Дима знал, что поступает дурно. Корил себя, но отказываться от задуманного не хотел. От него требовалось лишь бездействовать, а это несложно. Пока события разворачиваются сами по себе, он сумеет заболтать совесть путаными рассуждениями. Сознание услужливо сформулирует десяток нужных доводов. Когда же бездействие принесёт плоды, останется насладиться ими, и тут совесть утихнет окончательно.

Клэр его поступок не одобрила бы, поэтому Дима ничего ей не сказал. Француженка как-то спросила, на что он готов ради сбора материала. Где лежит граница дозволенного? В какой момент человеколюбие писателя, изучающего оттенки страстей, перерастает в циничное любование властью над теми, кто его окружает и кого он исподтишка заковывает в цепи холодных эпитетов и аллегорий? Допустимо ли осознанно мучить себя, чтобы конспектировать собственные переживания? А мучить другого человека? Пусть бы самую малость. Подстраивать неприятную ситуацию и с жадностью впитывать чужие эмоции, заранее подбирая для них верные слова, – допустимо? А мучить с полным небрежением ко всему человеческому, оправдывая себя величием того, что ты напишешь? Смотреть на жертву своей игры глазами Ёсихидэ, внимающего страданиям заживо сгорающей дочери, чтобы затем достоверно передать муки ада и искупить убийство созданием гениального живописного полотна, – допустимо? У Димы не было ответов. Усаживать дочерей в карету и поджигать их он не собирался. Никакой император не подтолкнул бы его к подобному шагу. Однако мучить и без того несчастного Майкла он согласился. В конце концов, неизвестно, чего на самом деле хочет лунатик и когда он счастлив – в приступе пророческого помешательства или в будничной рутине безумия. Что, если Дима только помогает ему и в действительности они оба хотят одного? О да! Услужливое сознание спешило оправдать любую задумку.

Барангайцы давно заметили, что физические лишения влияют на Майкла. Чем сильнее он страдал, тем больше обострялись его «оракульские способности». Перед первым откровением лунатик несколько недель томился в одиночестве, голодал, истощал себя работой над каменной летописью. Откровение по-прежнему оставалось единственным. Приступ не повторялся. И Дима придумал создать для него наиболее благоприятные условия. Выпросил у Самоедова назначение привратником на четыре дня, прикрываясь правдоподобным желанием получше изучить летопись. В его обязанности входило следить за обителью и ухаживать за Майклом: кормить его, поить, а по вечерам провожать в оборудованную на второй террасе жилую комнату. Дима своими обязанностями пренебрегал.

Он выставлял еду в глиняной посуде, набирал чистую воду и подливал в неё сладкий ниповый сок, даже выковыривал косточки из зажаренного филе тунца, однако ни к чему Майкла не принуждал. Не напоминал ему о приёме пищи. Не препятствовал его затянувшейся работе. Не возражал, если тот заваливался спать на гранитной плите, и не торопился прикрыть его халатом в сырую подземную ночь. Дима презирал себя. Уничижительно посмеивался над собственным трусливым коварством. Не видел иного способа услышать от Майкла новое откровение. Что, если в его словах о Наиукулусе скрыт ключ к спасению островитян? Ведь Майкл обещал ответить на вопросы об истукане! Разве надежда услышать нечто важное для выживания не оправдывает жестокость Димы? Да и разве это жестокость?! Четыре дня поститься под надзором, когда Майкл тут неделями, забыв о еде, слонялся из угла в угол, а потом выглядел вполне довольным!

Не съеденную лунатиком еду Дима тайком забрасывал в пасть Махалинг Бато, она гнила там с прочими подношениями. Самоедов передавал Майклу лучшее из того, что было у барангайцев: лангустов, мидии, филе бонито, салат из дикого ананаса и нарезки свежих дикоросов, маринованные побеги бамбука и столь любимый Димой морской виноград. Лунатику доставались креветки – редкий гость в сетях старика Баньяги – и устрицы, которые барангайцы наловчились добывать в устье Гиблой реки. Собиратели нехотя наведывались в Устричный лес, памятуя, что лежащая поблизости долина приносит несчастья, и не желая возиться в глубоком иле, – отколупывать уродливые наросты раковин с не менее уродливых мангровых корней было не самым приятным занятием, к тому же собирателей и в устье реки донимали москиты с пиявками. Но вкус нежных моллюсков, политых соком тарамбуло и присыпанных пряной приправой, искупал любые лишения. Устрицами и креветками Дима не соблазнялся. Запретил себе даже думать о них. Ещё не хватало объедать бедолагу Майкла. Не для того он устроился привратником. А вот морской виноград съедал сам. Лунатик его всё равно не любил.

– Какой же я, оказывается, неприятный человек, – шептал Дима.

Он пообещал себе со временем обо всём рассказать Клэр, покаяться перед ней, не утаив скверны своих рассуждений, и тем утешился. Признание докажет, что он поступил так исключительно из заботы о благополучии островитян. Они имели право знать правду об истукане, которому поклонялись.

– Правду? Ты серьёзно? – вслух спрашивал себя Дима.

Разговоры с самим собой настораживали. Длительное пребывание в пещере начинало влиять на сознание. Значит, и пещера виновата в жестокосердии Димы. И Майкл виноват. Безумие заразительно.

– Хватит! – Дима обхватывал голову руками. – Хватит!

Барангайцы, приходившие в карстовую пещеру, не замечали в его поведении ничего странного и уж конечно не думали проверять, достаточно ли хорошо Дима заботится о лунатике. Во-первых, Майкла побаивались и лишний раз старались к нему не приближаться. Во-вторых, в обители Махалинг Бато в последние дни хватало других забот. Эрнесто-младший соединил террасы бамбуковой навесной лестницей, а теперь крепил просторный бамбуковый помост возле коленей Махалинг Бато, чтобы барангайцам впредь не толкаться на узкой кромке гранитного пьедестала и чтобы в дальнейшем сделать его опорой полноценного моста, перекинутого от нижней террасы к истукану.

Помимо строителей, в пещеру поднимались Лада Филипповна, Маюми, Клариса, Кэй и Мэри Джой – навещали Талу, лежавшую в одной из двух выбитых в песчанике комнат. Неделю назад сестра Маурисио заболела. Первоначальное недомогание сменилось лихорадкой, подобной той, что поразила жену Самоедова в дни тайфуна. Лечебные отвары Кларисы не помогали. Тала слабела с каждым днём, бредила, а в минуты кратких просветлений требовала, чтобы её перенесли под защиту Махалинг Бато. Маурисио противился, уверенный, что сырость и прохлада обители усугубят болезнь сестры. Когда Клариса заявила, что не в её силах одолеть хворь, Маурисио смирился. Филиппинка теперь лежала здесь, наполняя пещеру протяжными стонами и всхлипами.

Махалинг Бато не спешил исцелить доверившуюся ему Талу. Жар не спадал. Барангайцы готовились к первым после гибели капитана Алистера похоронам. Злились и ругались на Кларису, с лёгкостью вы́ходившую обычного фрегата, а позаботиться о настоящем пациенте не способную. Стали поговаривать, что она вообще приносит несчастья. Ей припомнили якобы исходившие от неё трупные запахи капитана и растерзанного Адрианом пса. Клариса примирилась с выходками барангайцев. Смиренно отпаивала Талу отварами из семян гого и лечебных кореньев, пока Маурисио не запретил ветеринару приближаться к Тале – поддавшись мольбам сестры, доверил её участь истукану.

– Она ведь сама виновата, – обронил он, стоя в импровизированной больничной палате.

Теснившиеся рядом Дима, Кэй, Маюми и Мэри Джой поняли, на что Маурисио намекает. Именно Тала обнаружила Устричный лес. Достаточно проработав на рыбном рынке и прожив больше десяти лет с мужем-рыбаком, Тала давно подозревала, что в мангровом лесу прячутся устрицы. Подговаривала барангайцев отправиться на их поиски, однако никто не хотел приближаться к Гиблой долине. В итоге Тала ушла на разведку сама. Вернувшись с радостной вестью, заявила, что ограничила поиски устьем реки и в долину не поднималась, но в день, когда лихорадка окончательно её подкосила, со слезами призналась, что заплутала и невольно поднялась по размытому руслу. Лихорадка стала наказанием за нарушенное табу.

К Тале приходил и Самоедов. Он сидел с ней наедине, подбадривал её и лишний раз проверял твёрдость её желания впредь оставаться в обители. Предложение Клэр насильно вернуть филиппинку в лагерь Михаил Аркадьевич отверг – сказал, что истукан, разумеется, её не излечит, однако вера в его могущество подействует лучше любых лекарств.

– Искренняя вера способна пробудить божество даже в безжизненном куске камня.

Самоедов изменился. Вжился в роль вождя-дато. Кажется, не вспоминал о бутафорском значении принятых обязанностей. Раз и навсегда решил исходить из худших ожиданий, а ничего хуже многолетнего заточения придумать нельзя, и теперь в планах забегал далеко вперёд, предвосхищая новые сезоны дождей, неурожаи плодовых деревьев, исчезновение рыбы в Тихой бухте. Не удовлетворившись этим, заговорил о неминуемых изменениях в устройстве Барангая.

– Нам понадобятся законы. Простые и ясные. Настолько лапидарные, чтобы высечь их на шлифованных гранях пьедестала в пещере.

– Законы? – удивился тогда Дима.

– Да. Нормы нашего поведения.

– И кто их сформулирует?

– Все барангайцы вместе. Единодушно.

Самоедов рассуждал о своде законов, а барангайцы покорно кивали. Габриэль и Маурисио, посмеиваясь, предлагали всевозможные запреты, отказавшись регулировать мелкие правонарушения и сосредоточившись на явных преступлениях, угрожавших общему благополучию, вроде преднамеренного разрушения общинных построек или прямого сговора с отступниками. В их смехе не проглядывал намёк на немедленные перемены, однако угадывалось обещание со временем их воплотить, и Диме стало не по себе. Под конец шумного обсуждения барангайцы сошлись на том, что законы, высеченные на камне, должны быть суровыми и неизменными, иначе обесценят гранитную глыбу пьедестала. Пугая друг друга неотвратимой карой и больше развлекаясь, они сформулировали семь основных наказаний, любое из которых преступнику предстояло выбрать самостоятельно. Отбытое наказание становилось недоступным для него в дальнейшем, а значит, выбор сокращался, принуждая с каждым разом соглашаться на всё более серьёзную расплату.

Первая кара – лунный цикл тяжёлой и грязной работы. Преступник приговаривался к уборке лагеря, прочистке канализации, погрузке строительных материалов. Вторая – лунный цикл сбора наиболее труднодоступной пищи. Преступник приговаривался ежедневно отправляться в Виноградный залив за морским виноградом, в Устричный лес за устрицами и на ближайший из Барьерных островов за сбором гнёзд стрижей-саланганов, самого редкого блюда в меню барангайцев. Третья – пол лунного цикла голода с водой. Четвёртая – три дня сухого голода. Пятая – лунный цикл в земляной яме, которую предстояло нарочно вырыть для подобного вида наказаний. Шестая – изгнание из Барангая на три лунных цикла. Седьмая – окончательное изгнание из Барангая с правом попроситься назад спустя двенадцать лун.

Барангайцам настолько понравилась законодательная и уголовнопроцессуальная забава, что на следующий день они провели заседание, где осудили отступников Тёрнера. Под общее веселье выслушали обвинителей, посетовали на отсутствие защитников, но согласились с замечанием Эрнесто-младшего, что они необязательны при разбирательстве столь очевидного и чудовищного преступления, как отступничество. Затем под улюлюканье встретили решение судебной тройки Самоедова, Габриэля и старика Баньяги: признать людей Тёрнера виновными и одобрить выбранную ими седьмую кару.

– Приговариваются к изгнанию из Барангая! – провозгласил Самоедов и благосклонно принял обращённые к нему аплодисменты.

– Обжаловать приговор можно через один астрономический год, – педантично добавил Габриэль.

Палубный кадет, некогда гонявший Диму и Клэр с бака «Амок Лайта», сохранил страсть к формальностям. Дима не сомневался: именно Габриэль в своё время вернётся к мысли о кодексе, он же придумает другие, более изощрённые наказания. Дима надеялся, что Клэр построит лодку и вырвется за Тюремный риф раньше, чем это случится. Грань между игрой в выживание и реальным выживанием стиралась. Нравственность, воспитанная Большим миром, делалась более хрупкой по мере того, как забывался и становился иллюзорным сам Большой мир, а значит, островитянам предстояло заново выковать собственную нравственность и положить в её основу не культуру сотен предшествовавших им поколений, а свой мимолётный опыт и осколки воспоминаний. В конечном счёте не мораль будет определять их поступки, а наоборот: поступки сформируют мораль.

Дима плутал между химеричными образами будущего, сулившего принести бесценный материал. Он напишет книгу, оттолкнувшись от реальной жизни. Ему не потребуются абстрактные рассуждения о том, как люди ведут себя на необитаемом острове: обращаются в дикость, подобно героям Голдинга, или утверждают ценности воспитавшей их цивилизации, подобно героям Висса, Марриэта, Лори и многих других. Быть может, настоящего писателя и отличает готовность погрузиться в гущу задуманных событий? Но тогда теряет смысл и даже становится ошибочной позиция стороннего наблюдателя… Как же всё сложно и запутано!

Дима окунулся в озеро. Выбравшись на кромку гранитного карниза, гадал, какое из семи предложенных Габриэлем наказаний выбрал бы за свой проступок. За измывательство над лунатиком его бы точно осудили. К полудню третьего дня Майкл выглядел измученным. Глаза у него запали, затянулись мутной плёнкой отрешения. Тонкие пальцы едва держали рубило, которым он продолжал высекать символы летописной стены. Лунатик несколько раз, споткнувшись о неровности гранитного пола, падал и расшибался. Принимался бормотать что-то неразборчивое и давился слезами. Дима опускался рядом с ним на колени и тоже плакал. Истязал себя чувством вины, но не останавливался – слишком далеко зашёл, слишком близким казалось второе откровение. Когда же Майкл чуть не свалился в озеро, а поблизости никого не было и Дима заподозрил, что самостоятельно вытащить его на террасу не сумел бы, сомнения взяли верх.

Со строителями Дима отправил записку Клэр. Попросил её скорее прийти в обитель. Ждал француженку. Следил за беспомощным Майклом. И ненавидел себя за надежду, что Клэр ушла в бухту Спасения присматривать место для лодки и не откликнется на его призыв. Ещё чуть-чуть, и Майкл заговорит. Дима выслушает, задаст вопросы, а потом целый день будет насильно его кормить. И сам начнёт голодать. Не пол лунного цикла, но хотя бы сутки. Нет, двое суток! Не проглотит ни крошки! Если этого покажется мало, две ночи проведёт на гранитном полу. Может, заболеет и присоединится к несчастной Тале. Страданиями искупит затеянную игру.

Клэр пришла вечером. Едва она переступила порог выдолбленной в песчанике комнаты, Дима ей с ходу во всём признался. Не утаил ни единой мысли из тех, что терзали его последние дни. Француженка слушала молча. Не упрекнула Диму. Просто спустилась к истукану, набрала с его колен свежие подношения и накормила лунатика. Бережно вкладывала ему в рот кусочки бананов и манго, затем уложила его на циновку и прикрыла халатом.

– Завтра ты вернёшься в лагерь, – сказала она Диме. – Я попрошу Самоедова тебя заменить.

Дима растерянно сидел на полу. Ждал обвинений или увещеваний, но Клэр молчала. Убедившись, что Майкл спит, села к Диме. Прошептала, что проведёт здесь ночь, а утром проводит его в Барангай. Не противилась, когда он взял её руку, когда прижал её пальцы к своим губам. Дима, засыпая, прикрыл глаза. И тут Майкл очнулся. Клэр против воли пробудила в нём новое откровение. А ведь лунатик и в первый раз заговорил после долгого истощения и последовавшего отдыха. Столь очевидная закономерность! Дима отмахнулся от неуместных выводов. Позабыл и собственные терзания, и сидевшую рядом Клэр. Осторожно поднялся на ноги, прихватил светильник и пошёл за Майклом, устремившимся на нижнюю террасу, к каменной летописи, готовой через месяц-другой сомкнуться вокруг истукана лентой законченного повествования.

Второе откровение Майкл вновь начал с пространных объяснений сущности Наиукулуса, на вопросы Димы не реагировал, упивался красотой вырезанных символов. Затем перешёл к тому, о чём прежде не упоминал, приблизился к разговору о Махалинг Бато.

– Когда эра близится к концу, – промолвил лунатик, – слои эпох становятся тонкими. Каждую эпоху можно представить полотном надувного коврика. Знаешь, вроде тех, что туристы подстилают под спальник?

Клэр шла следом, проявляя не меньше интереса к словам Майкла, однако он обращался напрямую к Диме, будто не замечал француженку.

– Воздух из ковриков постепенно выходит. Они теснее прижимаются друг к другу. Если раньше лежавшие между ними камни были незаметны, теперь они проступают ощутимыми бугорками.

Майкл, недовольный, мотнул головой. Использованный образ ему явно не понравился. Другого он подобрать не сумел и продолжил:

– На ковриках встречаются потёртости, сделавшие ткань почти прозрачной. Если потёртости нескольких ковриков совпадают, через них можно заглянуть в предыдущие эпохи – увидеть, какими они были, но пробраться в них не удастся, как ни пытайся. В лучшем случае различишь отголоски умолкших голосов, тени погибших существ.

– Ты говорил про камни, – напомнил Дима.

– Да. Эпохи одной эры связаны, существуют по схожим законам, однако напрямую друг на друга не влияют. Но от каждой эпохи остаётся нечто способное… пронизывать бытие. Бреши и реликты.

– Брешь?

Дима понял, что на сложные вопросы Майкл отвечает неохотно, а лёгкому подталкиванию не противится.

– Брешь – это место, где земное воплощение Наиукулуса пробуждается и объявляет конец эпохи. Его просветление похоже на взрыв, на выплеск лавы тысячи вулканов и буквально прожигает слои эпох, прошлые и предстоящие. Прожигает насквозь, становясь, если хочешь, световым узлом, стягивающим воедино всю эру. Число брешей остаётся неизменным. Ведь будущее отмерено и свершилось. Бреши опасны для земного воплощения Наиукулуса, он их инстинктивно избегает. Иногда Наиукулусу доводится проникнуть в них повторно, и тогда одна брешь оказывается местом нескольких пробуждений в разные эпохи.

– На что они похожи?

– На щель или трещину в материи. У них нет цвета, запаха или собственного тепла. Это провал, в который тебя затягивает без остатка.

– Что происходит с человеком, входящим в брешь?

– Он умирает. И его смерть почти ничем не отличается от обычной смерти.

– Почти?

– На краткое мгновение ему открываются воспоминания Наиукулуса. Человек мимолётно овладевает божественным знанием первичной пустоты, вспоминает вечное странствие бога, то есть самого себя. Войдя в брешь, ты увидишь и почувствуешь то же, что и земное воплощение Наиукулуса в момент, когда оно пробудилось в одну из предыдущих эпох или когда пробудится здесь в грядущем.

Но потом ты умрёшь. По земным меркам просветление будет кратким, однако неисчерпаемым, ведь твоё движение прекратится, а значит, доля секунды уравняется с бесконечностью прожитых лет.

– Счастливым умер он: он видел вечный свет, бессмертного чела небесное сиянье, он истину познал в блаженном созерцанье, и разум, и душа нашли прямой ответ, – зачарованный, прошептал Дима.

Он больше не сомневался, что слышит отголоски легенды, в своё время увлёкшей Шустова-старшего. Именно такую брешь отец Максима искал в Перу, называл её «сердцем мглы».

– А реликт? – поинтересовался Дима.

– Реликты воплощают основные законы своих эпох. – Майкл повёл Диму и Клэр вдоль летописной стены, на ходу указывая разрозненные символы. – Они подобны… аксиомам, константам созданного Наиукулусом мира. Вот, взгляни. Этот реликт был аксиомой сквозного пространства. В ту эпоху разумные существа на пике своей цивилизации без труда преодолевали невероятные расстояния – один шаг переносил их с планеты на планету, из одной звёздной системы в другую. Вот реликт, позволявший искажать время. Разумные существа той эпохи замедляли собственное движение и переносились в далёкое будущее. Они оставались смертными, но умели впадать в анабиоз на сотни и тысячи земных лет. Вот реликт, благодаря которому живые существа оставляли после себя эхо.

– Эхо? – не понял Дима.

– Отзвук сознания, имеющий почти материальную основу.

– Призраки?

– Можно и так сказать. Мир был заполнен эхами мёртвых существ, желавших и после смерти влиять на живых. Способности их были ограниченны, однако они во многом определяли развитие той эпохи. Вот, кстати, похожий реликт. Он не сохранял эхо после смерти, но высвобождал его при жизни. Тогда разумные существа проживали две равно наполненные жизни сна и яви. А вот реликт, позволявший расслаиваться.

– Это как? – тихо поинтересовалась Клэр.

– Мечты одного человека разные, подчас противоречивые, – попытался объяснить Майкл и указал на соответствующий рисунок, наглядно передававший его слова. – Разрываешься между семейной жизнью и бродяжничеством? Работаешь банкиром, а мечтаешь стать художником? Любишь двух женщин или двух мужчин. Хочешь… даже не знаю, унаследовать семейное дело, но в то же время готов сжечь отцовскую ферму и сбежать? Реликт порождал двойника, воплощавшего наиболее яркое из подавленных желаний. И твои терзания стихали. Тебя становилось двое. И каждый из вас принимал одну из крайностей несовместимых судеб. В итоге ты писал картины и продолжал работу банкиром. Оставался верен жене и детям, но уходил странствовать с приглянувшейся девушкой.

– Удобно, – усмехнулся Дима.

– Реликтов много. Больше, чем брешей. В одну эпоху существовало и шесть, и десять реликтов. Они настолько сильны, что увядание эпохи на них не сказывается. А к закату эры они проявляются в мирах, которым никогда не принадлежали.

– И они способны влиять на чужую эпоху?

– Отчасти. Их влияние ослаблено, искажено и к тому же ограничено территориально.

– Не выходит за рамки бугорка на сдувшемся коврике?

– Примерно так.

– Но подожди! – Дима до того резко качнул светильник, что едва не погасил его. – Ты говоришь, что в одну эру проходят тысячи эпох?

– Миллиарды, – поправил его Майкл.

– Хорошо. Значит, и брешей, и реликтов появляется не меньше! Мы находимся в конце Современной эры, и… Они должны встречаться под каждым вторым кустом!

– Ты забываешь, что речь идёт о галактике. Современная эра развивалась по всему Млечному Пути. Миры зарождались не только в Солнечной системе.

– Ясно.

Дима искал недостатки и просчёты в предлагаемом мироустройстве Наиукулуса. Майкл наверняка провёл достаточно времени среди филиппинских племён, но сейчас собственными догадками восполнял неизбежные пробелы в их легендах, если не поверить, что летопись он в самом деле писал по снам, навеянным истуканом.

– Другие реликты есть и на других планетах? – спросил Дима.

– Да, – кивнул Майкл. – Но, отправившись туда, ты не найдёшь ни руин, ни явных следов предыдущих эпох. Для каждой отдельной эпохи галактика обновляется целиком. Однако в безжизненной пустыне чужих звёздных систем в закат эры можно найти реликты – те из них, что проступили через истончившиеся слои эпох.

– Сколько всего реликтов и брешей на нашей планете?

– Четыре бреши. И двадцать семь реликтов, молодых и старых. Но хотя бы отчасти проявили себя далеко не все. Некоторые, самые слабые, до сих пор остаются скрытыми.

– Четыре бреши, – задумчиво повторил Дима. – Получается, планета Земля во все миллиарды эпох Современной эры становилась центром развития только в четырёх эпохах, включая нашу?

– Верно. – Майкл махнул на соответствующий участок стены.

Клэр приблизилась к вырезанным на песчанике символам, и Дима заметил на её лице облегчение. Легенда о боге-страннике обрела для француженки доступную наглядность. О двадцати семи реликтах и четырёх брешах слушать проще, чем о бесчисленных мирах и неисчерпаемой первичной пустоте.

– Не обманывайся близостью земных миров в моей летописи, – словно издеваясь над ней, проговорил Майкл. – Предыдущий мир от нас отделяют миллионы других миров, зарождённых далеко отсюда. Отголоски своей эпохи обычно приносят ближайшие реликты.

– Чем меньше ковриков, тем сильнее чувствуется бугорок?

– Верно.

– И как проявляется реликт?

– Искажённо.

– А поточнее? – попросил Дима. – Вот реликт сквозного пространства. В своём мире он позволял преодолевать неверо-ятные расстояния. Что с ним происходит в мире, где он уже не аксиома мироздания, а простой бугорок?

– Трудно сказать, – Майкл выглядел растерянным. Кажется, Дима нашёл пробел в его знаниях. – Пойми, реликтов слишком много, чтобы я ознакомился даже с их малой частью. Но допускаю, что этот реликт становится чем-то вроде двери. Портала, если хочешь. И позволяет перемещаться между разными эпохами.

– То есть зашёл в него и вышел в другом земном мире?

– Не знаю, – признался Майкл. – К тому же я не утверждал, что какой-либо из реликтов сквозного пространства существовал именно здесь, на нашей планете. Мне неведомо их распределение. Я только предположил, что, с одной стороны, ослабленный наслоением чужих эпох, а с другой стороны, усиленный их общим истончением, он начинает работать как дверь. В действительности всё может быть иначе.

– Ясно, – кивнул Дима и, не теряя времени, спросил напрямую: – Истукан – реликт?

Майкл и Клэр одновременно отвернулись от стены, словно в темноте безлунной ночи, отгороженные занавесью воздушных корней, могли разглядеть хотя бы общие контуры каменного гиганта.

– Да, – промолвил Майкл. – И очень древний. По масштабам нашей эры, конечно.

– И что он делал?

– Махалинг Бато, как вы его назвали, принадлежал миру материальных мыслей. Он был аксиомой, позволявшей разумным существам на пике их развития наделять плотью собственные идеи. Достаточно было представить желанный предмет, и окружавшая тебя материя перестраивалась в нужном сочетании, претворяя твою фантазию. Те существа под конец своей эпохи творили, лечили, изобретали и путешествовали благодаря силе мысли. Махалинг Бато даже изменял память и внушал чувства, ведь и они – лишь верное сочетание мельчайших частиц материи.

– Истукан выглядел так же?

– Разумные существа собственноручно придавали ему свой вид.

– Он проявлял силу все четыре земные эпохи?

– О, чаще. Гораздо чаще. – Майкл провёл рукой по средоточию рисунков, надо полагать, отображавших внешность истукана в иных мирах. – Его находили представители многих эпох. Даже тех, чей центр располагался на окраине галактики.

– И как проявляется сила истукана в нашем мире? – с сомнением спросил Дима. – Материализовать мысли он уже не способен?

– Способен, но лишь отчасти. Махалинг Бато воплощает самое страстное, самое искреннее желание человека, находящегося поблизости.

– В пределах подвластной ему территории, то есть… – Дима не сразу подобрал удачное слово, – некоего анклава?

– Да. Но у большинства людей нет настолько сильных желаний. Одно дело – попросить богатства, здоровья, знания. Другое дело – захотеть этого нутром, как голодный молит о куске хлеба.

– И как тонущий просит о суше, – прошептала Клэр.

– Ты хочешь сказать, – Дима посмотрел на Майкла и приподнял светильник, чтобы лучше видеть его лицо, – мы оказались на необитаемом острове из-за истукана? Не знаю, как у остальных, у меня подобного желания не возникало.

– Не забывай, твою участь могло предопределить желание другого человека.

Лунатик устал и говорил тише, медленнее.

– Ну хорошо, – Дима торопился сполна воспользоваться вторым откровением. – Если все островитяне разом захотят вернуться домой, Махалинг Бато исполнит их желание?

– Достаточно одного человека. Желание должно быть настоящим, глубинным.

– И если такой человек найдётся, мы тут же увидим спасательный катер и преспокойно вернёмся в Большой мир?

– Никто не знает, к чему это приведёт. В мире Махалинг Бато разумные существа долго учились управляться с ним, сотни поколений. Желание должно быть ясным…

– Главное, выбраться с острова, – заметил Дима. – Неважно, в каком виде это желание воплотится.

Майкл замер неподалёку от места, где летопись обрывалась. Его плечи поникли, голова опустилась. Лунатик покачивался, и Клэр встала поближе к нему на случай, если он, обессилев, упадёт. Дима ужаснулся тому, сколько заготовленных вопросов не озвучил. Растерявшись, не знал, какой из них выбрать.

– В своих снах… Ты видел предыдущие миры?

– Махалинг Бато открывает мне разрозненные образы. Но даже они внушают страх.

– Те миры настолько ужасны?

– Они просто другие.

– Ясно… Почему ты вообще видишь эти сны?

– Таким было моё желание. Единственное, искреннее. Я хотел понять, где мы оказались. И рассказать остальным.

– Зачем?

– Чтобы искупить вину и обрести покой.

– Ты понимаешь, что безумен?

– Дима! – возмутилась Клэр.

– Прости…

Майкл едва стоял на ногах, опирался на плечо француженки.

– Постой! – Дима в нетерпении дёрнул себя за кудри. – Ты сказал, что реликты спрятаны в каждой эпохе. Значит, они есть и в нашем мире? Не бугорки и отголоски старых эпох, а самые настоящие полноценные реликты!

– О… – выдавил Майкл. – У нашей эпохи особенный реликт.

– Только один?

– Исключительный.

Больше Майкл не произнёс ни слова. Клэр помогла ему опуститься на гранитный пол и предупреждающим жестом запретила Диме мучить лунатика расспросами. Второе откровение завершилось.

Втащить Майкла по бамбуковой лестнице Дима с Клэр не смогли, поэтому закутали его в халат на полу первой террасы. Затем проведали Талу. Филиппинка лежала в беспамятстве, однако жар ощутимо спал. Ночью приглядывать за ней поручили Диме, и он нехотя выполнял новую обязанность. Сейчас на выручку пришла Клэр, и особых трудностей уход за Талой не вызвал.

– Как бы ты поступил? – спросила француженка, когда они с Димой легли на циновку в пустовавшей комнате лунатика на второй террасе. – Если бы это было правдой… Всё, что нам рассказал Майкл.

– Я бы отправился искать реликты. И хорошо бы найти реликт сквозного пространства.

– Взглянуть на прежние миры?

– Да. А ты?

– А я бы предпочла забыть услышанное. И поверь, моё желание было бы настолько сильным, что милый истукан покорно исполнил бы его. Если всё это правда, я не хочу её знать.

– Истинное дитя Наиукулуса! – рассмеялся Дима.

– Мне хватит путешествий по нашей планете.

– Да и я бы не стал уходить далеко. Важнее узнать, какие встречаются реликты у нас, понять, как они влияют на современный мир.

– Зачем?

– Мне нравится наша эпоха! Хорошо бы отсрочить её гибель. Не дать Наиукулусу проснуться. Значит, нужно узнать о нём как можно больше.

– Ты говорил, до его пробуждения пройдут сотни и тысячи поколений.

– А вдруг он уже ворочается? Вдруг кто-то мешает ему нормально спать? Если рядом спрятана бомба, лучше заранее разобраться, как и почему она детонирует. Хорошо бы заморозить её или… в общем, сделать так, чтобы Наиукулус не просыпался никогда.

– Никогда?

– Он не почувствует разницы. А человечество… Мы будем развиваться, и наши тысячу раз праправнуки найдут лекарство от его одиночества, сумеют усмирить первичную пустоту или что там тревожит Наиукулуса.

– Ох, Дима… Сложно это. О двадцати семи реликтах думать проще.

– С них и начнём.

Дима наскоро законспектировал второе откровение Майкла, затем отложил блокнот и пустился в пространные рассуждения, убаюкивавшие Клэр.

– Помнишь, Самоедов говорил нам про земледелие? Ну, что оно зародилось, когда люди закопали плоды вместе с телами умерших? Михаил Аркадьевич ещё говорил, что изначально древние люди не разделяли жизнь и смерть. Не понимали, как отличить одну от другой. И сейчас-то сколько случаев, когда живого человека отправляют в морг, а тогда, в дикости, и пульс не умели проверять. В общем, мертвецов на всякий случай держали в пещерах или временных гробах. Обхаживали, кормили их, пока те не начнут разлагаться. Вдруг оживёт? А теперь представь, что в одной из предыдущих эпох мёртвые действительно оживали.

– Как эхо? – сонно спросила Клэр.

– Нет, буквально вставали из могил. Как зомби. И нападали на людей, ну или кто там жил. В нашем мире такое невозможно, но воспоминания о тех реальных «зомби» просочились в наш мир через бреши Наиукулуса. По меньшей мере, в Перу местное племя верило, что достаточно находиться неподалёку от сердца мглы, чтобы впитать обрывки спрятанных в нём знаний. Так вот, кто-то из диких нашёл одну из четырёх брешей. И проведал, что раньше злобные мертвецы выскакивали из могил. Перепугался и начал заваливать могилы камнями, чтобы покойники уж точно не поднялись. Появился страх перед умершими, а следом начался их культ и прозвучали предположения о загробном мире. Камни со временем превратились в могильные плиты, надгробия. Значение защитных, наваленных в кучу камней забылось, но идея эволюционировала сама по себе. Появились священные могильные камни и камни, олицетворявшие великих царей. Потом развилось искусство скульптуры. Целая культурная цепочка, началом которой стало смутное воспоминание о чуждом нам мире. Как тебе такой вариант?

– Угу, – вздохнула Клэр.

– Ты меня слушаешь?

– Слушаю.

– Хорошо. Ведь тут… А вдруг был мир, где люди умели каменеть? Помнишь историю Майкла про анабиоз? Может, те разумные существа не засыпали, а буква́льно каменели? И опять же к нам просочились воспоминания об их анабиозе, и это повлияло на нашу культуру. Взять хоть Ниобу или жену Лота, превратившуюся в соляной столп, или миф о том, что люди вышли из камней, брошенных сыном Прометея! Что, если за ворохом нелепых сказок, вроде историй о великанах, привидениях, оборотнях и прочей нечисти, стоят смутные отголоски прежних миров? Если верить Майклу, к концу Современной эры они проявляются особенно ярко.

Клэр не отвечала. Она спала. И Дима пугал себя нелепыми теориями в одиночестве, пока сам не уснул. На рассвете их разбудил стук рубила – Майкл взялся за продолжение настенной летописи. Клэр, как и обещала, отвела Диму в лагерь и попросила Самоедова заменить его другим привратником. Следующие дни прошли спокойно, и только Дима донимал француженку, фантазируя о влиянии древних реликтов на современный мир.

Тала, ко всеобщему удивлению, полностью выздоровела на десятый день в обители, что, разумеется, укрепило славу истукана.

– После не значит вследствие, – заметил Дима.

– Не всё ли равно? – Клэр пожала плечами. – Главное, что Тала жива.

Ликование барангайцев и праздник, устроенный в честь исцеления филиппинки, волновали француженку меньше всего. Возвратившись из очередной вылазки в бухту Спасения, она заявила Диме и Лорану, что присмотрела укромное место для строительства лодки и подобрала подходящее дерево, из ствола которого выйдет судно нужных размеров.

– И у нас появился неожиданный союзник, – добавила Клэр. – Рита.

– Дочь Самоедова? – поморщился Лоран. – Она не проболтается? И какой от неё, собственно, толк? Будет тесать корпус? Или строгать мачту?

– Нет, умник, – Клэр не сдержала улыбку. – Рита сошьёт нам парус. Из рыбьей кожи.

– Что?!

– Рита ездила в этнолагерь на Амуре и там научилась работать с рыбьей кожей. Она говорит, местные народы часто ходили под такими парусами. К тому же я видела заготовки для одежд, которые Рите заказал Самоедов. Они лёгкие и прочные. Очень прочные! Уж поверь. И это лучший вариант. С баннером я рисковать не буду. К тому же он в Призрачной долине. Тёрнер с ним не расстанется. И ещё. Рита знает, где Мануэль.

Дима растерянно посмотрел на Клэр. Не ожидал, что она поможет ему в безумной затее отыскать беглого филиппинца.

– Он прячется в Гиблой долине. Сама Рита туда не пойдёт, но нарисует карту, где примерно искать его укрытие. Мануэль, кстати, продолжает следить за обоими лагерями.

– Чего он добивается? – поинтересовался Дима.

– Рита не знает. Мануэль её мало интересует, но она сообщит, если он объявится поблизости. Вы понимаете, что это значит? – Клэр положила руки на плечи Лорана и Димы.

– Что?

– Нас ждёт много работы! Не знаю, сколько мы провозимся с лодкой, но мы её построим. И выберемся отсюда.