Пропал деревянный ящик с «Амок Лайта». Он лежал на холодной глубине в десять метров с мористой стороны Тюремного рифа, и филиппинцы заглядывали к нему – ждали, что морская вода изъест замок. Островитяне устали развлекать себя, представляя под крышкой то набор для пикника с портативной фритюрницей, то спасательный комплект с радиостанцией, но любопытство своё не умерили, и вчера трюмный матрос Макисиг сообщил всем, что ящик пропал. Макисигу не поверили. Тёрнер выслал своих людей проверить донесение филиппинца, следом в бухту Спасения отправилась добрая половина барангайцев, даже хромой Йонас не отказался от дальней прогулки. Каждый, кто мог плавать и нырять, счёл долгом воочию убедиться, что ящика на прежнем месте нет. Диме хватило слов Клэр, чтобы поверить в его исчезновение.

Самоедов допускал, что ящик унесло течением, и островитяне с ним соглашались. Тёрнер возражал, указывая, что тот застрял в донных скалах, оброс ракушками, укрылся обломками кораллов и нанесённой приливами галькой, однако вразумительной версии взамен не озвучивал. Среди барангайцев поговаривали, что до ящика добрался Мануэль – почему бы тикбалангу не воспользоваться дьявольской силой? Музыкант Мигель подхватил эту версию и предположил, что беглый филиппинец просто извлёк содержимое, а сам ящик, облегчившийся без ноши, действительно поддался отливному течению и укатился на неразличимую глубину.

– Там был замо́к, – напомнила Клэр.

– Значит, сбил.

– Как?

– Да Господь его знает…

Исчезновение ящика взбудоражило островитян. Их не успокоил даже «сладкий праздник», устроенный вчера вечером в карстовой обители Махалинг Бато. Лада Филипповна и Мэри Джой давно рассуждали о возможности добыть сахар, но лишь недавно подговорили Габриэля собрать несколько литров кокосового сока. Филиппинец взобрался на пальму, росшую на северной окраине Висельного гребня, надрезал цветочный початок и ротанговым жгутом прикрепил к нему бамбуковую посудину. Засочился нектар. Затем Лада Филипповна принялась выпаривать его на новенькой диабазовой сковородке с углублением. Когда он сгустился и стал похож на карамельный сироп, Ритина мама начала бережно перемешивать его бамбуковой лопаткой. Чем более густым делался нектар, тем сложнее было с ним совладать – под конец пришлось с усилием мять образовавшуюся массу. Габриэль помог Ладе Филипповне перетереть остывшую и затвердевшую массу на базальтовых жерновах, обычно применявшихся для перетирания кокосовой муки. В итоге получился рассыпчатый песок из мелких коричневых кристалликов. Внешне они напоминали тростниковый сахар, а на вкус оказались менее сладкими – растворяясь на языке, выдавали слабый карамельный оттенок.

К празднику рыбаки раздобыли полдюжины лангустов – ночью заманили их кусочками подгнившей рыбы в сплетённые из ротанга конусообразные ловушки. Лангусты, покрытые крепким хитиновым панцирем, однако лишённые клешней, становились лёгкой добычей и днём, если только удавалось разыскать их в скальных складках рифа и нанести меткий удар острогой, поэтому Самоедов уговорил дочь отдать плавательную маску старику Баньяге. На «сладкий праздник» островитяне устроили сахарно-лангустовое пиршество, сдобренное кокосовыми пирогами Лады Филипповны и приготовленным хромым Йонасом супом из мидий, морского салата и ягод тарамбуло. Обилие и разнообразие съеденного расслабило живот, и сейчас Дима, сидя на скальной площадке Южного Домашнего отрога, прислушивался к его заунывному ворчанию.

Дима поленился перенести зарубки со старой трости на новую, да и зарубок накопилось так много, что возиться с ними не осталось никакого желания. Он сбился со счёта, не был уверен, что пришёл май, однако чувствовал, что сухой сезон заканчивается. Юго-западный муссон притих, пуская на остров встречные ветры, а порой и вовсе дозволяя тишину полного штиля, – воздух густел, напитывался влагой, и в полдень дышать становилось трудно.

Дима прятался в тени древовидных папоротников. Перед ним стелились откосы, густо поросшие деревьями балити со множеством тонких светло-коричневых стволов и поникшими зелёными кронами, а чуть ниже начинались луга долины Святого Томаса. Дима, разморённый, следил за жизнью лагеря. С утра люди Тёрнера устроили переполох – не могли найти ПВХ-баннер, который собирались вывесить на сигнальной мачте. Потом отыскали и успокоились. Теперь Мактангол и Макисиг крепили на Северном Домашнем отроге мачту, а строители под руководством Эрнесто-младшего на берегу Светлой возводили первую хижину.

Поначалу Диму удивляло, что островитяне с готовностью выполняют поручения Самоедова, Тёрнера и Альвареса: покорно делятся на «трудовые когорты», как их называл Михаил Аркадьевич, – рыбаков, собирателей, ремесленников, строителей, исследователей, вахтенных, поваров – и, в отличие от того же Лорана, пренебрегают соблазнами пляжного отдыха, но вскоре он осознал, что упорядоченность быта стала единственным прибежищем барангайцев. Они привыкли к дисциплине и злились, когда что-то выбивало их из ритма. Островная жизнь была предельно простой, а здешний мир – крохотным и в конечном счёте постижимым. Люди чувствовали, что могут досконально его изучить, а значит, упорядочить своё существование, не оставив места сомнениям и тревогам. Не нужно ни о чём думать: делай то, что должен, и доверься течению времени.

Махалинг Бато, как ни странно, лишь способствовал смирению островитян. Непоколебимость истукана нивелировала любые перемены, сглаживала неопределённость в судьбе выживших пассажиров «Амок Лайта». Сезоны сменяли друг друга, реки зарождались и пересыхали, люди появлялись на здешних берегах и покидали их, а Махалинг Бато стоял на месте, возвышался неумолимой глыбой вырванного из времени созидания, и пред ним все были равны.

В обустройстве лагеря или мелких поручениях Самоедова Дима утешения не находил, поэтому прятался на страницах блокнота. Продолжал делать путевые записи, хоть порой и сомневался в их ценности. Вчера законспектировал сказки, которыми старик Баньяга потчевал юную Малайю. В них принцесса Тсонгита родилась обезьяной: муж Хуан стеснялся её, отказывался с ней танцевать и вообще старался держаться от неё подальше, а потом разозлился и стукнул жену об стену, и Тсонгита превратилась в прекрасную девушку. Прекрасная тагальская сказка! Не хуже той, где объяснялось, почему у женщин не растёт борода. Если верить старику Баньяге, первая сотворённая Богом женщина, то есть Ева, получилась вполне себе бородатой. Однажды она кормила ребёнка грудью и волосами ненароком выколола ему глаза. Адам разозлился на жену и с корнем вырвал её бороду. И жили они долго и счастливо.

– Чудесно! – посмеивался Дима.

Остальные истории Баньяги были не менее занимательными. Старик особенно любил рассказывать Малайе о происхождении фруктов и мелких животных. Манго – это вырванное сердце доброго мальчика, кисть бананов – отрезанная кисть влюблённого подростка, ананас – голова девушки, замученной родной матерью, а кокос – отрубленная голова юноши, отвергнутого невестой. Каждое животное изначально было человеком, причём непременно плохим: краб – злой уродливой девушкой, сова – скупым стариком, петух – болтливым воином, обезьяна – ленивой женщиной, не желавшей ткать, а ящерица – жестоким юношей, убившим мать и вырезавшим ей сердце, чтобы впечатлить возлюбленную.

Подобные детали филиппинского фольклора и мелкие события, вроде подозрительной смерти Стинки и пропажи деревянного ящика, оседали на страницах молескина, но по-настоящему Диму не волновали. С каждым днём его мысли чаще обращались к жёлтой папке с делом Альтенберга.

Заключительная часть отчёта Шустова-старшего обжигала, мучила загадочностью, столь неожиданно отразившейся в жизни Димы. Он изнемогал под её ношей. Переходить из стороннего наблюдателя в активные участники событий Дима не собирался – да и что он может? – а вот разделить своё знание с кем-нибудь ещё запланировал в ближайшее время. Но с кем? С Клэр? Дима считал нечестным взваливать на француженку тяжесть собственных страхов, но других кандидатов не находил. Самоедов и Тёрнер едва ли воспримут его слова всерьёз.

Дима поднял голову. Прикрыв глаза рукой, посмотрел на выжженное полуденным зноем небо. Куцые пепельные облака, маревые разводы маслянистого солнца. И больше ничего. Ни даже худенькой полосы конденсационного следа, какой обычно оставляют самолёты. Дима перевёл взгляд на море: лазурное на песочном мелководье, тёмно-коричневое над заросшими водорослями рифами, изумрудное в местах, наполненных жизнью планктона, и кобальтовое в мертвенных просторах водной пустыни. И вновь – ничего. Ни захудалого пароходика, ни отблеска с алюминиевых бортов рыбацкой лодки, ни малейшего признака фата-морганы, способной искажёнными слоистыми картинами выдать скрытый за горизонтом океанический лайнер. За три месяца – ни единой приметы Большого мира. Вахта на Ветреном мысе превратилась для островитян в пытку…

Дима раскрыл блокнот. Провёл пальцем по размытому эпиграфу на форзаце: «Мы живём на безмятежном островке неведения посреди чёрных морей бесконечности, и дальние плавания нам заказаны». Любимая цитата из Лавкрафта. Шустов-старший, если верить Максиму, часто повторял, что вещь должна быть с историей, иначе она пустая. «У человека – душа, у вещи – история». Он оценил бы Димин блокнот. Стоило порадоваться, что кораблекрушение оставило на нём явные следы.

– Издам бестселлер. Такой, чтобы в «Лос-Анджелес Таймс» написали: «Десять из десяти. Интрига на кончиках пальцев». И выставлю блокнот на благотворительный аукцион. Буду рассказывать о судьбе каждой из покоробившихся страниц.

– Для этого нужно их заполнить, – подзудил самого себя Дима.

Первым делом он законспектировал мелкие события и наблюдения. Некоторые материалы ему приносили Клэр с Лораном и Рита, теперь изредка гулявшая в сопровождении Малайи.

Адриан после того случая с псом стал изгоем. С ним не общались даже другие члены экипажа. Адриан в свою очередь избегал заступившегося за него Самоедова. Клэр говорила, что он чуть ли не со злобой поглядывает на Михаила Аркадьевича. Возможно, ему не нравилось быть в долгу. Ну или филиппинец счёл, что Самоедов напрасно защитил его от разъярённого американца, – поколотив Адриана, Тёрнер тем самым позволил бы ему искупить вину, и филиппинец сейчас не ходил бы в изгоях. Трудно сказать. Но в итоге Адриан сблизился с Кларисой. На прошлой неделе они подобрали на Малом плато крупного фрегата – птицу, иссиня-чёрную, с белой грудью и длиннющим бакланьим клювом. Фрегат повредил крыло, и Клариса взялась его выходить. Птица поправлялась и теперь веселила Малайю – из-за громадных крыльев и слабеньких ног с трудом перемещалась по земле, а взлететь ей пока не хватало сил. Тёрнер возмутился, узнав, что фрегату в корм отдают часть общего улова, предложил пустить фрегата на паштет, но Кларисе удалось его отстоять. Своё слово тут вставил и Самоедов, в очередной раз поругавшись с американцем.

Филиппинка назвала фрегата птицей надежды.

– Фрегаты прекрасные планеристы, но далеко от гнезда не улетают. Значит, берег, где он гнездуется, недалеко.

Барангайцы изредка навещали птицу на Малом плато, затем согласились приютить её в лагере, а Самоедов предложил привязать ей к лапе яркую записку – возможно, окрепнув, фрегат вернётся в гнездо на другом острове и привлечёт местных жителей необычным украшением.

– Идея отправить бутылку с криком о помощи тебя, Михаил, не покидает, – ехидно заметил Тёрнер. – Ну-ну. Вижу, ты из кожи вон лезешь, чтобы нас спасти.

– Не лишай людей надежды, – ответил Самоедов.

– Скажи лучше, когда мы начнём строить лодку.

– Ты знаешь, это непросто. И опасно. Мы с Клэр обсуждаем варианты.

– Варианты… – Тёрнер передразнил русский акцент Михаила Аркадьевича. – С таким же успехом их можно обсуждать с капитаном Алистером.

Дима по памяти законспектировал разговор Самоедова с Тёрнером, а следом составил подборку наиболее употребительных фразеологизмов, родившихся в замкнутом островном мирке и понятных лишь жителям Барангая, вроде «обсудить что-либо с капитаном Алистером». Чаще встречался вариант «спроси у капитана», то есть «отстань», или «знает только капитан», то есть «никто не знает», но вообще вариантов с отсылками к безжизненному телу капитана было предостаточно. «Капитан подскажет», «ждём распоряжений капитана», «капитан следит» и «навещал капитана Алистера», то есть «спал без задних ног».

Вторым по употребительности фразеологизмом Дима записал словосочетание «до/после четвёртого кокоса», отсылавшее ко дню, когда стошнило несчастного Адриана. Удивительно, но некоторые островитяне успели позабыть, откуда взялось это выражение, хоть и пользовались им довольно часто. «Когда тебе надоест?» – «После четвёртого кокоса». «Долго ещё будешь?» – «До четвёртого кокоса». «Ты в порядке?» – «Как после четвёртого кокоса». Встречались и редкие вариации, вроде «третьего кокоса», что означало предельно допустимое наполнение, или «это мой первый кокос» в значении «я только начал».

Выражение «а ты у нас исследователь» осталось от дней, когда островитян, рассылаемых Самоедовым по разным уголкам острова, считали чуть ли не бездельниками, отлынивавшими от работы в лагере. Исследователи давно доказали насущность своих экспедиций, но выражение сохранилось и произносилось как подтрунивание над теми, кто ленится.

Дима припомнил и с десяток менее употребительных оборотов, вроде «главное, не пей лёд» и «ждём виновного». Клариса как-то лечила Малайю, у которой воспалилось горло. Ограниченная в лекарствах, рассеянно сказала ей: «Не пей воду со льдом». Девочка засмеялась, а фразеологизм с тех пор указывал на беспомощность барангайской медицины, на беспомощность островитян перед силами природы. «У меня второй день понос». – «Главное, не пей лёд». «Боюсь, первый же тайфун снесёт шалаши». – «Главное, не пить лёд, и всё будет хорошо».

«Ждём виновного» осталось от предложения Михаила Аркадьевича наказывать провинившихся. Собственно, наказание за любой проступок предусматривалось одно: сутки вычищать лагерь от строительного мусора и пищевых отходов. Тёрнер тогда выступил против, да и наказывать было некого, разве что Багвиса, когда он в очередной раз поторопился и повредил бамбуковый стебель, в итоге предложение Самоедова забылось, а фразеологизм остался и заменил русское «когда рак на горе свистнет», английское «когда свиньи полетят» и французское «когда у кур появятся зубы», хотя привнёс дополнительные смысловые оттенки. «Почему ты до сих пор не прокипятил заготовки?» – «Жду виновного». «И кто будет за тобой убирать?» – «Виновный».

Пробежавшись по списку фразеологизмов и посмеявшись над их нелепостью, столь очевидной на листе бумаги и совершенно неощутимой в разговоре, Дима добавил присказку, устоявшуюся совсем недавно: «Бато видит» – она отсылала к суевериям, связанным с истуканом, и к островным суевериям вообще. Барангайцы запретили друг другу подниматься в верховья Гиблой реки, подолгу ходить между валунами Висельного гребня, в сильный отлив бродить по населённым морскими ежами рифам возле Рыболовного барьера, шуметь в Палаванской роще, мусорить в озере Маюми.

Подобных в целом логичных запретов было предостаточно, однако наравне с ними зарождались и дурацкие суеверия.

Островитяне договорились не спускаться к истукану по воздушным корням и больше не карабкаться по ним на верхние террасы. Разумное решение. Его разумность не удовлетворила островитян, и они стали болтать, что дело не в угрозе упасть с высоты и получить увечья, которые на острове поправить никто не сможет, а в том, что нельзя тревожить покой истукана. Глупость страшная. А на днях Эрнесто-младший отправился в пещеру, хотел на месте продумать конструкцию бамбукового моста, призванного соединить пьедестал с нижней террасой, и для начала заглянул на кладбище памяти. Филиппинец поленился делать крюк через входную штольню – полез напрямик, по воздушным корням. Едва спустился на половину их длины, когда один из корней, хрупнув, оборвался. Эрнестомладший упал в озеро и ушиб спину. Посчитал это карой за нарушенное табу. Весь день ходил хмурый и боязливо причитал, что ушибами кара не ограничится. До того запугал себя, что не спал ночь, а на следующий день из-за сонливости передержал бамбуковые стебли над костром – испортил целую партию заготовок. Подобной небрежности за Эрнесто-младшим прежде не водилось, и прочие строители единогласно решили, что так проявилось недовольство Махалинг Бато. Эта история веселила Диму, пока он не убедился в её серьёзности. Если прежде барангайцы изредка позволяли себе воспользоваться быстрым спуском в пещеру, то после оплошности Эрнестомладшего забыли о воздушных корнях и другим запретили о них вспоминать. Когда на «сладком празднике» Лоран вздумал вновь карабкаться по ним и нырять с верхних террас, его остановили силой.

Махалинг Бато являлся островитянам во снах. Клэр довелось задремать неподалёку от Палаванской рощи, и весь её сон был о том, как она сидит под махиной истукана, ногами попирающего гору, а головой беспокоящего облака. Неудивительно! Насмотришься на обезображенный лик каменного гиганта, и не такое увидишь! Клэр предложила заночевать в пещере, но Дима отказался. Не хотел идти по стопам Майкла, сутками пропадавшего на нижней террасе пещеры. Поговаривали, лунатик укладывается спать на коленях истукана.

– Интересно, что там снится нашему лунатику, – задумчиво произнесла Клэр. – Не хочешь узнать?

– Он видит «жуткие виды исполинских городов из тёмного влажного камня» и угадывает «подземный голос или разум, размеренно подающий загадочные импульсы смысла».

– Звучит так себе…

– Это из Лавкрафта.

– О… Лавкрафт мне нравится. Правда, я ничего не читала.

– И как же он тебе нравится?

– Ну, я играла в «Зов Ктулху». Точнее, смотрела, как играет Лоран.

– Ясно. А пока мы тут сидим, в Большом мире выйдет второй «Ласт оф Ас». Обидно. Главное, чтобы сценаристы не трогали Джоэла…

– Обидно, – согласилась Клэр.

– Ты ведь не понимаешь, о чём я! – рассмеялся Дима.

– Нет, – призналась Клэр. – Но знаю, что важно вспоминать Большой мир. Тут Рита спросила меня о «Книге времени» Гийома Прево. Я даже не слышала о такой, хотя на французском она лет десять как опубликована. Русский перевод последнего тома только должен выйти, и Рита решила: я скажу ей, чем там всё закончилось. Будто не верит, что вернётся. Да, жизнь в Большом мире часто складывалась из ожиданий.

– Точно. Неважно, чего ждёшь: нового сезона, матча или нового «Хидден Капа». Главное, ждать. И жить наперёд.

– Почему бы и нет? Лучше так, чем с петлёй на шее.

– Что правда, то правда.

Диме вспомнились слова Шустова-старшего, произнесённые им в дни их краткого знакомства посреди перуанских джунглей: «Мы выбиваемся из сил сегодня, чтобы обеспечить себе возможность делать то же самое и завтра». Любопытно, как бы он отозвался о барангайцах? На острове ничто не мешало наслаждаться настоящим. Собственно, все дни слились, дня завтрашнего попросту не стало. Тревожили лишь воспоминания, захваченные сюда из Большого мира. Что, если островитяне однажды отрежут от себя прошлое и навсегда погрузятся в вечное сегодня? Какой станет их жизнь в тропическом одиночестве?

Дима, отвлёкшись от блокнота, вновь посмотрел на лагерь. От кухни поднимался пар готовящегося обеда. Аналин устроила для Роуз и Маюми сеанс массажа. Мэри Джой, в Большом мире работавшая швеёй, сейчас корпела над кипами кокосового волокна: пробовала вымачивать их и выколачивать, чтобы затем сплести кокосовые нити, а из нитей – бечёвку. Старик Баньяга рядышком возился с отрезанными основаниями пальмовых листьев, выделывая из них подобие марли, которую рассчитывал частью пустить на рыболовную сеть и частью отдать Ладе Филипповне для процеживания кокосовых сливок. Строители Эрнесто-младшего вбивали в землю наиболее толстые бамбуковые стебли – ходульные сваи хижины. За всем присматривал Михаил Аркадьевич. Он по-прежнему ходил в тёмно-серых брюках, только из-за духоты снял пиджак, здесь смотревшийся совсем уж дико.

Самоедов многое сделал для барангайцев, но Дима знал, что не слепит из него героя. Михаил Аркадьевич с его подвижничеством оставался вторичен. Сколько бы хижин он ни возвёл, какой бы пышный праздник ни устроил в карстовой пещере, Самоедов читателя не привлечёт. Да, Кутзее в «Мистере Фо» прав: «Кто захочет читать про то, что некогда на скалах посреди моря жили-были два безнадёжно скучных человека, которые всё своё время посвятили выкапыванию из земли камней?» Другое дело Мануэль. Таинственный тикбаланг, следивший за лагерем и таивший никому не ведомые помыслы. Такой герой стоил многого, однако Дима не знал, как к нему подобраться. Смешно было считать его персонажем будущей книги и, как следствие, отстраняться от угрозы, исходившей от фотографий в бумажнике Мануэля, будто они прямого отношения к Диме не имели. Быть сторонним наблюдателем удобно, хотя Дима неизбежно задумывался о связи Мануэля с филиппинцами, восемнадцать лет назад сорвавшими экспедицию Шустова-старшего.

Прибыв на Филиппины, владелец «Изиды» и его команда провели топографическую съёмку морского дна в намеченном поисковом районе – пустив в ход радиолокационные якоря и надувные буи, обозначили основные участки погружений, отсеяли безнадёжно пустые и отложили на будущее многообещающие, но технически им недоступные участки. Главным для Шустова-старшего было найти доказательство того, что пропавшие корабли гибли в пределах поискового треугольника: в лучшем случае поднять со дна судовые и машинные вахтенные журналы, в худшем – раздобыть приметы кораблекрушений, вроде черепков глиняной посуды, пряжки от пояса, медного чайника, латунной пуговицы от мундира или захудалого шкива.

Шустов-старший был готов к тому, что затонувшие суда за время, проведённое на дне, сплющились до едва различимой археологической прослойки или, напротив, уцелели в полном объёме, но обросли непробиваемой бронёй из ракушек и кораллов. В записях он отметил, что в питательных водах поискового треугольника кораллы растут по сантиметру в год, если не быстрее, а значит, «Нуэва Эспанья» могла оказаться под их метровым наслоением, поэтому Шустов и прихватил с собой два мощных компрессора, два больших и три малых землесоса.

Команда «Изиды» работала несколько недель без отдыха. Расчищала промаркированные участки от наносов известкового ила и истёртых вулканических пород. Отбойными молотками проделывала пробные скважины, а при помощи землесосов и лебёдок доставляла на палубу арендованного катера раздробленные коралловые глыбы, где те измельчались кайлами, кувалдами и бурами, после чего просеивались в надежде высвободить из известковых конкреций обломки старинных кораблекрушений. Кораллы защищали от гниения деревянную обшивку, следовательно, могли уцелеть её значительные части. Команда «Изиды» терпела безостановочный шум компрессоров, мирилась с покрывавшим их слоем коралловой пыли и испепелявшим филиппинским солнцем, а к нападению оказалась не готова.

Судя по записям Шустова-старшего, он с первых дней заметил патрулировавшие неподалёку лодки, но счёл их рыбацкими. Суета на палубе, светящиеся в ночи якорные буи и мощные осветительные блоки, позволявшие работать даже после захода солнца, не могли не привлечь зевак. Однако стоило Шустову и основной команде отлучиться на вспомогательной лодке в порт Сан-Хосе на острове Миндоро, как зеваки проявили отнюдь не праздный интерес к подводным раскопкам – высадились на катер, избили оставшихся членов команды, автоматическими винтовками запугали рабочих и осмотрели результаты их труда. Убедившись, что «Изида» не нашла ничего стоящего, напавшие выкрали часть навигационного и водолазного оборудования. На самого Шустова в Сан-Хосе также напали. Он сумел отбиться – сохранил записи и документы из дела Альтенберга, с которыми на Филиппинах не расставался. В дальнейшем ему пришлось нанять охрану, но присутствие вооружённых чужаков нервировало команду, и Шустов в итоге отказался от поисков. Записал в отчёте, что «Изида», несмотря на поспешное свёртывание экспедиции, успела обследовать наиболее важные участки поискового треугольника на глубине до пятидесяти метров, отметил, что для повторной экспедиции следует пренебречь филиппинскими наёмниками и привезти надёжный конвой с собой, установить охранный периметр в надежде, что одно лишь присутствие конвоя отпугнёт местных стервятников. Кроме того, Шустов подчёркивал необходимость арендовать глубоководный аппарат для обследования более глубоких участков.

Последнюю рекомендацию отца Максим, нынешний владелец «Изиды», учёл, для чего и обратился за финансовой помощью к севильской «Форталезе дель Сур», а вот словами о вооружённой охране пренебрёг – верил, что его защитит официальный статус «охотника за сокровищами», готовился при случае самостоятельно отбиться от назойливых соглядатаев. Людей, непосредственно напавших на катер Шустова-старшего, Максим не опасался, считал, что за восемнадцать лет те давно забыли «Изиду».

Судя по всему, не забыли.

Дима сомневался, что Мануэль связан с нападением на Шустова. Сколько ему тогда было? Лет пятнадцать. Но работать он мог на тех же людей. Иначе как объяснить то, что Диму стерегли с первого дня в Маниле? Но ведь и официальные заявки Максима сами по себе наверняка привлекли внимание людей, к нападению на Шустова отношения не имевших… Слишком мало фактов, чтобы делать выводы. Для начала стоило поговорить с Мануэлем в надежде, что безысходность склонит его забыть о работодателях и действовать заодно с остальными островитянами.

Дима отмахнулся от мыслей о филиппинце и вернулся к молескину. Записал, что истукан является островитянам во снах, и сделал пометку, что тут надо обыграть цитату из Лавкрафта и вообще использовать его образы из «Зова Ктулху» или «Дагона». Не зная, что ещё записать из прошедших дней, Дима решил вернуться в лагерь, но увидел, как по гребню Домашнего отрога к нему приближается Клэр, и поспешно склонился над блокнотом. Сделал вид, что увлёкся работой и не заметил подругу даже после того, как она нарочно скрипнула камнями. Француженка села неподалёку. Диме понравилось, что она покорно наблюдает за его «писательским трудом». Он посмеивался над собственным ребячеством, а сам вновь задумался о жёлтой папке.

Как бы на его месте поступила Клэр? Ну, француженка спросила бы напрямую, готов ли Дима разделить с ней ношу пугающей загадки из дела Альтенберга. С самим Димой подобный трюк не прошёл бы – он захотел бы услышать о тайне и во вред себе. Клэр же… Да, она запросто откажется. Так и ответит: «Лучше не надо». Главное, предупредить её о возможных последствиях. И Дима предупредил. Закрыв блокнот, притворно удивился появлению подруги, позволил ей ненадолго увлечь его обычной болтовнёй, а затем задал прямой вопрос. Клэр ответила не сразу. Долго осматривала мотыльковые венчики аметистовых цветов, росших под древовидными папоротниками. Сорвав один из них, поднесла к носу.

– Совсем не пахнет, – с разочарованием заключила француженка и тут же добавила: – Я готова. Говори.

– Заметила, что над островом совсем не пролетают самолёты?

– Ты про спасательные? – Клэр задумчиво подняла голову к небу.

– Нет. Про любые. Лайнеры, боинги, истребители и… В общем, самолёты. За три месяца хотя бы один должен был пролететь.

– С лайнера нас не заметят, даже если весь остров превратить в гигантский костёр.

– Я не об этом.

– Я понимаю. И да… это странно. Но к чему ты клонишь?

Дима рассказал Клэр об экспедиции Шустова-старшего.

– Он ничего не нашёл. Ни вахтенных журналов, ни завалящего глиняного черепка. Только обрывки рыбацких сетей. Небогатый улов.

– Значит, корабли лежат глубже, чем рассчитывал Шустов, – предположила Клэр. – Или погибли далеко за границами поискового треугольника.

– Глубже – вполне вероятно, а вот с поисковым треугольником… Тогда, на пляже, я рассказал не всю историю. «Нуэва Эспанья» была не последним затонувшим здесь судном.

– О чём ты?

– Суда исчезали в районе поискового треугольника и в двадцатом веке.

Клэр озадаченно посмотрела на Диму. Он хотел повторить схему Миндорского пролива, но решил не тратить на неё бумагу. Да и забавляться, переставляя по маршруту воображаемые корабли, сейчас было неуместно.

– Тысяча девятьсот шестьдесят седьмой год, – медленно произнёс Дима. – В районе поискового треугольника затонула баржа «Фелисити». Загорелась обмотка электромотора. Огонь проник за переборки машинного отделения и охватил судовые надстройки. Пожарные насосы не справились, а может, вовсе вышли из строя. «Фелисити» успела передать сигнал бедствия по судовой радиостанции. Береговая охрана приняла радиограмму и запеленговала местоположение баржи: неподалёку от банки Саррасено, возле северной вершины поискового треугольника. Последнее голосовое сообщение с баржи было получено по ультракоротковолновой радиостанции. Капитан сообщил, что «Фелисити» стала неуправляемой, гибнет и её несёт на рифы. Капитан также сообщил об острове, на котором надеется спастись. Проблема в том, что самый мелководный участок банки Саррасено – на глубине двадцати семи метров. Он не высовывается из моря. Там нет ни островов, ни рифов, ни атоллов. На позывные береговых станций «Фелисити» больше не отвечала, а прибывшие с запозданием спасатели не обнаружили следов крушения. Никто не выжил.

Дима взглянул на Клэр. Ждал, что она, как в прошлый раз, примется искать объяснения случившемуся, но француженка молчала. Рассеянно смотрела на сорванный цветок и неспешно вела пальцем по его лепесткам.

– Тысяча девятьсот восемьдесят четвёртый год. В двадцати километрах от банки Леонидос в густом тумане столкнулись два судна: филиппинский угольщик и китайский грузовой теплоход. Угольщик отделался лёгкими пробоинами в надводной части борта. Теплоходу повезло меньше. Он получил значительные подводные пробоины и после столкновения сразу завалился на правый борт. Из-за крена не удалось спустить спасательные шлюпки. Теплоход пошёл ко дну. Угольщик продублировал сигнал бедствия и постарался сам прийти на помощь, однако после столкновения потерял теплоход из виду и найти его не смог – помешал туман, хотя ещё двадцать две минуты на палубе угольщика слышали сигнал тифонов с носа и кормы теплохода.

– Обломков нет, выживших нет? – осторожно спросила Клэр.

– Нет. Разом замолкли тифоны и радиосигналы. Теплоход исчез.

– А если… – начала Клэр, но Дима её оборвал:

– Тысяча девятьсот девяносто восьмой год. За год до моего рождения.

– И за два до моего.

Дима замолчал, обдумывая тот факт, что оказался на год старше Клэр, хотя считал себя младше. Вскоре продолжил:

– У основания поискового треугольника затонул пассажирский теплоход «Биг-Биллат». На входе в Миндорский пролив он угодил в шторм. На обоих бортах появились разрывы в сварных швах. Следом сломались подшипники гребного вала, и теплоход стал неуправляемым. Ветрами и течением его тащило дальше. Капитан пробовал отвести судно ближе к берегу, чтобы посадить на мель, однако не справился. Осушительные насосы работали, но под ударами волн протечек становилось больше. В итоге судно погибло.

– Ни обломков, ни выживших, – безропотно добавила Клэр.

– Всего после гибели «Нуэва Эспаньи», то есть за сто восемь лет, Шустов выделил шестнадцать кораблекрушений, схожих с теми, что случились тут в прежние века. – Дима потянулся к рюкзаку и достал из него папку. Пробежавшись по страницам отчёта, кратко перечислил: – Частная яхта столкнулась с двухпалубным пароходом. Яхта начала тонуть. С парохода успели взять пеленг и отметить место столкновения буями. Ни обломков, ни выживших. Китайское судно, нагрузившись до отказа, перевозило древесную массу и пиломатериалы. Незначительная протечка привела к тому, что древесная масса разбухла и буквально разорвала борт судна. Видимость была отличная, ветер слабый, волны низкие. Ни обломков, ни выживших. Ещё один теплоход. Один рефрижератор. Лихтер. Туристический катер. И так далее. Добавь к списку самолёт.

Дима извлёк из папки копию официального «Сообщения о пропавшем самолёте». Две тысячи первый год. Отдел гидрографии Департамента окружающей среды и природных ресурсов Национального управления картографии сухо сообщал:

«Филиппинские ВВС, Филиппинский флот, Филиппинская береговая охрана и „Кинг Эйр Прайвит Джет“ приступили к совместным поисково-спасательным работам после исчезновения учебнотренировочного самолёта „Бичкрафт Бэрон 55“ с двумя пилотами. Последние известные координаты самолёта смотреть в приложении. Всем судам, проходящим возле указанного места, рекомендуется принять необходимые меры предосторожности».

– Последние известные координаты? – уточнила Клэр.

– Почти самая середина поискового треугольника. – Дима показал распечатку приложения к «Сообщению о пропавшем самолёте». – И опять. Ни обломков, ни выживших. Самолёт был застрахован. Как и большинство затонувших морских судов. Одно из них перевозило пальмовое масло и было застраховано в «Ллойде» – пайщики выплатили компенсацию и наняли спасателей, и те потратили немало сил. Сама знаешь, «без спасения нет вознаграждения».

Клэр кивнула. Диме понравилось, что он говорит на равных с человеком, посвящённым в морское дело. Ну, почти на равных – до первых уточняющих вопросов. Например, о том, как спасти пальмовое масло с затонувшего судна, он имел довольно смутное представление. Пашинин, преподаватель основ творческой деятельности, утверждал, что настоящий журналист поддержит беседу с представителем любой профессии и заставит его поверить, что тот беседует с коллегой. Пашинин был бы доволен Димой. Но где он сейчас? Где вообще университет, Москва, родители? Где Максим с «Изидой»?..

– В общем, спасатели в разные годы заглядывали в поисковый треугольник Шустова и ничего не находили, – подытожил Дима. – Ни пластиковых контейнеров, ни обрывков брезента, ни обломков мебели – того, что обычно находят на месте крушения.

– Да уж… – Клэр смяла цветок в кулаке и отбросила его вниз по склону. – Думаешь, наш «Амок Лайт» можно включить в список Шустова?

– Пусть приплывают сюда, мы им покажем и обломки, и выживших, – пошутил Дима.

– А твой Максим? В деле Альтенберга его заинтересовали пропавшие суда? Шанс поживиться, да? Если не сокровищами «Нуэва Эспаньи», то товарами с других кораблей?

– Не только. Но в целом да, шанс поживиться.

Дима почувствовал предательское облегчение. Теперь но́шу жёлтой папки предстоит нести двоим. Или троим, если Клэр поделится новостью с Лораном, а там… как знать, француз едва ли сохранит всё в тайне. Проболтается, например, Маюми. И Дима окончательно выдохнет.

– Вообще это ничего конкретного не значит, – Дима попробовал смягчить свою откровенность. – Все затонувшие суда… Мало ли… Слушай, за историю мореходства затонуло больше миллиона судов. До сих пор каждый год гибнут десятки кораблей, из них парочка-другая исчезает без вести.

– Пытаешься меня успокоить? – Клэр со слабой улыбкой посмотрела на Диму. – С этим я и сама справлюсь. А так – да, суда гибнут. И странности с полным исчезновением можно объяснить. Тут как с «кладбищем» в Саргассовом море.

– Ты про Бермудский треугольник?

– Да. Там немало кораблей пропали бесследно. И чего только про них не писали! А потом выяснилось, что в Бермудском треугольнике – магнитные бури и магнитные аномалии. Радиоволны не пробивались через них, и казалось, что суда идут на дно молча, без сигналов бедствия. Добавь неумолимый Гольфстрим, водовороты и сильные глубинные течения – они мгновенно разносили обломки на сотни миль. И самолёты там падали, потому что переменчивые воздушные потоки бросали их прямиком в море. В общем, всему есть объяснение. Таких гиблых мест на планете хватает. Папа рассказывал: существуют места с низкочастотными гравитационными колебаниями, где люди теряют голову и совершают глупости. Например, бегут с неповреждённого судна, уверенные, что оно тонет. А судно потом десятки лет дрейфует без людей и пугает моряков призрачным силуэтом. Всякое бывает.

Клэр не лукавила, сказав, что и сама сможет успокоиться. Её голос креп с каждым примером научного объяснения чертовщины, подобной той, что творилась в поисковом треугольнике Шустова.

Уверенность француженки передалась Диме. Жёлтая папка теперь не обжигала, не мучила загадочностью.

– Возле Филиппин, кстати, есть свой Бермудский треугольник, – вспомнила Клэр. – Море Дьявола или как-то так. Оно на северовостоке от Лусона, ближе к берегам Японии. Говорят, в нём зарождаются чуть ли не все тайфуны. И в Миндорском проливе наверняка прячется аномальная зона, просто её пока не изучили. Ничего мистичного в ней нет. Тут не какая-нибудь чёрная дыра, не провал между мирами.

– Точно, – согласился Дима. – Но аномалия нам, надо полагать, попалась сезонная. Иначе корабли пропадали бы постоянно, как в Бермудском треугольнике. – Дима выудил из жёлтой папки распечатку, подготовленную Максимом. – Тут неподалёку проложен подводный кабель. Смотри. В прошлогодних «Извещениях мореплавателям» несколько раз упоминаются работы по обслуживанию и ремонту волоконно-оптических линий связей. Их проводили, по сути, на восточной границе поискового треугольника. Никто не пропал, никто не утонул.

– Вот видишь.

– Правда, твои аномалии… – замялся Дима, – они не объясняют, почему нас выбросило на остров, которого, по словам Альвареса, здесь быть не должно. И почему за три месяца мы не увидели ни одного самолёта. И куда подевались суда оживлённой судоходной магистрали.

– Уверена, и этому найдётся вменяемое объяснение.

– А если невменяемое? Как ты там сказала? Низкочастотные гравитационные колебания? Может, мы посходили с ума и сейчас дрейфуем на палубе парома?

– Может, и так.

– А если мы вообще давно мертвы? – раззадорился Дима. – Лежим на морском дне, кормим рыб, а остров – наше предсмертное видение.

– Что-то оно затянулось, твоё видение.

Дима с Клэр продолжали фантазировать, подыскивая самые невероятные толкования их островной жизни. Диму радовало, что серьёзный разговор выродился в подобную забаву. Всё вернулось на свои места. Он с интересом узнал от Клэр последние слухи из лагеря, согласился обсудить исчезновение деревянного ящика и убийство Стинки. Под конец француженка заговорила о чудачествах Майкла, чаще прежнего пугавшего островитян разговорчивостью под куполом карстовой пещеры, – Дима поддержал и эту тему.

– Ладно. – Клэр поднялась и стала пританцовывать, разминая затёкшие ноги. – Лоран нас потерял, наверное. Давай возвращаться. И, наверное, нужно помочь с хижинами. А что до «Амок Лайта» и поискового треугольника… Не переживай. Всё узнаем, когда доберёмся до Большого мира.

– Кстати, – вспомнил Дима, – что там с лодкой?

– Ну, пока всё сводится к тому, что Михаил спрашивает: гарантирую ли я безопасность экипажа.

– И как?

– Не гарантирую. Вот и всё обсуждение. Но лодку я построю. Не будем же мы торчать тут вечно!