истории; они постепенно шлифовались, обрастали подробностями и становились почти невероятными. Габриэль и Багвис не противились подобным искажениям. Наоборот, проникшись ими, признавали их исключительную правдивость. В итоге пса Стинки капитан спасал от рук бандитов, второго палубного кадета защищал, как сына, а в трюме давал приют бездомным филиппинцам и прятал тех, кому угрожала опасность.

Дима слышал рассуждения о том, что жизнь на острове – испытание, ниспосланное выжившим пассажирам «Амок Лайта». Если они его выдержат, пред ними распахнутся «двери». Барангайцы расходились в предположениях, куда именно ведут придуманные ими двери: обратно в Большой мир, в мир вечного сна и блаженства, в первичную пустоту Наиукулуса. Но в одном они сходились – на пороге стоит Истукан. Махалинг Бато пропустит избранных, а негодяев, вроде отступников Тёрнера, превратит в сумрачное эхо и оставит блуждать по Креветочному хребту до конца времён. Барангайцы говорили, что истукан их спас, выудил из моря и поселил в обители, неведомой Большому миру. Островитянам в свою очередь надлежало заботиться об истукане и всячески выражать ему благодарность. Напрямую говорить с Махалинг Бато они не были способны. Им на выручку пришёл Майкл. Обратившись к истукану и открывшись его тайнам, он пожертвовал разумом, но сохранил его отголоски, чтобы связно передавать мысли и заветы каменного исполина. Майкла объявили посредником между барангайцами и Махалинг Бато. На его счет даже записали излечение Талы. Мол, Майкл попросил истукана избавить несчастную филиппинку от смертельной хвори.

Раньше Дима забавлялся культом Махалинг Бато, старательно конспектировал этапы его становления и признавал культ развлечением, вроде театральных откровений лунатика. Когда же барангайцы растащили кости кремированного капитана Алистера, Дима признал, что игра вышла за допустимые границы. Барангайцы уверовали, что мощи первого островного мученика помогут донести мольбы до Махалинг Бато, как это делали расставленные по Креветочному хребту идолы. Эрнесто-младший и Маурисио торжественно закопали череп капитана посреди лагеря. Дима не видел жуткой церемонии, но наслушался Лорана, кажется, впервые по-настоящему напуганного суевериями окружавших его людей. Позвонки капитана разошлись по рукам, стали талисманами. Или амулетами. Или оберегами. Или всем сразу. Из-за них барангайцы чуть не подрались. Удовлетворились тем, что хотя бы один позвонок достался каждой из жилых хижин. Клэр раздобыла позвонок и для их с Димой и Лораном хижины. Сказала, что лучше не выделяться. Прочие кости капитана барангайцы закопали под туфовыми идолами. Дима, посмеиваясь, сравнил идолов со стационарными телефонами, а позвонки капитана Алистера – с мобильными, значительно облегчившими связь с Махалинг Бато.

Как бы там ни было, паломники оставили бухту Спасения в покое, и Клэр не слишком таилась, обустраивая верфь, свободно навещала её хоть днём, хоть ночью. Однако не было гарантии, что со временем барангайцы не захотят, например, разместить на месте захоронения новый идол – ближайшие два идола располагались довольно далеко, возле Устричного леса и в Манговом саду. Да, Клэр верно подметила. Нужно пользоваться моментом. Дима пообещал себе, что после сегодняшней ночи забудет ходока вне зависимости от того, куда тот пойдёт и явится ли вообще. Пусть другие с ним разбираются. Дима сосредоточится на лодке. Да и глупо пренебрегать шансом побыть с Клэр наедине. Лоран не в счёт. Он им не мешал.

После ожесточившегося противостояния с отступниками барангайцы позабыли беглого филиппинца. Мануэль давно не попадался им на глаза, и его образ утратил прежнюю демоничность. Им перестали запугивать даже доверчивую Малайю. Если барангайцы и вспоминали Мануэля, то больше шутили о нём или рассуждали о его возможной смерти. Однако Дима беглого филиппинца, как и спрятанных в его бумажнике фотографий, не забыл. Шёл осторожно, поглядывая по сторонам. Давно подумывал разыскать его и допросить, но предпочёл бы сделать это при дневном свете и в компании с Лораном и Клэр. Ну или хотя бы с Ритой.

Дима наконец пробрался к месту, где видел ночного ходока в последний раз, и затаился. Долго не мог пристроить болевшую после длительного перехода ногу. Боролся с подступавшей сонливостью. Не хватало уснуть на Малом плато! Тут сказками про горящие биолюминесцентным огнём бухточки не отделаешься. Дима с ужасом представил собственную растерянность перед вопросами барангайцев. Взялся наскоро обезопасить себя вменяемой легендой, но ничего толкового не придумал. В голову лезла ерунда вроде пробудившегося в нём сомнамбулизма или ссоры с Клэр, заставившей его, твёрдого и независимого, в слезах бежать из лагеря.

– Да, бежал так быстро, что Багвис не заметил меня на сторожевой вышке. Как говорил Барри Аллен: «Сила Скорости – величайший дар человечеству, когда попадёт в нужные руки». Точнее, ноги.

Одно дело – прятаться возле святилища, одержимостью которым можно оправдать любую странность, другое дело – таиться у тропинки к Призрачной долине. Диме стало не по себе. Он постарался занять предельно неудобную позу. Главное, не позволить себе уснуть. Иначе придётся выдать ночного ходока, кем бы он ни был. Это позволит Диме избежать наказания. «Почему не сказал раньше?» – «Хотел всё выяснить и тогда уже разоблачить предателя!» Хороший вариант, если забыть, что таким разоблачением Дима подставит под удар ни в чём не повинного человека, например Кэй или Талу, по ночам отправлявшихся проведать Диану, или… Ночной ходок. Дима его увидел.

Очерченная лунным светом, тёмная фигура спускалась по кулуару, выводившему с Обзорного плато на Малое. Дважды фигура останавливалась и оборачивалась, словно подозревая слежку, поправляла отягощавший её свёрток, затем шла дальше.

Дима не смел пошевелиться. Молил небо не заслонять луну набежавшими после полуночи облаками. Мысленно обратился к Махалинг Бато, взывая к его власти, – пообещал сделать богатые подношения, если дальнейший путь ночного ходока будет так же хорошо освещён. Устыдившись подобного обращения, наказал себе никогда не рассказывать о нём Клэр, а следом повторил его с неизменным пылом.

Ночной ходок изредка терялся в тени. Продолжал уверенно идти по Малому плато и никак не отклонялся в сторону, которая определила бы его дальнейшее направление. На север – к Призрачной долине. На юг – к спуску в Манговый сад. Нет, он шёл ровно посередине. Приблизился к Саду тарамбуло, вновь обернулся и проскользнул в заросли. Дима в отчаянии стиснул кулаки. Не знал, как поступить. С занятого им места не увидеть, куда ночной ходок двинется дальше. Да и зачем он выбрал до нелепости трудный путь? Продираться через кусты – удовольствие сомнительное. Или заподозрил слежку? Или пришёл полакомиться волосатым виноградом? Кто в своём уме рискнёт выбраться из лагеря ради тарамбуло?! Его и в Барангае предостаточно. И Багвиса тарамбуло не подкупить.

Мысли шумели, мешали сосредоточиться. Дима понимал: минутное промедление будет стоить успеха всей ночной операции. В итоге вышел за ходоком. Подозревал, что поступает оплошно. Ничего другого придумать не сумел. Приблизился к кустам. Спрятал трость под мышку, чтобы ненароком не задеть цепкие ветки. Стараясь не шуметь, протиснулся вперёд. Сделал ещё несколько шагов, прежде чем уловил странный запах. Будто кто-то жарил бананы. Впереди располагалась крохотная заимка, обустроенная собирателями тарамбуло. Прикрытая навесом из пальмовых листьев, в ночи она была неразличима, однако Дима хорошо знал её расположение и решил подойти поближе.

Темнота вокруг сгустилась. Кроны деревьев спрятали освещённое луной небо. Земля под ногами почернела. Выступы корней и ямы сгладились. Дима шёл с предельной осторожностью. Затем различил впереди игру желтоватых всполохов. Там горел костёр. В заимке прятались люди. Дима услышал их голоса. Два голоса. Может, больше. Но кто и зачем вдруг устроил ночной пикник на Малом плато?!

Дима приблизился к насыпи, ограждавшей естественное углубление в земле, где и была оборудована заимка. Опустился на колени, подполз поближе. Хотел выглянуть, но тут сильная рука схватила его за шиворот.

Дима не успел ни вскрикнуть, ни отмахнуться.

Его рывком подняли на ноги и пихнули в спину. Выронив трость, Дима кубарем полетел через острые камни. Вывалился прямиком в освещённую костром заимку. Поражённый страхом, замер. И с удивлением уставился на искажённое зловещей улыбкой лицо Тёрнера.