Папа иногда спрашивал барангайцев, чего им не хватает из прежней жизни. С каждым разом ответы становились менее уверенными. Даже Маурисио и Кэй, вспоминая двух дочек, выглядели растерянными, будто сомневались, что у них вообще были дети. О радостях и тревогах островной жизни говорить было проще. Лишь страх не позволял барангайцам полностью отречься от Большого мира, но Рита чувствовала: пройдёт несколько сезонов, и они усомнятся в его существовании.

Лязг трамваев в тупике за «Байкал-Ареной». Суета между тесными рядами Центрального рынка и запах китайской резины в ещё более тесных проходах рынка Чекотова. Свадебные гуляния под памятником Похабову и невеста с женихом, цепляющие очередной замочек к дешёвенькой изгороди Нижней набережной. Запах гриля и попкорна на третьем этаже «Комсомолла» и холодные вечера после позднего сеанса на пустынной Верхней набережной. Пешеходы, торопящиеся перейти улицу Ленина по зебре у фонтана… Разве всё это стоило того, чтобы отречься от обретённого покоя на острове? Рита не знала, к чему возвращаться. Порой вспоминала упущенные курсы при университете. Из дымки забвения выплывали средние проходные баллы, список вступительных испытаний и заманчивые дисциплины обещанного образования, вроде «этнологии» или «основ туризма», – на них держалась Ритина жизнь, теперь же они казались обманкой, ловким трюком, уводившим взгляд от чего-то действительно важного. Или не обманка, а единственное доступное прикрытие внутренней пустоты?

Поначалу Рите не удавалось сосредоточиться на прошлой жизни, а теперь от неё ускользали и события настоящего. Даже переполох последних дней её почти не затронул. Барангайцы шумели, торопились выполнить поручения папы, а Рита наблюдала за ними будто издалека. Разделявшее их пространство становилось бездонным. Сказались погружения в глубь островного мира. Стоило посмотреть на пальму, и она уменьшалась: сокращала кольца могучего ствола, ужимала гирлянды соцветий и огрубевшие листовые влагалища, втягивала тонкие корни, рассыпанные возле основания копной ломких волос. Опахала листьев теряли размах, плоды рассасывались. Пальма молодела, становилась совсем юной, пока не превращалась в проросший кокосовый орех. Он лежал на месте, где только что стояла взрослая пальма, отчасти присыпанный песком и белеющий, как кость или окатанная морем деревяшка. Из ореха выглядывала завязь гофрированных листочков, тянущихся к солнцу и чуть покачивающихся на ветру. Рита склонялась над ними. Касалась их и удивлялась тому, что нежные с виду листья на ощупь оказывались плотными и грубыми – готовыми бороться за жизнь. Рита выкапывала орех, переносила его в сторону. Садилась рядом и позволяла ему ускорить рост. Проходили краткие мгновения, и пальма вытягивалась до прежней высоты, накрывала Риту полосами теней, – вырастала на десяток шагов в стороне от прежнего места.

Рита переставляла деревья и кусты без видимого для них урона. Иногда перестраивала подводный лабиринт Тихой бухты, в прошлом забрасывая камни и глядя, как они в будущем обрастают раковинами и полипами, а иные камни откатывала в сторону, расчищая песчаную отмель на месте бывшего рифа. Рита забавлялась, удивляя старика Баньягу неожиданными переменами на гряде Йонаса, однако не позволяла себе усердствовать, не хотела никого пугать. И только доплыв до ближайшего из Барьерных островов, куда барангайцы почти не выбирались, давала волю фантазии – меняла облик островка: выращивала на нём пальмовые рощи, пробивала в его скалах расселины, заостряла прибрежные глыбы. Рита задумывалась о пределах своих возможностей и продолжала экспериментировать. Неудивительно, что недавние события и ежедневные обращения папы на вечернем собрании звучали для неё едва различимыми отголосками малоинтересной жизни. Между тем в Барангае действительно творилось неладное.

Маурисио отыскал тайный проход в Призрачную долину. Воодушевлённый успехом, филиппинец пренебрёг папиным запретом приближаться к становищу Тёрнера, захотел получше разглядеть быт отступников. В Барангай он вернулся с тревожными новостями. Обустройство каменного грота, сигнальная мачта с баннером, множество сигнальных костровищ, взаимные пререкания отступников и собранная ими громадина многослойного плота, который не удалось бы спустить на воду и двум десяткам мужчин, – всё это показалось малоинтересным в сравнении с главным открытием Маурисио: люди Тёрнера вооружены ножами-боло! Пользовались ими так же охотно, как барангайцы, и так же успешно скрывали их наличие от вражеского лагеря.

Папа, Габриэль и остальные пришли в ужас. Не понимали, где американец раздобыл мачете, а затем отправили Багвиса проведать тайник на южном склоне Малого плато. Багвис нашёл тайник разорённым. Должно быть, отступники проследили за барангайцами, когда те гурьбой заявились рассматривать содержимое деревянного ящика.

– Тёрнер нас ограбил! – заявил папа.

Барангайцы общим гулом потребовали восстановить справедливость, но вскоре признали, что сделать это трудно. Папа ввёл военное положение. Побоялся, что американец совершит набег на Барангай, и разрешил своим людям носить мачете за пределами лагеря, затем усилил ночной караул на тропе, ведшей с Обзорного плато в долину Святого Томаса. Следующим шагом стало прекращение меновой торговли с отступниками и отказ от утомительных вахт на Ветреном мысе.

– Мы на острове девять месяцев, не меньше! – с гневом сказал папа. – За это время не видели ни одного судна. Ни одного! Альварес может сколько угодно трепаться про «оживлённую судоходную магистраль». Мы здесь одни! На обочине цивилизованного мира. Но мы живы. И будем сражаться!

– А если нас предали? – неожиданно спросила Кэй. – Если кто-то разболтал отступникам о нашем тайнике?

Барангайцы испуганно переглянулись. Папа поторопился их успокоить.

– Исключено. Я доверяю каждому из вас. Все, кто мог предать, давно предали и сейчас прячутся в Призрачной долине.

С того дня барангайцы каждый вечер, разбившись на группки в своих хижинах, шептались о необходимости защищать друг друга, о желании отвоевать наивно доверенные Тёрнеру участки острова, ведь отказ от торговли обещал слишком уж значительные ограничения в поставках провизии. На обоих Домашних отрогах барангайцы возвели сигнальные мачты, подобные той, что сконструировал Тёрнер, однако призванные не обращаться к пустыне синеющего моря, а созывать людей в случае тревоги. Мачта представляла собой неподвижное основание из скрещённых бамбуковых столбов и закреплённого между ними подвижного бамбукового рычага с охапкой хвороста на одном конце и каменным противовесом на другом. Заметив приближение отступников, караульные должны были поджечь хворост и сорвать ротанговый ремень – рычаг под тяжестью противовеса устремится вверх, и мачта превратится в горящий факел. Барангайцы увидят его даже от южных отрогов Креветочного хребта и вернутся в лагерь обходными тропами, проторить которые папа догадался задолго до того, как в них появилась необходимость.

Лагерь кипел. Удары боло, скрежет камней не прекращались. Костры строителей не угасали. Крики рыбаков, перебиравших сети и вытряхивавших улов за надёжные стенки садка, разговоры на кухне, где повара торопились сделать запасы на случай, если придётся пережидать осаду, не стихали. Даже юная Малайя бегала по склонам, подыскивая укромное местечко для музея, – опасалась, что отступники опустошат его, не дай бог прорвавшись в лагерь.

Переполох в Барангае не занимал Риту. Её больше интересовала Священная роща, где на днях зацвела палаванская вишня.

Рита навещала заброшенное кладбище памяти и любовалась россыпью розовых, жёлтых и красных бутонов. Как пёстрые бабочки, прильнувшие к нектару, они тесно сидели на тонких ветвях, однако, легковесные, не заставляли их клониться, и деревья стояли приосанившись. Крохотные листочки палаванской вишни зеленели и на просвет оказывались почти прозрачными, покрывали землю ажурным переплетением нежной тени. В кронах мелькали непоседливые серые веерохвостки с белой грудкой и будто взъерошенной макушкой. Они задорно вертелись, выставляя солнцу то любопытную головку, то веер распушённого хвоста, и тоненько чирикали – как воробьи, но звонче. Суетливо чистили перья, перескакивали на соседнюю ветку и, прижав крылья, вытягивали шею, затем вновь принимались чирикать. Рита слушала их ясные голоса и неторопливо шла по аллеям Священной рощи, наблюдала, как тени струятся по её рукам, забавляла себя тем, что пускала время вспять для одного дерева, для отдельной купы, для всей рощи целиком. Видела, как окружающая растительность пульсирует в непрекращающемся ритме увядания и расцветания, и впервые различала диковинную, не похожую ни на одну другую мелодию этой пульсации. Приноравливаясь, Рита замедляла и ускоряла течение времени, пока не выбрала темп, в котором мелодия проявилась наиболее выразительно, а составлявшие её звуки не сложились в отчётливый напев: «Наиукулус».

– Наи-уку-лус-с, – протянула Рита, окончив напев протяжной «с», подобной шуму затерявшегося в скалах ветра.

Рита продолжала гулять по Священной роще даже в сновидениях. Бутоны распускались и усыхали, ветви напитывались древесным соком и грубели, зелёные листья сменялись жёлтыми и опадали. Рита чувствовала, что способна разглядеть за этой очерёдностью нечто важное, некий знак, объясняющий появление людей на острове. Упускала его и бросалась искать вновь, в бесчисленный раз проматывая перед собой последовательность жизни и смерти, причинноследственные цепочки развития и упадка живой материи.

Как бы долго Рита ни ходила по аллеям палаванских вишен, ограда темнеющих фикусов оставалась для неё суровой преградой. Приближаться к Вратам и видеть Махалинг Бато она не хотела. Между тем барангайцы, словно сговорившись, затягивали Риту в суету своих неурядиц. Мама поначалу хвалилась обретённой стройностью, а теперь сетовала на её непропорциональность. Переживала, что при худых плечах и подтянутом животе у неё остаётся полноватой внутренняя сторона бёдер, а под животом образовались неприятные пустые складочки. Она пробовала натирать кожу кокосовыми сливками и сетовала, что не может попросить о помощи массажистку Аналин, ушедшую с отступниками.

– Хорошо хоть запоры прекратились! А то ведь полгода мучилась…

Мама жаловалась на мелкие шрамы, ставшие заметными на загоревших ногах. С тоской поглядывала на разгорячённый песок и неуверенно шептала, что скучает по иркутской зиме. Вспоминала молочное январское небо, прыгающих по веткам снегирей и пушистый снег, неторопливо покрывавший дачное крыльцо.

– Как хорошо… Встаёшь рано, идёшь по заснеженной опушке, и все следы – твои. И тропка одна – та, что ты оставляешь. И никого вокруг. А когда выглядывает солнце, от домов и заборов поднимается пар. Я возвращаюсь с прогулки. На кухне Миша топит печку. Ты возишься с посудой. Мы готовимся пить чай с зефиром из прошлогодней антоновки и болтаем о всякой ерунде. Накануне было тепло, а ночью прихватил мороз, и деревья покрыты ожеледью. Задувает ветер, по лесу тут и там слышится ледяная осыпь, и в окно видно, как вдруг выпрямляется молоденькая ёлочка, сбросившая тяжесть ледяного нароста…

Рита слушала маму, а сама наблюдала, как за её спиной ветвится и простирается вширь ажурная вязь лианоподобных зарослей гого.

Кэй приходила обсудить поляну дикоросов, спрятанную среди базальтовых валунов Висельного гребня и потому труднодоступную. Барангайцы часто советовались с Ритой, выискивая возможность срезать путь или найти безопасный обход. Малайя просила помочь ей в поиске новых экспонатов, старик Баньяга интересовался Барьерными островами, Маурисио спрашивал о гнёздах стрижейсаланганов на Чаячьем моле, Клариса волновалась за почтовую птицу, после недавней размолвки с отступниками надолго осевшую в их становище. Рита часто не могла подобрать слов в ответ и лишь блаженно улыбалась.

На днях к ней обратился Дима, прежде считавший её слишком юной для серьёзных разговоров, хотя и был старше на жалкие четыре года – сомнительная разница для Большого мира и ничтожное отличие здесь, на острове. Дима рассказал Рите о ночном ходоке. Укрытый мраком, кто-то из барангайцев тишком выбирался из лагеря и крался в сторону Обзорного плато. Папа запретил покидать Барангай после заката, не отпускал даже тех, кто рвался в обитель Махалинг Бато. Ночного ходока запрет не останавливал. Дима пробовал идти за ним, но быстро терял след.

– Думаешь, это о́н указал Тёрнеру на папин тайник? – спросила Рита.

– Сложно сказать. Я замечал его трижды. И каждый раз у него в руках что-то было. Свёрток или… не знаю.

– Подношения истукану?

– Может быть, – согласился Дима. – Но хочется знать наверняка.

Рита пообещала Диме при случае сыграть роль сыщика и выяснить, где втайне от других гуляет его ночной ходок, но понимала, что едва ли выполнит обещание. Ночью Рита и сама сбегала из лагеря: бродила по Домашним отрогам, спала в глубине расселин и в кронах деревьев, позволяла раннему приливу ласкать её тело и открывалась безмолвной заре. На рассвете падала в мирные воды Тихой бухты и могла подолгу лежать на спине с закрытыми глазами. Мысленно опускалась на дно и там следила за скользящим между водорослями кольчатым плоскохвостом. Красивая змейка высматривала добычу, красуясь красными, синими и жёлтыми полосками худенького тельца. Цвета казались смазанными, будто узор на выцветшей полосатой водолазке. Отпустив плоскохвоста, Рита замирала над миниатюрным лесом из подвижных щупалец актинии. В лесу, похожем на скопление гибких неоновых трубочек, непременно жила семья крохотных рыбок-Немо; они деловито выглядывали наружу и провожали взглядом проплывающих поблизости чужаков. Рита лежала далеко отсюда, на поверхности моря, но знала: стоит ей протянуть руку, и на ощупь щупальца актинии окажутся до смешного неприятными, цеплючими и плотными, как резиновые жгуты. Поёжившись от предугаданного чувства, она устремлялась дальше, терялась в многообразии подводной жизни. Плыла вслед за изящной рыбой-бабочкой, останавливалась полюбоваться насупившейся камень-рыбой. Смеясь, бросалась за тяжёлыми рыбами с рыхловатым пузом, за плоскими и раздутыми рыбами, за пышными, как праздничная эгретка, и тонкими, как хворостинка, с приделанными по бокам крылышками-плавниками.

Папа волновался, если дочь подолгу пропадала вдали от лагеря, ведь рыбаки рассказывали ему, что Рита полюбила дремать на волнах. Однако ночью помешать ей никто не мог, и она смело выбиралась из хижины Самоедовых – одной из шести жилых хижин Барангая. Папа её исчезновений не замечал, потому что допоздна задерживался в обеденной хижине, где они с Габриэлем и Багвисом обсуждали грядущие перемены в лагере. Мама единственная спала без тревог и пробуждений. Хотя её покой едва ли оправдывал привычку вечером выпивать скорлупку перебродившего кокосового сока. Долгое пребывание на острове погубит маму. Какой бы крепкой и деятельной она ни представлялась барангайцам, Рита знала, что ей тяжело. И надежда спасти родителей заставила Риту поддаться уговорам Клэр – взяться за самодельный парус.

Папа давно просил её заготовить побольше отрезов рыбьей кожи или хотя бы обучить Мэри Джой непривычному для филиппинцев ремеслу. Рита выполняла его просьбу нехотя, откладывала начатые заготовки, за лунный цикл не сшила ни одной накидки, а сейчас вернулась к ним и обнаружила, что кропотливая работа помогает сосредоточиться, ненадолго вынырнуть из песен оживавшего под её взглядом острова. В этнолагере от Хабаровского краевого музея шить паруса Рите не довелось, всё ограничилось мелкими сувенирами, вроде брелка или чехла для смартфона, но выпускным заданием стал фартук из рыбьей кожи, и Рита не сомневалась, что справится и с настоящим полотнищем. Главное, в точности следовать заученным правилам, заодно возвращая контроль над обыденной последовательностью событий.

Деревянным ножом, выструганным из куска палаванской древесины, Рита среза́ла с рыбьей кожи филе, соскабливала остатки жира. Орудовать папиным ножом было бы проще, но сталь могла повредить кожу, а деревянное лезвие не оставляло даже крошечных порезов. Папин нож шёл в дело, когда Рите требовалось снять чешуйки – каждую в отдельности, следя за сохранностью лунок и не забывая, как наставляли в этнолагере, с боков выдёргивать чешуйки по диагонали, от брюшка к спине. Очистив кожу, Рита растягивала её на ротанговой рамке и вывешивала в мамином хладнике сушиться.

Через несколько дней Рита снимала с рамок загрубевшие шкурки и, придавив камнями, выкладывала их на просушку под солнцем и ветром. Затем удаляла спинные плавники и, позвав на помощь Диму или Лорана, приступала к наиболее утомительной части работы. Вместе они мяли жёсткие шуршащие заготовки на деревянных мялках, собранных Эрнесто-младшим. Мялка представляла собой узкое корытце – в нём скрученные шкурки придавливались зазубренным рычагом. Рычаг крепился на конце корытца деревянными шарнирами и свободно входил в его полость. Мять заготовки приходилось долго, периодически меняя их скрутку, иногда подсыпая в них мелкие гнилушки и промывая зольной водой, чтобы извести остатки жира. Постепенно рыбьи шкурки, после первой сушки напоминавшие плотный картон, становились мягкими, податливыми, превращались в подобие тонкой замши, но в то же время делались прочными: если сшить из них сумку, она выдержит немалый вес, а если сшить парус, он не порвётся даже под порывами штормового ветра.

Рите требовалось подготовить не меньше ста шкурок, прежде чем взяться за их кройку, сварить дюжину брусков рыбьего клея и нарезать десятки метров нитей. Каждая нить изготавливалась из обработанных шкурок, предварительно замоченных в рыбном бульоне и порезанных на лапшу. Лапшу следовало растянуть, после чего хорошенько просушить – получались тонкие округлые волокна, которыми Рита собиралась сшить разрозненные лоскуты рыбьей кожи в единое полотно.

Работы было предостаточно. Барангайцы помогали Рите, радуясь, что она обрела покой в ремесленном занятии, и количество заготовок увеличивалось. Клэр запретила говорить кому-либо о задуманном побеге. Рита предупредила, что не станет обманывать родителей, однако они не тревожили её расспросами. Мама только успевала подзывать дочь, выдавая ей очередную порцию пойманных рыбин и поджидая, когда сможет заняться высвобожденным от шкурок филе.

Рите нравилось подолгу сидеть с Димой и Лораном, слушать их весёлую болтовню; прежде они редко общались вдвоём, ждали посредничества Клэр, но сейчас по-своему сдружились. Иногда к ним присоединялись Маюми и Мэри Джой, быстро освоившие выделку рыбьей кожи. Француз ластился к Маюми, и Рита с улыбкой наблюдала за их взаимной нежностью. Слушала, как Дима рассуждает о противостоянии двух лагерей, как сетует на его будничность и обещает в своей книге добавить кровавые стычки, а под конец устроить полномасштабную баталию, вроде той, что в «Сыне племени навахов» описал Шульц. Выяснив, что Шульца никто не читал, Дима с задором пересказывал сюжеты его книг. Рита слушала, как в ответ шутит Лоран, отвечала на вопросы Мэри Джой и улыбалась довольной Маюми, но сама ускользала от них. Утомительная работа и монотонный стук деревянных мялок не могли спрятать от острова, продолжавшего нашёптывать свою историю. Стоило бросить неосторожный взгляд – и под ним открывалась бездна, мгновенно утягивавшая Риту. Чем дольше было воздержание, тем более глубоким оказывалось новое проникновение. Рита испугалась, что однажды заплутает в видениях и не отыщет дороги назад, к лагерю, к родителям. Она ныряла на тысячи, десятки тысяч лет назад. Просматривала зарождение и развитие острова мгновенными скачками, в быстрой перемотке, в обратной перемотке – в любой последовательности. Настойчиво искала что-то в наслаивавшихся одна на другую картинках и не понимала, что именно притягивает её внимание.

Рита оказывалась на морском дне и видела сумрачную громадину безымянного хребта. Его сотрясали землетрясения. Из разломов вырывались потоки лавы, обращавшие воду в мутную взвесь и воздвигавшие новорождённые глыбы будущего острова. Глыбы сокрушались и вновь увеличивались, обрастали изменчивыми отрогами, каждому из которых предстояло закрепиться могучим контрфорсом. Вулканическая вершина дышала, на вдохе затягивая тонны солёной воды, а на выдохе выбрасывая лаву и поднимаясь всё ближе к морской поверхности. Недра стонали в зиждительных потугах, вздымали подводные тучи шарового шлака. Хребет освещался муаровыми вспышками, неистово рокотал и наконец выпростался наружу обгоревшим уродцем – взметнул к небу первые пики дымящихся скал. Их вулканические склоны торжественно накрыла светозарная россыпь морских брызг, и землетрясения прекратились.

Рита увидела долгие столетия тишины на острове, остывавшем от агонии собственного рождения. Увидела, как пассаты и ливни разгоняют клубы ядовитых испарений, а следом заметила случайного странника – молодую птицу, потерявшую направление в изменчивых ветрах. Отчаявшись, она клекотала в небе, пока не подметила прежде никому не известный клочок суши и не опустилась на гребень пустынного хребта. За первым странником появились другие. Они приучились строить на острове сезонные колонии; охотились в море, кормили крикливых птенцов, а в благодарность за приют удобряли камни свежим гуано и своими трупиками. С помётом на остров угодили крупные семена, размягчённые в желудке и готовые к немедленному пробуждению. Более лёгкие семена принесло муссонами. Рита наблюдала, как они прорастают и гибнут, как им на смену прилетают новые. Наблюдала, как растения белыми ниточками корней цепляются за выщерблины в базальте, умудряясь присосаться к тончайшей прослойке питательной смеси, как их безжалостно срывает ветром, подмывает дождями. Прошли века, прежде чем самая стойкая из трав прижилась на острове и покрыла его разрозненными лужайками. Миновали тысячелетия, и растительности стало больше.

Прибой подтачивал береговые кручи. Расступившись, они открывали безмятежные бухты, а перетёртые камни и коралловые обломки покрывали их кромку светлым песком. Рита с улыбкой следила, как к острову прибивает кокосовые орехи, упавшие в море за сотни миль отсюда и не меньше двух месяцев кочевавшие по волнам. Из них проклёвывались знакомые ростки нежных с виду и плотных на ощупь гофрированных листьев. В ловушку юных бухт затягивало плавучие мирки из ветвистых выворотней, перевязанных лианами и другими вьющимися растениями. Корни погибших деревьев приносили дёрн и спрятавшихся в нём жуков, мышей-полёвок. Они перебирались на сушу и радовались, не встретив соперников или кустов, обученных защищать свои ветви ядом, однако, как правило, погибали, не находя также и привычной пищи.

Разнотравные луга расцветали, а скудные урочища наполнялись зарослями топких малярийных лесов. На остров, занесённые непогодой, высаживались крупные хищники. Они пробавлялись мышами, успевали принести слабое потомство, но исчезали, так и не справившись с чуждым для них окружением. По хребту, отдалённо напоминавшему современный Креветочный хребет, и его отрогам, ещё меньше похожим на современные, разбредались оседлые птицы. Они меняли окрас, размеры, а потом вымирали в годы наиболее суровых тайфунов. Коловращение жизни не прекращалось. Появление выживших пассажиров «Амок Лайта» стало очередным этапом в судьбе острова. Они нашли приют на его берегах, занесли сюда семена своих культур, верований и тревог.

Рита заглядывала в глубь веков и возвращалась в реальность, пока не уловила главное – то, что прежде ускользало от её внимания. Истукан. Махалинг Бато. Реликт древней эпохи. Он всегда был рядом. Непоколебимый и неизменный. Испугавшись его постоянства, Рита нырнула глубже обычного. Остров исчез. Исполинский изгиб морского хребта изменился, а образовавший его разлом циклопических плит схлопнулся. Плиты вознеслись к небу необозримыми просторами суши, по ним прошла зыбь рубленых гор, рассыпались ледовые обвалы, прогремели гло́тки гигантских шерстистых и пластинчатых животных. Сотрясаемые, плиты вновь ушли на дно, не морское – океаническое. Рита летела сквозь время. Изредка замирала, чтобы оглянуться, и всякий раз видела подле себя Махалинг Бато, чьё происхождение уводило в необозримую бездну. Рита больше не погружалась, не парила. Она падала, и ничто не могло прервать её падения.

Рита угодила в западню. Как глупый кролик, ринулась в силки, почуяв сладкую приваду, а теперь без толку кричала, плакала. Рвалась из себя, будто могла отбросить тело и уцелеть хотя бы слабым отголоском своего сознания, жалким эхом. Картины пролетавшего мира смешались в единый радужный поток. Не было ни скал, ни моря, ни солнца. Но истукан оставался различимым. Он принадлежал настолько неисчерпаемой древности, что его не тревожило даже мельтешение тысячи веков. И чем дольше Рита всматривалась в его слепые глаза, тем более отчётливо слышала напев, исходивший из его громадного рта.

– Наи-уку-лус-с. Наи-уку-лус-с. Наи-уку-лус-с.

Истукан приближался. Нависал над Ритой, заслоняя прочий мир и готовясь её пожрать. Рита пробовала ускользнуть от Махалинг Бато, а потом правую руку обожгло огнём. Жар скользнул по телу, отдавшись острой болью в затылке. Рита очнулась. Увидела, что стоит среди цветущих вишен Палаванской рощи. За руку её держал Адриан – отступник Тёрнера, второй механик с парома, прежде задорный и улыбчивый, а теперь одичавший и обозлившийся. Голова кружилась. Мир вокруг успокоился, застыл, но перед глазами продолжали нестись отблески недавних видений. Рита пошатнулась. Подалась вперёд, чувствуя, как рот заполнился липкой слюной. Её вырвало.

Рита была уверена, что перед погружением в историю острова сидела на лужайке долины Святого Томаса, мяла рыбью кожу и слушала задорные голоса Димы и Лорана. Как и когда она добралась до Обзорного плато? Прошёл час, или целые сутки, или несколько лун? Быть может, не прошло и минуты? Дима и Лоран ненадолго отвлеклись, а когда подняли глаза, Риты рядом не оказалось. Едва ли они удивились. Рита умела ускользать бесшумно.

– Чудачка, – наверное, сказал Дима.

– Но хорошенькая, – просто обязан был ответить Лоран.

Рита почувствовала боль в руке, за которую её держал Адриан.

– Пусти.

Филиппинец не послушался.

Он изменился. Запустил себя. Барангайцы брились заточенными лезвиями мачете, мылись в банной хижине, стирали носильную одежду, не позволяя той пропахнуть потом, рыбой или кухонными ароматами. Папа строго следил за гигиеной в Барангае. Тёрнер, кажется, не уделял ей внимания. По крайней мере, Адриан выглядел ужасно. В рваном комбинезоне, с всклокоченными волосами. И под грязью на его лице угадывались синяки. Филиппинца били. И били жестоко.

– Пусти! – твёрже сказала Рита.

– Бойся своего отца, – невпопад ответил Адриан. В его голосе прозвучало отвращение. – Это он убил пса. Он! И заставил меня взять вину на себя.

Рита растерялась. Ей стало жалко Адриана. Измученного и больного. Возможно, его подослал Тёрнер. Или же филиппинец сам захотел выслужиться перед своим вождём-дато и отправился на поиски одиноких барангайцев, чтобы нашёптывать им нелепые обвинения.

– Он убил Стинки! Он!

– Неправда, – спокойно ответила Рита.

– Может, и неправда… – Адриан неожиданно поник.

Его хватка ослабла, но Рита не торопилась отдёргивать руку.

– Я ведь и Тёрнеру сказал про аскала. В тот же день, когда мы ушли. Он не удивился. Наверное, тоже не поверил. И приказал мне молчать. И я молчал. А когда увидел тебя, понял, что должен… Просто знай. Твой отец страшный человек. А Тёрнер… почему не воспользовался моим признанием?! Тут и верить не надо. Почему он этого не сделал?

– Не знаю, – вздохнула Рита. – Но тебе лучше здесь не появляться.

– Я… увидел, как ты стоишь под деревом.

– Давно я тут? – поинтересовалась Рита.

– Что? Не знаю. Но ты будто заснула стоя. Прости, что я так…

Адриан отпустил Риту. Словно увидев себя со стороны и устыдившись собственной неопрятности, спрятал руки за спину. Рита бережно провела ладонью по его заросшей щеке. Папа не мешал отступникам приходить в обитель Махалинг Бато, но ограничил их посещения двумя днями: новолунием и старой луной. Разрешил людям Тёрнера пользоваться удобствами оборудованного святилища, изучать символы летописной стены и ночевать под защитой истукана. Однако, обнаружив отступника на Обзорном плато в неурочный час, барангайцы могли не сдержаться, и Рита переживала за Адриана.

– Уходи, – прошептала она. – Или… следуй за мной. В долину Святого Томаса. Ты же помнишь, папа всегда защищал тебя. Даже в тот день, когда…

– Нет! – Адриан отстранился и повысил голос. – Ты что, не поняла?! Твой отец страшный человек! Не верь тому, что он говорит…

Когда филиппинец ушёл, Рита села под палаванскую вишню, укрылась под пологом её ветвей. Устав от гнёта мыслей, прогнала их и доверилась тишине. Смотрела на розовые бутоны, прислушивалась к ветру, шумевшему в кронах, и наслаждалась постоянством окружающего мира. Обещала себе не совершать столь затяжных прыжков в историю острова. Однажды некому будет выдернуть её из бесконечного падения в бездну.