Привычный ход жизни нарушился. И дело не в общей умиротворённости. Изменилось нечто большее, чем последовательность рабочих дней и пикниковых поездок в провансальскую деревушку Туртур. Раньше события шли одно за другим нерушимой цепочкой. Городская жизнь растягивалась между ними конкретными временными отрезками. Ты бежал спринт, отдыхал, затем бежал новый спринт, кросс или марафон. Под тобой лежала нумерованная гаревая дорожка, на тебе была нумерованная майка, ты числился в бесконечных столбцах меняющейся статистики и слышал безумолчное тиканье секундной стрелки. Жизнь на острове была иной. К пятому месяцу она перестала течь вперёд. Разумеется, она и вспять не обратилась. В её движении вообще исчезло выраженное направление. Всё свелось к разрозненным, ассоциативно связанным событиям. И Клэр казалось, что они случаются предопределённые, узнаваемые, будто она проживала собственные воспоминания – за ними, однако, не скрывалось подлинных событий, из которых обычно воспоминания и складываются.

– Бр-р… – Клэр качнула головой и очнулась от задумчивости.

– Ты что-то сказала? – пробормотал дремавший рядом Лоран.

– Не обращай внимания…

Высоко в небе, над неподвижными кронами кокосовых пальм, восточный пассат гнал полнокровные стада теснивых облаков. На море стыла едва приметная штилевая зыбь. День обещался тихий, без бурь и ливневых потоков, – передышка перед дождевым сезоном, первые всполохи которого проявились на прошлой неделе. Тогда кратким приступом прогремела канонада оглушающего грома – он раздавался над самым ухом, пугал близостью и ощутимой вибрацией. Скалы острова казались вздрагивающими лафетами, а грозовые вихри – осадными пушками, пускавшими раскалённые ядра и крошившими небо в крупнозернистую дождевую пыль. Гроза разразилась и миновала стремительно, переполошила лагерь, а теперь стала привычной и монотонно однообразной. Солнечные дни случались редко, и островитяне торопились ими насладиться.

Поутру Клэр затащила Диму купаться. Они играли в воде, в какой-то момент Дима обнял Клэр со спины и не отпускал чуть дольше, чем это мог себе позволить обычный друг. Клэр не противилась. Поняла, как истомилась по объятиям. А потом Диму покусали рыбы из тех мелких вредин, что надёжно охраняют занятый участок и бросаются на любого, кто нарушит их покой, – преследуют его и продолжают истово кидаться на обнажённые участки кожи. От их укусов оставались крохотные, размером с пуговицу, малиновые засосы, державшиеся несколько дней, припухавшие и становившиеся похожими на след от поцелуя кукольных губ.

На Диминых ногах и спине рыбных засосов появилось не меньше двадцати. Они, конечно, не шли в сравнение с уродливым шрамом на правой лодыжке – Дима любил рассказывать, как получил его в джунглях Амазонии. В последний месяц он часто вспоминал «Изиду» и развлекал друзей выдержками из архивных дел Шустова, достойных полноценной серии приключенческих романов. Клэр такую серию почитала бы. Никогда бы не подумала, что будет скучать по книгам. Кажется, согласилась бы прочитать даже роман Амели Нотомб, который ей подсунула погибшая на пароме подруга. И роман-то был тонюсенький, но в самолёте Клэр едва осилила первые десять страниц, запомнила и того меньше – аннотацию, где упоминалось о пристрастии писательницы к подгнившим фруктам и чудаковатым шляпкам. На острове с его обилием свежих фруктов Амели Нотомб явно не понравилось бы. И выбор шляпок тут невелик – только широкополые салакоты, сплетённые Мэри Джой из пальмовых листьев. Ничего, привыкла бы. И к салакотам, и к свежим фруктам. Клэр и самой пришлось ко многому привыкнуть.

Она скучала по туалетной воде и духам. На острове было предостаточно тропических ароматов, однако они оставались дикими, неприручёнными, сама же кожа не пахла. То есть не пахла совсем. Даже по́том или загаром. Клэр чувствовала себя Жан-Батистом Гренуем, жадно втягивающим и мечтающим укротить любой очаровавший его запах. Не лучше дело обстояло с прокладками, которые островитяне заменяли сухими банановыми листьями. С ними Клэр чувствовала себя неуклюжей. Приходилось непрестанно поправлять их и отбиваться от насмешек Лорана. В итоге Клэр по совету Маюми заменила прокладки мягкими рулончиками тампонов – перепробовала множество трав и листьев, остановилась на тампонах из всё тех же банановых листьев. Зато пятки здесь всегда были чистые и гладкие.

– О да, – Клэр провела ладонью по стопе. – Никакой пемзы, никакого оливкового масла не надо.

Пенку и скраб прекрасно заменяли морская вода и очищающая смесь из песка и золы. Вместо зубной щётки островитяне использовали древесные веточки: камнем расплющивали их кончик и макали его в сваренный Кларисой «зубной крем» из семян гого. Поначалу Клэр ходила с раскровавленными дёснами, но потом наловчилась осторожно пользоваться веточкой, вычищая каждый зуб по отдельности.

– Ты сегодня чистил зубы? – Клэр посмотрела на Лорана.

За ним приходилось следить, как за ребёнком. Если бы не Клэр, Лоран, пожалуй, за все пять месяцев ни разу не догадался бы постирать бельё и свои выцветшие оранжевые штаны. Оставалось придумать, как их с Димой подстричь. Шампунь из семян гого не помогал им справиться с непослушной кудрявой шевелюрой.

– Эй! – Клэр позвала громче.

Лоран спал. Или притворялся спящим.

Клэр хотела растолкать друга, но заметила, что рядом на банановом листе лежит горка из светло-коричневых плодов лангсата.

Значит, пока она дремала, на пляж опять заскочила Малайя. Девочка повадилась таскать для Клэр полюбившиеся ей плоды. Они росли высоко на деревьях купными кистями, похожими на виноградную гроздь с разбухшими ягодами, и добывать их ходили нечасто. Исследователи обнаружили разрозненные деревья лангсата на пути от Призрачной долины к Северной стене, в Пивном лесу – так его назвал Альварес, уловив «пивной» аромат каких-то цветов. Особой радости от новых плодов в лагере не было, праздник в их честь Самоедов не проводил, но говорили о них много, потому что большинство деревьев оказались обобранными.

Островитяне не сомневались, что деревья обирал Мануэль, однако не понимали, чем невзрачные плоды приглянулись беглому филиппинцу. Клариса сказала, что из них делают глистогонные отвары, и Малайя с радостью слушала, как Клэр не в пример старику Баньяге сочиняет весёлые истории о страдающем от глистов мятежном тикбаланге. С тех пор девочка повадилась таскать лангсат для Клэр, словно напоминая об их общей шутке. И какие бы причины ни заставили Мануэля подниматься на деревья, Клэр разделяла его пристрастие. Она ногтями вскрывала плотную кожицу плода, под которой прятались пять полупрозрачных долек, по вкусу напоминавших смесь помело с чем-то виноградным и хвойным, скусывала тонкую мякоть долек и тщательно обсасывала косточки, напоследок раскусывала их, наслаждаясь горьким ароматом, отдалённо похожим на аромат фейхоа. Одна беда: сок лангсата до того липкий, что отмыть его не проще, чем смолу, – спасали только песок с древесной золой. С приходом дождей и без того трудный сбор лангсата почти прекратился, и Клэр лакомилась его редкими плодами без спешки, мысленно благодаря проворную Малайю.

Смена сезонов многое изменила в жизни островитян. В Тихой бухте стало меньше рыбы, и улов старика Баньяги с его рыбаками, несмотря на усовершенствованные остроги, десяток сплетённых вершей и новенькую сеть из кокосовых волокон, нередко оставался скудным. Пропали лангусты. Проход по берегу Висельного гребня к Виноградному заливу с морским виноградом закрылся. Вахтенных с Ветреного мыса пришлось отозвать – оставаться на открытом месте было небезопасно, к тому же первые серьёзные порывы ветра обрушили махину сигнального костровища, как опрокинули и возведённую Тёрнером сигнальную мачту, из-за чего американец ходил злой и раздражённый.

Пожалуй, Тёрнера не меньше злила всеобщая благодарность Самоедову, заблаговременно позаботившемуся о постройке хижин и в своё время убедившему островитян переселиться из бухты Спасения: травянистую проплешину с шалашами и южную часть пляжа, где в первые недели ютились выжившие пассажиры «Амок Лайта», затопило. Возле кокосовой рощи там разрослось настоящее озерцо, питаемое возобновившейся с дождями рекой. Почти не тронутой осталась лишь возвышенная северная оконечность пляжа, где покоился капитан Алистер, и филиппинцы устраивали паломничество к его могиле – ходили поклониться ей чуть ли не чаще, чем к кенотафу с градштоком в карстовой пещере и к каменным статуэткам на кладбище памяти. В число паломников вступили даже хромой Йонас и старик Баньяга. При жизни капитан был отзывчивым и добрым. Вот и пса приютил на пароме, что вообще-то возбранялось судовладельцем. Почему бы и после смерти ему не позаботиться о пассажирах и своей команде? Ведь Махалинг Бато, сильнейший из духов острова, мог не заметить мелких тревог, вызванных обычной сменой сезонов. Так говорил старик Баньяга, и его слова подхватывали другие.

Озеро Маюми теперь называли Священным, Палаванскую рощу – Священной. Тала, сестра Маурисио, как-то обмолвилась, что хорошо бы раздобыть мощи Махалинг Бато, точнее, древнего вождя, в честь которого истукан был воздвигнут. Такие мощи, перенесённые в лагерь, защитили бы от тайфуна и наводнения. В ответ на издёвки Тёрнера филиппинка признала, что речь не о физической защите: достаточно и того, что барангайцам будет спокойнее под умозрительной защитой вождя. Где искать останки, никто не знал, и всё сошлось к тому, что Майкл взялся ваять новые статуэтки – метровых идолов, с точностью повторявших образ Махалинг Бато. Двух оконченных идолов филиппинцы признали защитными. Окунули их в воды Священного озера, окропили кокосовой водой и поставили сторожить: одного – на скальной площадке, где раньше любил сидеть Дима, второго – на возвышенности у рыболовной гряды Йонаса. В дни разгулявшихся гроз островитяне навещали их, просили о заступничестве. Последующих идолов планировали разместить в Манговом саду, в Призрачной долине и на Ветреном мысе.

У Майкла вообще прибавилось работы. Барангайцы по-прежнему обходили лунатика стороной, как и Кларису с Адрианом, однако не скрывали трепета перед его болезненной одержимостью. Самоедов, видя, с каким рвением тот берётся ковырять туфовые глыбы, и опасаясь за его здоровье, соблазнил Майкла более безопасным развлечением. Лунатик занялся стеной рыхлого песчаника на нижней террасе пещеры: шлифовал её и вырезывал на ней узоры. По задумке Самоедова, Майклу предстояло украсить пещеру летописью – от кораблекрушения до построенных в последние дни бамбуковых хижин. Дима как-то завлёк Клэр посмотреть на углублённый рельеф появившихся рисунков. Орудуя обычным каменным рубилом – единственного ножа Самоедов ему не доверил, – лунатик умудрялся вести линии с такой лёгкостью, будто повторял старые узоры и не вырезывал их, а вычищал от накопившейся грязи. Рисунки получались диковинные, пугающие своей замысловатостью. Они отдалённо напоминали рентгеновские изображения на спине истукана. Клэр не угадывала в них ни единого законченного образа. Самоедов и сам видел, что летопись выходит дурной, однако перечить лунатику не хотел. Довольствовался тем, что он занят делом и не мешает остальным.

Клэр настораживали суеверия и суета вокруг Махалинг Бато. Она с опаской поглядывала на довольных паломников, возвращавшихся из бухты Спасения, на идола, желтевшего под древовидными папоротниками. Не меньше Клэр пугало и то, каким соблазнительным порой казалось увлечение филиппинцев. Она ловила себя на мысли, что и сама не прочь раствориться в их простодушном рвении – доверить свой покой молчаливому гиганту, позволить ему разом поглотить её тревогу об утраченном доме, об оставшихся в Ла-Сен-сюр-Мер друзьях, о загадках дела Альтенберга, о затянувшемся из-за дождей спасении. Клэр завидовала Маюми, Диане, Тале, Кэй и другим находившим покой в тени Махалинг Бато, однако не могла и представить, что вдруг преклонит перед ним колени или займёт очередь к кенотафу – задабривать погибших пассажиров «Амок Лайта» и в слезах оправдываться перед ними за свои проступки, будто отвечая на их незаданный вопрос: «Зачем ты выжила, если поступаешь скверно?! Почему тебе, а не мне, сохранили жизнь, если ты не можешь ею пристойно распорядиться?!»

Клэр понимала, что почитание Махалинг Бато – обычная игра, вроде церемонии с золотым франком, который отец на счастье замуровал в стену бюро, или его привычки первые линии чертежа непременно проводить задорно напевая: «О мой корабль, ты самый красивый из кораблей. Ты ведёшь меня по волнам навстречу волшебному краю. Ты самый красивый из кораблей». Едва ли кто-то искренне отдавался увлечению истуканом. Филиппинцы не были предельно серьёзны в подношениях, к тому же не отрекались от верований, привнесённых из Большого мира, – с удивительной ловкостью возрождали их искажённые, но сохранившие суть элементы и символы. Сто́ит появиться на горизонте спасательному катеру, и никто из барангайцев не посмотрит на истукана. Они посмеются над суевериями, которые притворно отстаивали, а в интервью какой-нибудь филиппинской газете заявят, что туфовый великан стал лишь ниточкой, связывавшей их с миром людей, ничего более. И всё же Клэр было не по себе. Порой ей чудилось, что Махалинг Бато напитывается обращёнными к нему словами и обретает подлинное могущество. Не стоило давать ему имя. И вообще не стоило забираться в его обитель. Для глупенькой Малайи, для Майкла и для Кларисы каменный истукан без обиняков и притворства стал чем-то бо́льшим, чем дозволено быть обычной уродливой статуе.

От беспокойства, связанного с истуканом, Клэр спасали Дима и Лоран. Оба умудрялись высмеять окружившее Махалинг Бато внимание, убеждали Клэр не судить островитян строго за их безвредную забаву. Дима предлагал создать тайный орден пресвятого катера береговой охраны – обвешаться сплетёнными из травы якорными цепями, миниатюрными спасательными кругами и заочно поклоняться катеру: верить в его пришествие на остров и надеяться на обещанное им спасение.

– Самое смешное, – серьёзно заметила Клэр, – подобные ордены приживаются в Большом мире. Но под другими именами. Люди ждут, что кто-то приплывёт избавить их, дикарей, от рутины. Ждут, что под чужими парусами объявятся умудрённые спасители и научат их другой, настоящей жизни.

– Как показывает история, под чужими парусами умудрять дикарей приплывают конкистадоры, – ответил Дима.

Лоран назвал Диму еретиком и потребовал немедленно предать его анафеме. С криком «Бато всё видит!» начал забрасывать Диму липкими косточками лангсата, едва не развязав первую на острове религиозную войну. Правда, в тот же день отвёл друзей на кладбище памяти и продемонстрировал им свою горку. Заказывать Майклу поминальные статуэтки Лоран поленился, но камни притащил внушительные. Заявил, что каждый из них призван напоминать ему об одной из бывших девушек. Судя по количеству камней, в число своих бывших Лоран записал всех знакомых и не очень девушек, которых ему довелось хотя бы приветственно поцеловать в щёку. Поход в Палаванскую рощу окончился смехом и гневным возмущением разобиженного Лорана. На него даже прикрикнул хромой Йонас – повар с «Амок Лайта», пришедший поговорить с родными, грозно напомнил, что праздный шум в Священной роще навлечёт на лагерь беду. Дима с Лораном притихли, а Клэр испугалась, что в Барангае их накажут, слишком уж недовольным выглядел хромой Йонас. К счастью, обошлось без наказаний, но с того дня Клэр предпочитала обходить Священную рощу стороной, чтобы не дай бог не нарушить какой-нибудь новый, ей пока не известный запрет.

Первую половину редкого в сезон дождей солнечного дня Клэр так и пролежала на песке Тихой бухты, развлекая себя разобщёнными воспоминаниями. На обед вернулась с заспанным Лораном в лагерь, потом поддалась уговорам Малайи воспользоваться ясной погодой и прогуляться по Креветочному хребту. Уходить из долины Святого Томаса без друзей девочка боялась, между тем последний месяц была одержима забавной идеей собрать наиболее диковинных представителей местной флоры и фауны, поэтому пользовалась любой возможностью подбить кого-то из взрослых на прогулку. Кажется, идею ей подкинул Самоедов. Михаил пообещал девочке возвести отдельную хижину для музея и под отшлифованными до прозрачности раковинами выставить наиболее ценные экспонаты вроде цветов, бабочек, насекомых и прочей мелочовки, за которой охотилась Малайя. Если ей не удавалось выудить из островитян точное название экспонатов, пока ютившихся в бамбуковом сундучке, девочка смело придумывала названия сама или обращалась за помощью к Диме и Клэр – так в её коллекции появились бутоны носочного дерева, ягоды безумия, хромой жук Йонаса и менструальная бабочка. За бабочку Клэр досталось от Роуз, но кто же виноват, что по раскраске её крылья в самом деле напоминали использованную прокладку!

Согласившись на прогулку, Клэр отправилась искать Диму и Риту. Между тем солнце вернуло в лагерь обычную островную жизнь. Клариса возилась с давно излечившимся, но отказывавшимся улетать вальяжным фрегатом. Киану и Мигель осваивали бамбуковые флейты и заполненные крупным песком бамбуковые шейкеры. Маурисио и Кэй прокаливали морские раковины – пробовали выжечь из них известь. Остальные барангайцы неторопливо заканчивали прерванные работы по обустройству хижин, делали заготовки из собранных плодов, выпаривали новые порции кокосового сахара, плели циновки и шептались о затянувшемся отсутствии Тёрнера и Самоедова. Оба пропали на рассвете и с тех пор не объявлялись.

Клэр нашла Диму в обеденной хижине. Утром он ходил с паломниками к могиле капитана Алистера – «собирал материал», а на обратном пути отстал от основной группы, в итоге припозднился к обеду и теперь доедал остатки кокосовых лепёшек. Всего хижин было четыре: одна обеденная и три жилые, которые чаще называли хижинами Самоедова, Тёрнера и Альвареса. В дальнейшем Михаил планировал возвести две женские хижины, две банные хижины с бамбуковой канализацией, сливающей нечистоты подальше от Светлой реки, и одну амбарную хижину – сейчас припасы хранились в хижине обеденной, и это было не очень-то удобно.

От шалашей островитяне избавились. Ливневых потоков они бы всё равно не сдержали. Поставленные взамен хижины были куда более надёжными, однако смотрелись неказисто. Квадратный бамбуковый пол держался на двухметровых бамбуковых сваях, каркасом для стен опять же служили цельные жерди обработанного бамбука, а внутри каркаса растягивались щиты из листьев пандана. Кровлю Эрнесто-младший продумал двухуровневую: нижним слоем крепились расщеплённые половинки бамбуковых стеблей, уложенных попеременно выемкой и горбылём вверх – так, что одна половинка цепляла другую, а сверху укладывался дополнительный слой из переплетённых пальмовых листьев. Главными особенностями хижин стали куцая веранда, подведённая под неё бамбуковая лестница с нечётным количеством ступеней и настоящая дверь. На петли пошли резиновые шлёпки с «Амок Лайта». Их прибивали деревянными гвоздями к двери и к усиленному дверному каркасу. Петли из шлёпок работали безупречно, приводили в восторг островитян всякий раз, как дверь за ними закрывалась сама по себе.

Несмотря на усталость, Дима согласился на прогулку. Клэр отыскала заскучавшую в нетерпении Малайю, прихватила Лорана и Маюми. Все вместе отправились за новыми экспонатами для музея. В пути, обходя стороной Палаванскую рощу, Клэр поделилась с Димой переживаниями из-за усилившегося влияния Махалинг Бато. В ответ Дима постарался развенчать его величие. Рассказал, как лет сорок назад у берегов Бразилии нашли древнеримские амфоры.

– Диффузионисты ликовали. – Дима, устав от повторного подъёма на Креветочный хребет, сильно прихрамывал, но говорил бодро. – Поверили, что им в руки попало доказательство доколумбовых плаваний в Южную Америку. И какое! Древнеримское! Диффузионисты утверждали, что цивилизацию туда занесли со стороны, она не зародилась там самостоятельно. Потом археологи обнаружили поблизости остов португальского фрегата восемнадцатого века, на котором эти амфоры и перевозились. В Новом Свете тогда, как и в Европе, распространилась мода на всё античное. Амфоры предназначались вице-королю Бразилии. И никаких тебе древнеримских мореплавателей по ту сторону Атлантического океана.

– Ты это к чему? – не сразу поняла Клэр.

– Наш истукан может быть не таким древним. Его вполне могли изваять совсем недавно.

– Кто?

– Не знаю… Какие-нибудь любители древностей, туристы… Ну или такие же бедолаги, выжившие после кораблекрушения. Мы ведь и сами тут плодим идолов. Глядишь, приплывут сюда новые выжившие и подумают, что идолы Майкла – следы древней цивилизации.

– Да уж… – усмехнулась Клэр.

Дима, не слишком занимаясь поиском растений для Маюми, перечислял другие археологические казусы, и разговор постепенно отдалялся от злосчастного истукана. Маюми приводила забавные случаи из её работы гидом, Клэр рассказывала об отчаянных плаваньях Анри Бурдана, с женой которого был знаком её отец, Франсуа Байо, вспоминала любимые произведения Тура Хейердала, в детстве не покидавшие изголовья её кровати. Хейердал настолько болел страстью к приключениям, что даже медовый месяц устроил на необитаемом острове. Правда, месяц был не совсем медовым, а остров – не то чтобы необитаемым, но закончилось всё как в приключенческом романе: молодожёны чуть не лишились ног из-за гнойной инфекции. Дима в ответ заговорил о перуанской экспедиции «Изиды», когда у него у самого заживо гнили ноги. Остановившись и задрав штанину, он напугал Малайю жутким шрамом на правой ноге и поведал, как угодил в змеиное гнездо, как собственноручно сре́зал со своей щиколотки кусок кожи и как прижёг рану раскалённым мачете. Когда Дима впервые поведал эту историю Клэр, змея была одна, а место укуса ему выреза́л индеец «кровавого племени агуаруна» – оставшись без противоядия, Дима настоял на болезненной, отдающей архаичностью операции.

– Может, дело в коронавирусе? – невпопад спросил Лоран.

– Ты о чём? – не поняла Клэр.

– Когда мы прилетели в Манилу, в Китае разгоралась эпидемия. Заражённые появились и на Филиппинах.

– ЭнКоВи-девятнадцать, – подсказал Дима. – И тогда заразились трое филиппинцев.

– Ну хорошо. – Клэр вспомнила портовые плакаты, призывавшие тщательно мыть руки. – И что дальше?

– А дальше, – оживился Лоран, – вирус пошёл гулять по Филиппинам.

– От троих заразившихся?

– Почему бы и нет? Всё начинается с одного нулевого пациента, как в «Войне миров» с Брэдом Питтом.

– И Филиппины сейчас захватила толпа зомби? – Клэр игриво подмигнула Малайе.

Девочка растерянно улыбнулась. Предпочла бы заняться сбором необычных цветов, а не болтать о болезнях с пугающими названиями.

– Да какие зомби… – Лоран в недовольстве растрепал отросшие кудри. – На островах ввели карантин. Это объясняет отсутствие судов в море. Миндорский пролив вообще закрыли!

– Воздух над нами тоже закрыли? – поинтересовался Дима.

– А это уже вулкан!

– Что? – одновременно спросили Маюми и Клэр.

– В начале года было извержение вулкана Тааль, недалеко от Манилы, помнишь? Мама ещё переживала и не хотела меня пускать.

– Помню, – кивнула Клэр.

– Ну вот. Извержение повторилось и… оказалось катастрофическим. В воздух выбросило столько пепла, что авиасообщение прекратилось. Даже у нас в Лилле хотели закрыть аэропорт, когда в Исландии извергался… Эй-фья-ла-дла-чего-то-там-кудль. В Англии тогда самолёты вообще не летали.

– Не слишком много совпадений? – Клэр пожала плечами. – Крушение парома, вспышка коронавируса, пробудившийся вулкан.

– И мы бы увидели пепел, – подхватил Дима. – А небо чистое.

– Ну не знаю… – Лоран пожал плечами и остаток пути до Призрачной долины развивал свою теорию, добавляя новые детали и отказываясь от старых.

На отсутствие самолётов давно обратили внимание и другие барангайцы. Это заставило их отчасти смириться с собственным положением, сделало крушение парома чуть ли не предопределённым, а сам остров – замкнутым мирком посреди безжизненных водных просторов.

Клэр, Дима, Лоран и Маюми, увлёкшись разговорами, совсем забыли об экспонатах для музея, но Малайя на них не обиделась, была благодарна и за то, что они взялись проводить её в прежде ей недоступную Призрачную долину, а перед возвращением не по-детски серьёзно посоветовала срезать несколько банановых соплодий, чтобы остальным их прогулка не показалась напрасной. Дима с Лораном нехотя признали правоту девочки. В лагерь возвращались нагруженные, благо Маюми догадалась захватить из Барангая туристический рюкзак, выловленный ещё в бухте Спасения, – островитяне использовали его для переноса плодов. Самоедова и Тёрнера Клэр в пути не заметила, но те и сами, невредимые, вернулись в Барангай – каждый из своей исследовательской вылазки. Островитяне с облегчением приняли враждующих вождей, не догадываясь, что их решающее столкновение произойдёт в лагере, а не за его пределами.

Всё случилось в обеденной хижине, где незадолго до заката островитяне собрались за двумя бамбуковыми столами. Ужин проходил спокойно. Барангайцы группками обсуждали приятный солнечный день и гадали, как скоро вернутся ливни, потом речь зашла о Светлой реке, вышедшей из берегов, – она подтопила лагерь, и в дождь к хижинам приходилось идти по щиколотку в воде. Тёрнер в очередной раз проворчал, что место под лагерь выбрано неудачно. Самоедов ответил, что к следующему сезону дождей строители укрепят берег, защитив Барангай от паводков, заодно соорудят мост на северный берег Светлой, доступ к которому сейчас был ограничен. Заметив, как американца передёрнуло от его слов, Михаил поторопился добавить:

– Если, конечно, нас к тому времени не спасут.

Но было поздно. Тёрнер вспыхнул.

Американец за последние месяцы изменился. Ходил в неизменных полосатых шортах и ярко-жёлтой гавайке, набрасывал на плечи халат с коронованной эмблемой «Корон Резорт», но заметно похудел, окреп. Прежняя одутловатость спала, щёки скрылись за ещё короткой, но густой бородой. Тёрнер теперь едва ли напоминал вальяжного туриста. Клэр с удивлением замечала, как в нём проступает образ сурового траппера, способного на резкие слова и не менее резкие поступки.

– К следующему сезону?! – проревел он и стукнул кулаком по бамбуковому столу. – Да ты рехнулся, Михаил!

Самоедов пробовал ответить, но американец не хотел ничего слушать. Раскрасневшись, кричал об охватившем лагерь безумии. Нескончаемым потоком брани выплёскивал накопившееся недовольство. Обвинял Самоедова в потворстве «поганым хиппарям», устроившим на острове «чёртов ашрам». Тёрнер неопределённо махнул рукой, не обвиняя никого лично, затем взялся припоминать все просчёты и ошибки Самоедова, плевался и, если кто-то пытался его осадить, начинал кричать громче.

– Пока вы тут дружно облизывали истукана, пока строили поганый лагерь, собирали расчудесные фрукты… Да мы бы целый флот построили! И не надо мне про опасность, про штормы и возможную гибель. Да! Кто-то утонет, но остальные выберутся! Или лучше сдохнуть всем вместе тут, в распрекрасном тропическом раю?!

Самоедов примирительно поднимал руки, пробовал успокоить Тёрнера, ему на помощь из-за стола поднялись Маурисио и Габриэль, но американец продолжал с напором изливать негодование, и в его голосе угадывалась решимость, будто обвинениями и проклятиями он лишь подводил себя к много раз обдуманному и уже сделанному выбору.

– Ты думаешь, такой умный, что вывел всех из бухты Спасения, спрятал от дождя, а я такой глупый, и если бы меня послушали, то сидели бы по горло в грязи? Да подавись ты своими хижинами и сковородками! Ты дурак, Михаил, если не понимаешь, что, обустроившись тут, лишил нас надежды! Да, нам должно быть и голодно, и мокро, чтобы каждый день думать о спасении! Оглянись! Кто-нибудь переживает из-за того, что сигнальный костёр разметало ко всем чертям? Кто-нибудь требует вернуть вахтенных на Ветреный мыс? Их там, видите ли, сдувает ветром. Какие неженки!

– Чего ты хочешь? – спросил Самоедов, когда американец, выговорившись, ненадолго притих.

– Ответь мне, Михаил, – спокойнее, но с неизменной твёрдостью произнёс Тёрнер. – Ты готов завтра же разломать хижины и бросить всех на строительство лодки?

– Ты бредишь.

– Отвечай!

– Нет.

– Тогда мы уходим.

– Кто это мы? И куда вы, простите, уйдёте?

Островитяне, затаившись, следили за разворачивавшейся перед ними сценой. Подобных развлечений в последнее время было мало. Все сидели молча, боясь пошевелиться, а в тишине между репликами слышался шёпот Лады, переводившей Михаилу слова Тёрнера на случай, если он не всё понял.

– Завтра на рассвете, – тяжело проговорил американец, – пусть в мою хижину поднимутся те, кто готов уйти.

– В твою хижину? – устало переспросил Самоедов. – Её ты заберёшь с собой? Или будешь спать на земле?

– Мы поселимся в Призрачной долине. Она принадлежит мне и моим людям.

– По какому праву? – вступил в разговор Габриэль.

– По праву первооткрывателя. – Тёрнер, злобно усмехнувшись, посмотрел на Диану. – Думаю, я высказался ясно. А ты, – американец вновь повернулся к Самоедову, – не беспокойся. Не будешь ко мне соваться, тебя не тронут. У нас одна цель. Но разные подходы. Просто пришло время разойтись по углам. Ничего личного. И да. Мои люди не помогали тебе строить хижины, но ты предложил им кров, Михаил. Я это помню. И когда мы доберёмся, как вы говорите, до Большого мира, я про вас не забуду.

Тёрнер вышел из-за стола.

– Что ты собираешься делать? – Самоедов попытался его образумить. – Строить лодку? Возводить сигнальные костры? На каждом утёсе выкладывать из брёвен СОС? Потерпи хотя бы до конца сезона дождей!

Американец не отреагировал. Молча покинул обеденную хижину.

Клэр не верилось, что он исполнит угрозу. Не верилось, что найдутся те, кто его поддержит, кроме подневольной Дианы и всегда верных ему Мактангола и Кима. Однако на рассвете Клэр увидела, как в хижине Тёрнера собираются люди. Незадолго до завтрака, отказавшись от еды, они в самом деле покинули лагерь.

С американцем ушли девять островитян. Участие в «отступничестве» каждого из них казалось Клэр до смешного неправдоподобным. Помимо Дианы, Мактангола и Кима, к «отступникам» присоединился Альварес, прежде всегда договаривавшийся с Самоедовым и никогда открыто с ним не конфликтовавший. За помощником капитана последовали хромой Йонас и трюмный матрос Макисиг. Воинственная Роуз предпочла занять сторону Тёрнера, и в этом не было ничего удивительного, как и в том, что она потащила за собой несчастную Аналин, а вот уход Адриана, убившего Стинки и чуть не угодившего под кулаки Тёрнера, выглядел нелепо.

Крики американца, исход отступников и разделение островитян Клэр посчитала до боли абсурдными. Она будто наблюдала за сценой из нарочито разыгранного спектакля. И только грусть островитян, оставшихся в лагере, подсказывала Клэр, что всё случилось взаправду и ей предстоит как-то мириться с новыми порядками на острове.

Конец первого тома