– Не удивляйтесь, молодой человек. – Самоедов посмотрел на Диму. – Именно вы помогли мне поднять деревянный ящик. Точнее, ваши слова. Вы много рассказывали о морских приключениях, и мне повезло кое-что услышать.

Дима тщился угадать, что из его болтовни вдруг впечатлило Самоедова. Разумеется, не первая подводная лодка из досок и пропитанных жиром кож, в начале семнадцатого века спущенная в Темзу для прогулок между Гринвичем и Вестминстером. Не стокилограммовые тридакны, которые, подобно гигантским капканам, смыкали створки раковин и зажимали ноги и руки неосторожных водолазов. Не первый глубоководный скафандр, изготовленный немцами в начале двадцатого века и весивший почти четыреста килограммов…

– Однажды за обедом вы упомянули древнегреческих ныряльщиков, – Самоедов прервал судорожные размышления Димы, – бравших с собой запас воздуха в мешках из просмолённых козьих шкур.

Дима с облегчением кивнул. Порадовался тому, что его слова не пропали даром, однако чувствовал себя неловко из-за подчёркнутого участия в событии, о котором ничего не знал. Деревянный ящик… Значит…

– Далее, – продолжил Самоедов, – вы как-то обмолвились о создании водолазных колоколов, позволявших дышать на глубине тридцать-сорок метров. Воздух в них нагнетался насосами, и они сыграли немаловажную роль в подъёме затонувших сокровищ. Так?

– Так.

– Насосов у нас нет, а приспособить к нагнетанию воздуха наш с вами единственный пылесос не получилось. Несмотря на его чудесную турбину «антитэнгл».

В другой обстановке шутка Самоедова вызвала бы одобрение. Сейчас в ответ едва прозвучали разрозненные смешки. Барангайцы ждали, когда Михаил Аркадьевич расскажет о содержимом ящика, к тому же недоумевали, почему он вообще скрыл от них проведённую операцию по его извлечению.

– Я объединил оба ваших рассказа. Багвис и Габриэль мне помогли. – Самоедов ободряюще посмотрел на покрытых синяками филиппинцев. – Им, конечно, далеко до греческих ловцов губок или японских ныряльщиков за жемчугом, но мою задумку они воплотили великолепно. Коз под рукой не оказалось, и кожаный мешок я заменил гермомешком. Багвис и Габриэль по очереди опускались с ним к ящику. Чтобы он не выталкивал их обратно, они привязывали к себе камни. По необходимости делали вдох из гермомешка, а когда воздух заканчивался, избавлялись от камней и всплывали. Как видите, ничего трудного. С водолазным колоколом было сложнее.

Самоедов жестикулировал, рисуя в воздухе картины необычных погружений. Наверное, думал, что барангайцы довольны устроенным для них моноспектаклем, и не спешил перейти к его развязке. Развлечений на острове в последнее время хватало: тайфун, откровение Майкла, сражение с отступниками, – однако барангайцы действительно слушали затаившись.

– Мы использовали ПВХ-баннер. Удивительная история! Он призывал к честности пассажиров «Амок Лайта», служил парусом на «Спасителе», развевался сигнальным флагом, теперь вот стал водолазным колоколом. Только наши ныряльщики использовали колокол иначе, чем водолазы, о которых ты говорил. – Михаил Аркадьевич вновь повернулся к Диме. – Багвис и Габриэль привязали его концы к деревянному ящику, а затем стали выпускать под баннер воздух, по одному гермомешку за погружение. Сколько вам пришлось нырять? Раз двадцать-тридцать?

Габриэль неопределённо кивнул.

– Не всё проходило гладко. Но баннер постепенно наполнялся воздухом. Раздувался, словно парашют. Я рассчитывал, что в итоге он вытянет ящик самостоятельно, но ошибся. Парашют надулся до отказа, а ящик не сдвинулся с места. Тяги недостало самую малость. Багвис с Габриэлем нырнули вместе и оторвали ящик ото дна, а следом закрепили его в двух метрах под приливным уровнем моря.

По словам Михаила Аркадьевича, продолжавшего жестикулировать и расхваливать ловкость ныряльщиков, дальнейший подъём затянулся на пять дней. Едва баннер коснулся поверхности воды, его тяга ослабла, и филиппинцы побоялись упустить добычу – сорвавшись, она упала бы в стороне от рифа, на большей глубине, а значит, осталась бы вне досягаемости. Пришлось возиться с ротанговыми креплениями, плести сеть под ящиком и лишь затем вытаскивать его на гребень рифа, а следом волочить через всю бухту Спасения до пляжа. Дополнительный день потребовался, чтобы вскрыть крепкий замок и управиться с залипшими застёжками.

– Почему ты не сказал нам раньше? – Старик Баньяга озвучил вопрос, волновавший барангайцев едва ли не больше, чем содержимое ящика, которое Михаил Аркадьевич удерживал в тайне.

– Я не знал, что именно найду. Никто не знал, – напомнил Самоедов. – Там могло быть оружие. Пистолеты, ножи, динамит, что угодно. Представьте, что оно попало бы в руки Тёрнера и его людей! Представьте, каким могло быть наше расставание с отступниками, если бы они оказались вооружены! Думаете, они согласились бы уйти так мирно? И Габриэль с Багвисом сегодня обошлись бы синяками? Я не знал, кому доверять, поэтому молчал. Теперь же в нашем лагере остались те, кому я готов доверить жизнь. Значит, пришло время сказать правду.

За обеденным столом прошёл гул возмущения. Барангайцы в целом приняли довод Самоедова, однако каждый в отдельности остался недоволен тем, что лично его не посвятили в тайну.

– Люди считали, что ящик забрал Мануэль, – сказал старик Баньяга. – И жили в страхе. А ты не помешал слухам.

Барангайцы смолкли и вновь уставились на Самоедова.

– Я решил, что так лучше для всех. Версия с отливным течением выглядела не самой правдоподобной, и… я добился главного: разговоры о ящике стихли.

– И в нём действительно оружие?

После ухода Тёрнера рыбарь, пожалуй, единственный изредка перечил Михаилу Аркадьевичу и осмеливался задавать ему неприятные вопросы. Габриэль поддерживал Самоедова и нечасто находил повод с ним поспорить. Старик Баньяга превратился в ходока, доносящего до вождя тревоги вверенных его заботе барангайцев, однако сейчас даже он не убедил Михаила Аркадьевича отказаться от излишней театральности.

– Завтра утром мы с Багвисом и Габриэлем отведём вас к нашему тайнику. Вы всё увидите сами. И поймёте, что у нас появилось преимущество. А пока отправляйтесь спать.

Из обеденной хижины барангайцы выходили под шум громких разговоров – предвкушали завтрашний день и торопились разойтись по спальным местам.

Невероятно, но к концу сезона дождей Самоедову удалось возвести на новом месте улучшенный лагерь. Дима и сам втянулся в работы, наполнявшие его радостью от созерцания воплощённых задумок. Стоило озвучить их, схематично расчертить на бамбуковых дощечках, и они обретали плоть жилых хижин, бамбуковой канализации, смотровых площадок на Домашних отрогах и полноценного каменного садка в Тихой бухте, построенного Михаилом Аркадьевичем на случай, если рыба вновь покинет лагуну и оставит барангайцев без привычного рыбного промысла. Дима с воодушевлением брался за роль строителя, ремесленника, исследователя и собирателя. Успел побывать и поваром, когда старик Баньяга учил его вялить макрель: счищал чешую, освобождал рыбу от костей, а затем соскабливал излишки филе, чтобы вяление не затягивалось и не осложнялось. Посмеиваясь над собственной кропотливостью, Дима делал продольные надрезы, старался не повредить кожу макрели, выворачивал подготовленную рыбину наизнанку и вывешивал для просушки на тонких прутиках. Наблюдал, как на морском ветре и тропическом солнце поверхность филе схватывается желтоватой корочкой, защищавшей от насекомых ещё не провяленные слои.

Дима помогал Ладе Филипповне солить тунца: укладывал его в миниатюрные бамбуковые бочонки, заливал соком волосатого винограда и кокосовыми сливками, затем закупоривал бочонки крышками, вырезанными из пандановой древесины, и относил в подземный «хладник» – туда же на хранение отправлялись и другие припасы.

Но сколько бы Дима ни прислушивался к советам старика Баньяги и сколько бы ни наблюдал, как орудует острогой Маурисио, сам рыбачить не мог. Не хватало выдержки, меткости, к тому же больная нога не позволяла долго таиться на гряде Йонаса в ожидании добычи. Дима ограничился тем, что проверял верши и загонял новую рыбу в садок, который пока не удалось отладить сполна: волны опрокидывали закреплённые валуны, а непоседливая макрель выскальзывала в неприметные щели.

Хромота не помешала Диме карабкаться на пальмы Сахарного леса, спускаться в глиняный карьер, открытый Габриэлем на юго-западе от Северной стены и державшийся в секрете от людей Тёрнера. Появление сносной глины позволило барангайцам заняться гончарными работами и слепить первые горшки. Они получились угловатыми и ломкими – пока не заменили диабазовую посуду, однако успешно пошли на выжигание извести из морских раковин. Кэй и Тала иногда звали Диму, и они втроём прокаливали раковины в костре, пока те не становились белоснежными и хрупкими, затем крошили их в глиняный горшок и заливали пресной водой – смотрели, как осколки раковин дымятся и разваливаются, в конечном счёте превращаясь в жиденькую пасту. Получившаяся извёстка шла на побелку хладника, выдолбленного в земле и заложенного глиняными кирпичами.

Самоедов не довольствовался отлаженным бытом и задумал немало долгосрочных преобразований в лагере. Они пугали и восхищали своим размахом. Помимо прочего, Михаил Аркадьевич мечтал обустроить на склонах Южного Домашнего отрога настоящие террасы, вроде тех, что оставили перуанские инки или филиппинские ифугао. Даром что ифугао потратили почти две тысячи лет на их возведение. Предстояло выкорчёвывать камни и деревья, заносить плодородную низинную землю, не говоря уже о необходимости обжечь тысячи глиняных кирпичей и заготовить сотни литров раствора для их крепления, который барангайцы наловчились делать, смешивая извёстку с коралловым песком. Работа долгая и невероятно сложная. Дима не верил, что Самоедов за неё возьмётся, однако Михаил Аркадьевич слишком уж часто рассуждал о том, как было бы хорошо вырастить под боком, на террасах, собственные сады манго, бананов, тарамбуло и прочих плодоносящих растений.

– Мы должны готовиться к худшему, – с сожалением говорил Самоедов, и Дима признавал его правоту.

Если террасы оставались фантазией, то за обустройство жилых комнат внутри карстовой пещеры Михаил Аркадьевич взялся без долгих размышлений. Барангайцам предстояло выбить три или четыре углубления в податливом песчанике верхних террас, достаточно просторных, чтобы без тесноты принять всех островитян. Как и в случае с первыми шалашами, Самоедов предусмотрел возможность приютить отступников, а переселение в обитель Махалинг Бато предсказывал в единственном случае: если новые ненастья окажутся ещё более свирепыми и не пощадят укрытия в долинах.

Барангайцы назвали потрепавший их тайфун Сираин, что в переводе с тагальского означало «разрушать». Скверно давать тайфуну имя. Будто барангайцы собрались жить на острове долгие годы и для удобства собственного летоисчисления ввели значимый ориентир. «Год, когда свирепствовал Сираин». Тёрнер пришёл бы в ужас.

Кричал бы, что барангайцы посходили с ума, что нужно думать о спасении, а не развлекаться, нарекая ветры и тайфуны. Вот только «думать о спасении» стало утомительным и бессмысленным занятием. Поговаривали, что отступники на пляже Призрачной долины из брёвен выложили SOS. Якобы американец в Большом мире как-то прочитал о моряках, которых спасла именно такая надпись. И что дальше? Кто будет любоваться красотой его бревенчатой каллиграфии? В небе по-прежнему ни самолётов, ни вертолётов. Безумие. Неправдоподобное безумие…

Укладываясь спать, Дима подумал, что окончательно запутался и не знает, где лежит граница между «сбором материала» и «активным участием». Устал рассуждать о своём положении на острове. Доверился общему течению времени. Пусть оно вынесет его в нужном направлении.

Дима слышал, как барангайцы восторгаются красочными снами, а в последнее время сам разделил их восторг. Если раньше его навещали монотонные образы Махалинг Бато, то после первого откровения Майкла они сменились сценами давно прожитых дней, однако не были их прямым повторением – превращались в бутафорские подмостки, где Дима мог переиначить события и не сдерживать прежде подавленных желаний. Он побывал в больничной палате, в школьном классе, в университетской аудитории, в жёлтой комнате «Изиды» – куда он только не возвращался и с кем только не успел повстречаться, краткую минуту после пробуждения отчётливо сохраняя детали увиденного и услышанного. Сны потом забывались, оставляя трепет перед их общей реалистичностью и страх перед влиянием каменного истукана, ведь именно он, как утверждали суеверные барангайцы, оживлял ночные видения своим присутствием.

– Разве ты не из тех парней? – спросила Зои, лежавшая глубоко в гамаке и одним глазом выглядывавшая из-за его кромки.

Ночь перенесла Диму в джунгли Амазонии, в лагерь бывшего владельца севильской «Форталезы дель Сур» – в дни их совместной перуанской экспедиции. Как давно это случилось? Под навесом висели гамаки, рядом в отблесках костра из полевой кухни угадывались хозяйственная палатка и загон с мулами, вдали темнела стена непроходимого леса, в котором Диме предстояло получить уродливый шрам на правой лодыжке…

– Разве ты не из тех парней? – настойчиво повторила Зои.

Живая, настоящая. Зои…

– Из каких? – с дрожью спросил Дима.

– Из тех крутых парней. Ну, знаешь, обученных?

– Обученных?

– Да. Ты отправляешь их в глухой лес с перочинным ножиком и ватными палочками, а они тебе строят торговый центр. Ты такого не можешь?

– Нет. – Дима быстро освоился в новом сне.

Наслаждался разговором с Зои. Представлял, что он и в перуанской экспедиции остался сторонним наблюдателем.

– И всё? – возмутилась Зои. – Просто «нет»?

– А я… должен ответить как-то иначе?

– Ты что, не видел «Шесть дней, семь ночей»?! С Харрисоном Фордом и Энн Хеч!

– Нет…

Ну конечно, Зои разыгрывала сценку из приключенческого фильма. Сколько она их пересмотрела? Чуть ли не каждый день экспедиции умудрялась припомнить что-нибудь новенькое.

– Странно, – протянула Зои. – А ведь поначалу отвечал удачно. И вслед за «нет» должен был сказать: «Зато я могу сделать так», – и шплюнькнуть пальцем из-за щеки, а затем спросить: «Это поможет?»

– Шплюнькнуть?

– Да, – рассмеялась Зои. – Ещё я могу сказать, что напугана до чёртиков.

– Тебе страшно?

– Нет! – возмутилась Зои. – Ну же. Думай. Ты ведь знаешь, какую реплику я жду!

Зои выдержала паузу, позволив Диме сосредоточиться, и с наигранным ужасом сказала:

– Я напугана до чёртиков.

– Если тебе от этого станет легче, мне и самому немного страшно. – Слова подбирались сами, без участия Димы. Он лишь покорно слушал, как произносит их.

– Нет. Нет, мне от этого не легче!

– Я думал, это как раз то, чего хотят женщины.

– Чего?

– Чтобы мужчина не боялся плакать. Чтобы не забывал о своей женственной стороне.

– Нет, только не в минуту, когда за ними гонятся пираты. Тут они предпочитают, чтобы мужчина был грубым и вооружённым.

Зои откинулась в гамаке и радостно захлопала в ладоши.

– Дима, это волшебно! Мой любимый диалог из «Шести дней, семи ночей»!

– Но я не видел фильм. И не знаю диалога.

– Я видела.

– Но мы в моём сне!

– Ты так уверен?

– Я…

– А ты не заметил, что я лежу в твоём гамаке? Вообще-то мне полагается спать в женской палатке.

– Значит, я тебя перенёс. В моём сне мои правила.

– А что, если это я сплю?

– Ты погибла, Зои.

– Едва ли. Я жива. По меньшей мере сейчас. В лагере. И я сплю. И мне хорошо. А во сне я пришла под твой тент, в твой гамак. И мы говорим. Или я ошибаюсь? – в голосе Зои прозвучала тревога.

Дима не нашёл что ответить. Происходящее начинало его пугать. В страхе сон разрушался. Расчищенная поляна лагеря, пруд с полутораметровыми блюдцами кувшинок, брезентовые навесы и палатки исчезли. Остался один гамак, в котором лежала Зои. Дима усмирил страх, не позволил подруге исчезнуть и ещё долго говорил с ней – утром, проснувшись, не мог вспомнить ничего из сказанного, кроме нелепого обмена репликами из фильма с Харрисоном Фордом. Размыслив, Дима решил, что всё-таки видел фильм. Наверное, в детстве, по телевизору. А теперь воспоминание всплыло из закромов подсознания. Или он сам выдумал диалоги про обученных парней и пиратов. Удовлетворившись таким предположением, Дима поднялся с циновки.

После завтрака Самоедов повёл барангайцев к тайнику. Сторожить лагерь остались Багвис и Габриэль. После вчерашней стычки с отступниками Михаил Аркадьевич в самом деле боялся их нападения.

Тайник прятался на южном склоне Малого плато, в месте, где начинался гребенчатый спуск в Гиблую долину. Эрнесто-младший и Маурисио по указанию Самоедова смели нанос из ветвей, разгребли полуметровый слой каменистой земли и увидели деревянную крышку ящика. Подняв её, обнаружили, что внутри лежат новенькие, в матерчатых чехлах, явно приготовленные к продаже ножи-боло – филиппинские мачете со стальным лезвием, чуть изогнутым и расширенным к округлому наконечнику.

– Теперь понимаешь, почему я утаил находку? – Самоедов торжественно посмотрел на старика Баньягу, затем повернулся к остальным. – Представьте отступников Тёрнера, вооружённых боло. Что бы они сделали с Багвисом и Габриэлем? Как бы далеко зашли, если бы держали в руках настоящее оружие?

Барангайцы кивнули.

– Почему их так мало? – по-деловому спросил старик Баньяга.

Ножей-боло в ящике лежало предостаточно, однако они действительно наполняли его лишь на треть.

– Ножи были переложены древесной стружкой, – объяснил Самоедов.

Пока барангайцы осматривали тайник, пока рассекали воздух мачете и пальцем пробовали заточку лезвия, Михаил Аркадьевич обратился к ним с речью. Только для начала отправил Малайю стеречь спуск от Малого плато на случай, если рядом окажутся собиратели Тёрнера. Самоедов долго и живо говорил о дикости отступников, об их возможном коварстве и отчаянии, в которое американца однажды загонит его собственное безрассудство. Призывал к осторожности, наказывал использовать боло исключительно в лагере, не брать с собой на вылазки, чтобы отступники не прознали о них и не соблазнились их отнять.

– Боло – наше тайное оружие. Мы сделаем всё, чтобы избежать открытого столкновения. Не забывайте, мы делим одну судьбу. У нас с отступниками одна цель – выжить. Но если Тёрнер сунется к нам, если попробует захватить Барангай, тогда увидит, что мы способны дать отпор.

«Ну нет, – подумал Дима. – „Способны дать отпор“ – скучно. Лучше бы сказал: „Тогда увидит, как на солнце блестит сталь наших мачете и как лоснится пролитая кровь его соплеменников!“ Так лучше».

Дима впервые примерился к тому, чтобы сделать Михаила Аркадьевича героем романа. Героем, способным произносить духоподъёмные речи. Самоедов оказался не прост. Одно дело возводить хижины, другое – разыгрывать спектакль с вооружением барангайцев.

– Вот будет лицо у Тёрнера, когда он увидит у нас мачете! – прошептал Дима.

– Надеюсь, не увидит, – заметила Клэр. – Михаил прав, как бы всё не закончилось кровью.

– Да ну, перестань. Мы же не дикари.

Самоедов продолжал говорить об отступниках, живописуя их безнравственность и постепенное одичание в сыром гроте Призрачной долины. Начни Михаил Аркадьевич переиначивать Свифта, никто бы не обратил внимания. А что? «Если вы даёте пятерым отступникам корму, которого хватило бы для пятидесяти, то они, вместо того чтобы спокойно приступить к еде, затевают драку, и каждый старается захватить всё для себя». Вполне! Или ещё: «Иногда отступникам приходит фантазия забиться в угол, лечь на землю и выть, хотя такие отступники молоды, упитанны и не нуждаются ни в пище, ни в питье. Единственным лекарством против этого недуга является тяжёлая работа, которая неизменно приводит поражённого им отступника в нормальное состояние». Под конец Самоедов заявил, что жизнь на острове – испытание и барангайцы должны подчинить джунгли, как некогда их древние предшественники подчинили уродливую глыбу камня, преобразив её в подобие искусства, то есть в Махалинг Бато.

– Так и мы сможем вытесать из нашего островного быта подобие цивилизованного существования.

Михаил Аркадьевич за полгода значительно улучшил свой английский, однако, когда его речь становилась излишне пафосной, он возвращался к русскому языку и просил жену переводить. Лада Филипповна переводила точно и даже пыталась повторять интонации мужа; выходило это до того забавно, что Дима развеселился – в лагерь возвращался в прекрасном расположении духа и не тревожил себя воспоминаниями о ночных видениях. К тому же рядом шла Клэр, в последние дни пропадавшая в затяжных исследовательских вылазках, а сейчас готовая разделить Димину весёлость. Барангайцы забрали десяток ножей-боло, остальное до времени оставили в тайнике и согласились утаивать мачете от людей Тёрнера – не выносить за пределы Барангая, хотя те пригодились бы собирателям.

С недавних пор долину Святого Томаса и Призрачную долину связал пернатый почтальон, и Самоедова в лагере ждало письмо от Тёрнера – бамбуковая дощечка с накорябанными на ней словами. Американец предложил общими усилиями восстановить сигнальное костровище на Ветреном мысе и отрядить к нему по одному вахтенному от обоих лагерей. Михаил Аркадьевич поддержал предложение Тёрнера и тут же выскреб на дощечке ответ, заодно напомнив о скорой меновой встрече на Обзорном плато.

Почтальоном выступал фрегат Кларисы. Птица, найденная и выхоженная филиппинкой, прижилась в Барангае и отказывалась его покидать, однако в дни тайфуна пропала. Все решили, что фрегат погиб. Затем выяснилось, что он прибился к отступникам и последние недели ненастья провёл с ними. О нём заботилась Аналин. Когда массажистка забыла покормить фрегата, он, возмущённый небрежением новой хозяйки, вернулся в Барангай. С тех пор так и летал между долинами. Достаточно было привязать ему к лапе бамбуковую дощечку, демонстративно прекратить кормёжку, и птица сама торопилась доставить письмо. Если же требовалось отправить послание, пока фрегат отсутствует, островитяне относили дощечку в условленное место на Обзорном плато – там её подхватывал проходящий рядом собиратель или исследователь.

Торговое соглашение барангайцы с отступниками заключили после отправки первых писем. Теперь встречались на Обзорном плато, чтобы обменяться рыбой, лангустами, бананами, семенами гого и прочими товарами. По предложению Самоедова, островитяне разграничили сбор плодов, чтобы избежать новых стычек. Пивной лес с его дикими ананасами и лангсатами перешёл в ведение отступников, а Манговый сад и Ниповый дол закрепились за барангайцами. Листья болотистой нипы отчасти заменяли листья пандана, раздобыть которые бывало непросто, а сок из её соцветий, как и сок, добытый из кокосовых пальм, вполне годился для выпаривания сахара, так что разграничение барангайцы признали справедливым.

Добравшись до лагеря и убедившись в действенности ножей-боло, лихо разрубавших бамбуковые стебли, Дима по поручению Самоедова отправился к Соляным прудам и захватил с собой Клэр. Не стал расспрашивать француженку о том, где она пропадает. Решил, что Клэр сама обо всём расскажет, если потребуется. Диме было достаточно и того, что они идут вместе и привычно шутят о речи Михаила Аркадьевича.

Нацепив сплетённые Мэри Джой широкополые салакоты, Дима с Клэр перебрались через низинные валуны Северного Домашнего отрога и вскоре поднялись к двум соляным чашам – естественным углублениям в прибрежных базальтовых плитах. Работа на Соляных прудах была утомительно однообразной, однако не мешала продолжать начатый разговор. В первую чашу, прикрытую навесом из пальмовых листьев, барангайцы заливали по возможности чистую морскую воду – здесь она несколько дней отстаивалась, опуская на дно тяжёлые примеси, – и следом вычерпывали её в ничем не прикрытую вторую чашу, где вода испарялась под лучами тропического солнца. Проходило ещё два-три дня, прежде чем во второй чаше оставался лишь рыхлый слой серебристых кристалликов соли, которые надлежало передать в лагерь на дополнительную просушку и измельчение.

Сейчас пришло время переливать отстоянную воду под выпаривание, с чем Дима и Клэр управились довольно быстро. Следом они взялись за чистку чаши от накопившегося осадка. Дима вслух рассуждал о поисковом треугольнике. Первое время, когда выжившие осваивались на острове, он ждал возвращения каждой разведывательной экспедиции, уверенный, что они обнаружат следы кораблекрушений разных веков, а к сегодняшнему дню отчаялся и признал остров девственным, не отмеченным присутствием современного человека, если только не предположить, что истукана изваял кто-то из пассажиров «Виктории», «Иберии», «Биг-Биллата» или другого судна из отчётов Шустова-старшего.

Чуть позже Дима заговорил о желании отыскать Мануэля. Беглый филиппинец по-прежнему скрывался, ничем не выдавал своих намерений и оставался в памяти островитян жутковатым тикбалангом, способным на внушительные, но в целом безобидные пакости, вроде диверсии с сигнальным костровищем. Дима убедил себя, что Мануэль связан с людьми, восемнадцать лет назад помешавшими Шустову-старшему, а значит, мог бы рассказать о поисковом треугольнике больше того, что знали в «Изиде».

– Ведь что-то заставило их ворваться на катер! – настаивал Дима. – Им явно не понравилось, что Шустов копается в поисковом треугольнике.

– Похоже на обычных грабителей. – Клэр пожала плечами. – Как тот мальчишка, который забрался к тебе в поясную сумку.

– Пытался забраться! – поправил её Дима. – Макс, кстати, говорил, что делами «Изиды» активно интересуются. Ему и мальчишка показался подозрительным.

– Думаешь, он связан с Мануэлем? И кстати, почему ты решил, что Мануэль вообще тебя подпустит? Не боишься, что он тебя убьёт?

– Давно убил бы, если бы хотел. У него было время подловить меня на острове. Значит, моя кровь ему не нужна. А вот поговорить… Слушай, за полгода одиночества и самый молчаливый станет словоохотливым. Как бы там ни было поначалу, сейчас мы на одной стороне. Почему не поделиться информацией, если это поможет нам всем выбраться с острова?

Обсудив беглого филиппинца, Дима с Клэр перебрали россыпь свежих слухов, посмеялись над выходками Малайи, ловившей для музея всякую подвижную пакость, поспорили о новых задумках Самоедова. В Барангае поговаривали, что Михаил Аркадьевич нашёл занятие для Риты – уговорил её на пару с Мэри Джой шить церемониальные одежды для праздников в обители Махалинг Бато.

– Подожди, они и самого́ истукана оденут, – улыбнулся Дима, отбросив измочаленную пальмовую ветошь и прислонившись к бортику очищенной чаши. – А что? Они обращаются с ним как с живым. Кормят, поят. Скоро начнут стыдиться его наготы.

Клэр присела рядышком. Скинув салакот и зажмурившись, подставила лицо солнцу, и Дима беззаботно любовался её щеками, лбом, смотрел на тонкие губы и едва приметные под загаром веснушки возле носа.

– Я, кстати, напросился в привратники, – заметил он.

– Зачем?

– Хочу побыть с Майклом наедине.

– Ох, Дима…

На острове Майкл всегда был изгоем и обузой. После крушения «Амок Лайта» за ним приходилось присматривать, ему отдали единственную палатку, которая сейчас перешла к исследователям, изредка ночевавшим вдали от лагеря. После первого откровения Майкл потребовал ещё больше заботы. Он временами забывал есть, ходил под себя, успел пораниться, выбираясь из пещеры, однажды провёл в озере Маюми целую ночь и промёрз до мелкой дрожи. В результате Самоедов создал трудовую когорту привратников, призванных следить за порядком в обители и ухаживать за лунатиком. Барангайцы безропотно приняли новую обязанность. Островитяне вообще изменились. Раньше их взгляд выдавал растерянность или решимость, страх или твёрдую уверенность в собственной неуязвимости. Взгляд бывал разным, однако оставался живым и ясным. Теперь же в глазах людей Дима чаще видел дымку отрешения. Несмотря на трудолюбие и частый смех, островитяне казались потерянными. О Большом мире вспоминали редко, ещё реже произносили вслух имена родных и близких. Кладбище памяти в Палаванской роще пришло в запустение и отпугивало заупокойной тишиной. Кенотаф с первой террасы перенесли на верхний карниз и также предали забвению. Барангайцы устали тешить себя надеждами. Смирились с островной жизнью. И символом их смирения стала туфовая глыба Махалинг Бато.

Как бы пугающе ни прозвучало откровение Майкла, для Димы оно стало лишь новым материалом для книги. Его надлежало обдумать, структурировать и записать. О правдоподобности откровения Дима не задумывался. Возможности проверить рассказ о странствиях одинокого творца не было, и Дима не тревожил себя пустыми рассуждениями. К тому же имя Наиукулуса он слышал и прежде, во время амазонской экспедиции. Подозревал, что Майкл провёл на Филиппинах не один месяц. Наверное, пожил на островах, познакомился с местными вымирающими племенами и заучил их легенды. Окунувшись в безумие, почему-то уцепился не за воспоминания о родном доме, а за фантасмагоричность услышанных племенных рассказов, без сомнения связанных с легендами из перуанских джунглей. Проследить их связь едва ли удастся, слишком уж туманным оставалось доколумбово прошлое Южной Америки и островов Тихого океана, однако общую перекличку разрозненных онтологических мотивов Дима подметил и понадеялся однажды сложить из них единую полнокровную картину.

Мистическая торжественность первого откровения для Димы отчасти смягчилась из-за общей сюрреалистичности устроенного Майклом представления. В неизменной бейсболке «Вперёд, Пантеры!» и в посеревшем от сырости халате «Корон Резорт» он смотрелся довольно сомнительным оракулом, напоминал полоумного бродягу или хиппи, которых так не любил Тёрнер…

Усмехнувшись, Дима отвёл взгляд от Клэр и посмотрел на море. Неподалёку, в садке, пользуясь отливом, работали Лоран и Маюми. Улыбчивая филиппинка не сопротивлялась ухаживаниям француза, позволяла ему обнимать себя, а в ответ вынуждала не отлынивать от поручений Самоедова. Француз стал образцовым рабочим, отправлялся вслед за филиппинкой на сбор манго и вырубку ниповых пальм. Вот и сейчас беспрекословно трудился в садке, по указанию Маюми ворочая камни и ловя возможность поцеловать её в плечо или раззадорить нежной щекоткой, чтобы следом обхватить и поцеловать в губы. Дима наблюдал за их игрой, пока та не стала чересчур интимной. Смутившись, вновь повернулся к Клэр и увидел, что она наблюдает за его реакцией.

– Ну тебя! – вскрикнул Дима и торопливо выбрался из базальтовой чаши.

– Стой! – Клэр нагнала Диму и подала ему трость.

Неспешно возвращаясь в лагерь, они заговорили об откровении Майкла, и Дима попытался объяснить Клэр всё, что тогда ускользнуло от её внимания. Добравшись до пляжа Тихой бухты, увёл француженку от выложенных на просушку бамбуковых стеблей и начал тростью расписывать на песке озвученное лунатиком мироустройство. Наглядно изобразил его разделение на необозримо большие эоны, из которых Майкл детально рассказал об Эоне творения, а Эоны пустоты и Эон забвения в целом проигнорировал. Стрелочками указал примерную последовательность таких же необозримых эр и чуть более доступных человеческой фантазии эпох.

– Получается, – спросила Клэр, – за одну крохотную эпоху проходят миллиарды лет?

– Получается, так, – кивнул Дима. – Сколько лет нашей галактике? Вот и считай. И почти всё это время тратится на подготовку. Наиукулус засевает новый мир, задаёт его эволюционные законы и ждёт, пока взойдут посевы. Ждёт разумных существ. С их появлением начинается основная игра.

– А чем Наиу… Науи… – Клэр едва выговаривала имя божества. Точнее, звук, с которым вспыхнуло и погасло наше мироздание.

– Наиукулус, – отчётливо произнёс Дима.

– Ну да. Чем он занимается миллиарды лет до того, как появится первое разумное существо?

– Да кто ж его знает… Он существует вне времени, и миллиард лет для него как секунда, если не быстрее.

– Как можно быть вне времени?

– Для него реально только движение материи. Собственно, для нас так же. Раньше мы измеряли секунды по тому, как быстро сыплется песок, прогорает свеча или капает вода. Сейчас секунда измеряется по переходам атома цезия из одного энергетического состояния в другое. День мы отмеряем движением звёзд. Свою жизнь – естественным изменением тела. Когда событий много, время летит…

– …а когда томишься в бездействии, тянется, – подхватила Клэр.

– Время относительно и неуловимо, а движение материи – безотносительно и вполне измеримо. А Наиукулус… пока галактика развивается, он растворяет себя в природе. Или любуется эволюцией. Или… смотрит на всё в перемотке. Ну или улетает чудить в другой галактике. Их много, дел невпроворот.

– Что-то я запуталась. Как он может чудить в разных галактиках, если они относятся к разным эпохам?

– А вот так! – рассмеялся Дима. – Майкл сказал, что для Наиукулуса в каком-то смысле всё происходит одновременно. И вообще вспышка нашего мироздания была подобна… собственно, вспышке.

– Которая нам показалась бы триллионами триллионов лет? Бедняга… Каково ему в своём одиночестве, если оно длится ещё дольше?

– Вот он и забавляется. Я бы тоже, наверное, развлекал себя всякими спектаклями. В общем, галактики Наиукулус не создаёт по порядку. Разделение вспышки на эоны, эры и эпохи только упрощает наше восприятие. Получается, он одновременно правит во всех мирах. Уже давно закончил править. И будет править всегда.

– Ясно… – выдохнула Клэр.

– Каждая эпоха заканчивается пробуждением Наиукулуса. Он вспоминает, что всё вокруг сотворено им из его же собственной плоти, и начинает новую эпоху, вновь погружает себя в сон. Когда же он просыпается окончательно, завершается эра.

– Почему он не может постоянно засыпать и просто чередовать эпохи?

– Если я правильно понял Майкла и его летопись, с каждым новым пробуждением Наиукулусу тяжелее обманывать себя. Миры одной эры созданы по схожим законам, и они начинают приедаться – всё меняется, но остаётся узнаваемым. В итоге приходится начинать полностью новую эру.

– И наша эпоха последняя в Современной эре? – с шутливым недоверием спросила Клэр.

– Если верить Майклу, – кивнул Дима.

– То есть мир вот-вот рухнет?

– Нет. Земное воплощение Наиукулуса живёт среди нас. Умирает и рождается вновь. Отдалённо вспоминает правду о созданных им мирах, но умирает раньше, чем его воспоминания окрепнут. И пройдут сотни тысяч поколений, прежде чем его знание прорвётся наружу. Вот тогда мир рухнет. Или не рухнет. Майкл не говорил, что происходит с мирами, которые Наиукулус покинул.

– Но если бы кто-то из нас… Например, ты! Если бы ты оказался земным воплощением Наиукулуса…

Дима приосанился и вздёрнул подбородок.

– Подожди, я серьёзно! Если бы ты оказался Наиукулусом и услышал слова Майкла, то сразу бы проснулся?

– Вряд ли, – Дима опять склонился над начерченной схемой эонов. – Одно дело услышать, другое – поверить. И нужно понять, что речь о тебе. И… это ведь только слова. Они лишь дают представление об одиночестве Наиукулуса. Настоящее пробуждение, думаю, приходит изнутри. Он должен сам всё вспомнить. Прозреть. Обрести просветление. Называй как хочешь.

– Господи, как сложно. – Клэр опустилась на колени и провела ладонью над Эоном творения. – А главное… Зачем забивать этим голову?

– Даже если это правда?

– Тем более если это правда! Жуткая, холодная правда. Вот сколько эпох вмещается в одну нашу Современную эру?

– Много.

– Миллиарды?

– Может быть.

– Вот! У меня голова кругом от миллиардов, триллионов и вигинтиллионов! Я и в своих-то земных девятнадцати простеньких годах иногда путаюсь. А тут… У меня фантазии не хватит представить, какой была жизнь в других эпохах, что уж говорить про другие эры? Нет. Я, конечно, люблю звёзды. Но смотреть предпочитаю себе под ноги. А ты?

– Что – я?

– Тебе нравится представлять себя в мире Науиуи… Господи, я даже его имени выговорить не могу!

– Вообще это жутко, – кивнул Дима. – Думать, что мы суть множество отражений самих себя. Пишешь книгу о себе, потом сам же её читаешь. Но мне было бы любопытно заглянуть в парочку-другую предыдущих эпох. И хотя бы в одну предыдущую эру. Не надо миллиардов. Одну. И одним глазом.

– Чтобы собрать материал?

– А то! – Дима торопливо стёр начерченную схему. – Но для начала мне бы просто расспросить Майкла. А он, гад, молчит. Или несёт ерунду про коров, кукурузу и люцерну. Я на днях к нему заходил. Спрашивал, почему у Наиукулуса…

– Наиукулус! – громко произнесла Клэр. – Когда-нибудь я запомню.

– Так вот, почему у него одно воплощение? Почему не два или три? И не проще ли раствориться в одинаковых пропорциях во всех разумных существах разом? Или тогда сложнее сдержать память?

Зачем наслаивать эпохи? Или Наиукулусу в его безграничности тесно на просторах нашей галактики? Почему не обратиться в гору и вообще ни о чём не вспоминать? Или обязательно нужен разум? В общем, я о многом спросил. Знаешь, как он ответил?

– Как?

– Сказал, что кукуруза сейчас стоит по колено, а в сентябре надо будет снимать урожай, потом накрывать кукурузный силос полиэтиленовой плёнкой и придавливать покрышками. Сказал, что плёнка у них на ферме белая и холмы силоса лежат будто заснеженные, хотя до снега ещё несколько месяцев.

– Прекрасно! – рассмеялась Клэр.

Дима хотел вновь заговорить об откровении Майкла, но француженка не позволила. Приблизившись и с опаской посмотрев по сторонам, прошептала:

– Кажется, я знаю, как выбраться с острова.

– Ты о чём?

– Самоедов… в последние дни он отправлял меня исследовать остров. Просил найти дополнительный проход в Призрачную долину. Михаил надеется, что туда можно пробраться от Восточной стены или из Пивного леса.

– Безумие…

– Вот и я так подумала. Не хватало, чтобы у нас тут действительно началась война. Даже если проход в Призрачную долину существует, надеюсь, мы о нём не узнаем.

– Точно.

– Так вот, я все дни проводила в бухте Спасения.

– Записалась в ряды паломников? – хохотнул Дима.

– Я наблюдала за Тюремным рифом, – без улыбки ответила Клэр.

Француженка стояла близко к Диме, и он чувствовал её дыхание, видел тонкие вены на её висках, крохотные кристаллики соли на щеках и глубину песочных глаз. Доверительность Клэр мешала сосредоточиться. Когда она перехватила его руку, настаивая на серьёзности своих слов, Дима вовсе растерялся. Одно движение, и он обнимет Клэр. Поцелует её. И сделает это уверенно, будто целовал и раньше. Дима одёрнул себя. Вспомнил Лорана и понял, что пример друга заразителен. Наваждение прошло, и Дима смог слушать Клэр не отвлекаясь.

– Я часами наблюдала за бухтой Спасения и… Со «Спасителем» я просчиталась. Выбрала неверное время.

– Ты всё испробовала! И отливы, и приливы.

– Да. Но упустила кое-что важное. А теперь не упущу. Я знаю, как выскочить за Тюремный риф.

– Но…

– Когда доберёмся до бухты, я обо всём расскажу. В двух словах тут не объяснить. И нет, на песке не нарисовать. Просто поверь мне. Да и сейчас важно другое.

– Что?

– Надо строить лодку. И я продумала, какой она будет. Настоящая лодка. Никаких плотов. Но строить её придётся втайне. Самоедов проворчит, что это опасно, что Диане повезло, она выжила, а в следующий раз не повезёт. Сам знаешь. Но втроём мы не справимся.

– Ты сказала Лорану?

– Нет, но он меня поддержит.

– Кажется, у него сейчас… иные заботы.

– Я тебя умоляю, – усмехнулась Клэр. – Если Лоран почувствует аромат картошки фри и чизбургера, ни одна женщина его не удержит. К тому же Маюми может к нам присоединиться.

– Значит, нужно искать сообщников?

– Только очень осторожно. Здесь все верны Самоедову.

– И где мы построим лодку?

– Я же сказала: в бухте Спасения.

– Опасно.

– У нас нет выбора. На острове три бухты. На берегу одной из них мы сейчас стоим, а берег другой охраняют отступники. Бухта Спасения – единственный вариант. И я её просчитала – вот что важно. Нашла в ней лазейку. От этого и будем отталкиваться.

– Построим лодку и поплывём за помощью?

Клэр не ответила. Подалась вперёд и поцеловала Диму в уголок губ. Подмигнув ему, тут же отстранилась и пошла через кокосовую рощу к лагерю. Дима долго оставался на месте, не в силах пошевелиться. Удивлялся, как француженке удалось напрочь изгнать любые мысли о первичной пустоте, странствующем боге-мытаре и прочих россказнях Майкла. Если Наиукулус действительно создал мир, чтобы забыть об одиночестве, он неплохо справился с задачей. Мир у него получился прелестный. Хоть Наиукулусу и приходится целовать самого себя. Рассмеявшись и коснувшись пальцем уголка губ, хранившего тепло щекочущего поцелуя, Дима поторопился за Клэр. Им предстояло многое обсудить, и в первую очередь Дима рассчитывал узнать устройство будущей лодки.