Утро пропало в неразберихе, устроенной Тёрнером: все долго обсуждали кражу мультитула, искали его, затем слушали о деле Альтенберга. После обеда островитяне, продолжая шептаться о сокровищах августинцев, разбрелись выполнять задания. Старик Баньяга увёл рыбаков на морскую гряду, названную грядой Йонаса, так как повар с «Амок Лайта» первый подметил удобство её расположения. Лада Филипповна, сам хромой Йонас и Тала взялись готовить ужин. Габриэль возглавил строителей и вышел искать в южной части острова бамбук для задуманных Самоедовым хижин. Огородники, как их называл Лоран, разбились на три группы и отправились за плодами манго, бананами и тарамбуло. Француз сказал, что «огородники» или «садоводы» – это отсылка к «Пляжу» Гарленда. Дима книгу не читал, предпочитал называть их просто «собирателями». Некоторым барангайцам Михаил Аркадьевич и Альварес дали личные поручения: заняться сбором банановых листьев, заменявших островитянам туалетную бумагу, добычей мидий или морского винограда лато.

Дима в особенности надеялся на хороший урожай лато – коротких водорослей с упругим стеблем и множеством салатово-зелёных икринок вместо листьев. Икринки лопались на зубах, распространяя во рту солоноватый привкус. Сдобренный кисленьким соком волосатого винограда и посыпанный, словно клёцками, кусочками кокосово-банановых лепёшек, морской виноград стал любимым блюдом Димы. Он с такой жадностью ел водоросли, что Клэр не преминула напомнить ему об игуанах с Галапагосских островов.

– Как игуаны, мы приспособились, – заметила француженка.

– Разве что кактусы не глотаем, – кивнул Дима.

– Вместо кактусов у нас тарамбуло. Они, знаешь, тоже колючие.

– Точно.

Михаил Аркадьевич и Альварес остались в лагере продумывать планировку будущих строений, а Говард Тёрнер увёл своих людей выше по течению Светлой реки разобраться с несчастным Кимом – хорошенько допросить его или припугнуть, чтобы отвадить от воровства. Дима, Клэр и Лоран попали во вторую группу собирателей и должны были отправиться за манго – не самый близкий путь, – но Клэр уговорила Диму задержаться, попросила его в спокойной обстановке повторить рассказ о деле Альтенберга. Дима опасался, что француженка захочет узнать, почему он раньше не поделился с ней истинными причинами своего прилёта на Филиппины, но Клэр ни о чём таком не спрашивала.

В отличие от пляжей бухты Спасения и Призрачной долины, пляж Тихой бухты простирался свободно, не отгороженный зарослями кустов. Его кромку лишь условно обозначали ряды кокосовых пальм и редкие жилистые деревья, которые Дима называл носочными, потому что их цветы отвратительно пахли старыми носками. Одно из носочных деревьев, к счастью, сбросивших последние бутоны, росло у прибоя – узловатые корни растянулись метров на пять вокруг ствола: ныряли в песок и выныривали из него, частично уходили в прибой и, подобно чёрным змеям, темнели под водой. Возле него друзья и остановились. Клэр с Димой примостились на гладких корнях, а Лоран сел неподалёку и занялся огневым ремнём.

Газ в трёх единственных зажигалках, найденных в туристическом рюкзаке, иссяк, и на прошлой неделе старик Баньяга собрал первый огневой ремень, чтобы островитяне могли вольно добывать огонь, не слишком переживая из-за сохранности углей в лагерных кострищах. Сам ремень был сделан из тонкого стебля ротанга. К нему прилагалась расщеплённая на конце бамбуковая дощечка – поперёк расщепа наносилась неглубокая бороздка, а фиксировался он плоским каменным клином. Для разведения огня достаточно было вложить в расщеп трут из коры гого или кокосового волокна, придавить цельный конец дощечки ногой, пропустить ротанговый ремень снизу, через бороздку, и начать быстро елозить им, словно намереваясь распилить дощечку. Вложенный трут начинал тлеть и дымиться. Вовремя остановившись, следовало переложить трут на подготовленные для розжига сухие пальмовые листья.

Когда старик Баньяга демонстрировал работу огневого ремня, всё казалось простым и доступным, но Лоран извёл с десяток ремней – ротанговые стебли были рассчитаны на два-три использования, затем неизменно лопались, – а добыть желанный уголёк пока не сумел.

– Почему Ким так поступил? – спросила Клэр.

Француженка опустила голову и позволила волосам, выгоревшим на солнце и теперь совсем светлым, упасть на лоб и частично прикрыть глаза. Клэр ногой ковыряла белоснежный песок. Дима следил за движениями её загоревших стоп. Протянув руку, мог коснуться их подъёма, дотронуться до едва приметных жилок, почувствовать в них пульсацию, затем бережно обхватить стопу пальцами. Сжать и не выпускать, позволив себе насладиться невинной близостью. Ничего подобного Дима, конечно, не сделал. Одна лишь мысль об этом заставила его разволноваться и покраснеть. Недовольный своей застенчивостью, Дима отвернулся от Клэр. Лоран на его месте не терзался бы. Прежде чем Клэр поняла бы, что происходит, он бы разом сгрёб обе ноги француженки в объятия и успел бы покрыть её колени поцелуями. Ещё бы и прошептал что-нибудь романтически-несуразное. Представив, как Лоран, закатив глаза, шепчет: «Мон амур, мон амур», – Дима не сдержал улыбки. Неловкость сошла, и он уже спокойнее посмотрел на Клэр; обнаружил, что она следит за ним и улыбается, будто читает его мысли и находит их по-детски милыми.

– Зачем Ким украл мультитул? – француженка повторила вопрос. – И почему не спрятал? Наверное, догадывался, что Тёрнер хватится распрекрасного «Лезермана».

– Я плохо знаю Кима, – признался Дима.

– Я тоже, – кивнула Клэр. – Диана говорит, он неспособен на воровство. Слишком покладистый и… вообще странно получилось.

– Может, ему не понравилось, что Тёрнер присвоил мультитул себе? У нас вроде бы всё общее.

– Может, и так. Но тогда логичнее украсть нож у Самоедова. Зачем обворовывать того, кому прислуживаешь?

– Думаешь, его подставили?

– Кто? – Клэр повела плечами. – И зачем? Глупо как-то. А вот Киану считает, что это проделки Мануэля.

– Ну ещё бы! – хохотнул Дима. – Наш лесной тикбаланг давно в ответе за несварение желудка, за каждую царапину, за сгнивший кокос. Почему бы ему не прокрасться в лагерь и не подставить своего наизлейшего врага Кима?

– Да уж… Ладно. Бог с ним, с мультитулом. Тёрнер разберётся.

Лоран ахнул, когда у него лопнул новенький ротанговый ремень. Помедлив мгновение, француз бросился на колени и принялся безрезультатно раздувать трут, зажатый в расщепе.

– Merde, le vieux! Que ça te file la chiasse à chaque fois que je me plante! – Лоран с криком отбросил бамбуковую дощечку. – Tu ne pouvais pas inventer quelque chose de plus simple? Vieux chnoque…

– Ого, – хохотнул Дима.

– Не проси меня переводить, – рассмеялась Клэр. – И, надеюсь, старик Баньяга не знает французского. Он тут недалеко.

– «Отец всех бесстыдных дочерей и муж десяти тысяч лишённых добродетели! Твоя мать отдалась дьяволу под влиянием своей матери, а у семи поколений твоих тёток не было носов»? Примерно так?

– Господи, какой ужас. Что это?

– Это Киплинг подслушал на Большой дороге.

– Ладно. Давай лучше про затонувшие корабли.

– Давай.

Дима отошёл от корней носочного дерева и позвал Клэр с собой. Кончиком трости начертил на песке общий план Филиппинского архипелага, особое внимание уделив Миндорскому проливу и укрывшемуся в его водах поисковому треугольнику Шустова-старшего.

– Я только сейчас поняла, какая тут ирония, – промолвила Клэр. – На затонувшем корабле было донесение о другом затонувшем корабле, ты взялся расследовать их гибель и в итоге затонул сам.

– Да, ирония что надо, – согласился Дима. – Хотя «Альмасен де ла Фе» затонул в Суэцком канале.

– Но в Миндорском проливе хватало и других кораблекрушений?

– Точно. Вот, смотри, – Дима ткнул тростью в самый южный остров. – Это Минданао. Тут для нас всё и начинается.

На допросе Дима рассказал предысторию дела Альтенберга, которую из разрозненных архивов восстановил Шустов-старший, но Самоедов и Тёрнер, удовлетворившись общими словами о сокровищах, заскучали и деталей от Димы не потребовали. Сейчас же, видя, с каким интересом его слушает Клэр, Дима проговаривал каждую деталь. Ему не приходилось заглядывать в жёлтую папку – даты и названия, прочитанные не один десяток раз, хорошо отпечатались в памяти.

Начал Дима с пятисоттонного испанского галеона, построенного из красного дерева и спущенного на воду в Гаване в тысяча шестьсот восемнадцатом году. Двадцать лет спустя его приобрело межорденское Святое братство милосердия – Санта Эрмандад и Кофрадия де ла Мисерикордия. В состав братства входили генерал-губернатор Филиппин, местный архиепископ, представители основных монашеских орденов, и братство могло позволить себе небольшой частный флот, который они с радостью отправляли на юг воевать с моро, филиппинскими мусульманами. Моро с шестнадцатого века устраивали набеги на северные острова и нередко добирались до Миндорского пролива, где грабили и сжигали прибрежные поселения. Не спасали ни заходившие на юг испанские эскадры, ни размещённый там гарнизон.

– Первая четверть семнадцатого века прошла спокойно. Моро занимались внутренней грызнёй, но потом оживились и с ходу вы́-резали новенькие иезуитские миссии на севере своего острова. Тут в бой вступает наш прекрасный галеон с двадцатью орудиями на борту. – Дима поместил возле Минданао соответствующий обломок коралла. – Пятнадцать офицеров, сорок два солдата, пятьдесят три матроса и двенадцать слуг. Святое братство может быть довольно. В боях галеон успешно топит быстроходные суда противника, сам отделывается лёгкими повреждениями и вскоре, увенчанный победами, по приказу старшего брата, то есть генерал-губернатора, отбывает в Манилу.

Дима повёл обломок коралла по песку, отмечая примерный маршрут от Замбоанги, мимо островов Негрос и Панай, прямиком в Миндорский пролив.

– Экипаж расслабляется. Враг с его медными пушками далеко позади. Всё волшебно. Но до Манилы галеон не добирается. Он не успевает обогнуть Миндоро, так и остаётся в проливе. В последний раз его видели здесь. – Дима остановил обломок коралла под поисковым треугольником и вдавил его в песок. – Никто не знает, что случилось. Вариантов много. Налетел на рифы, или боевые повреждения оказались не такими лёгкими, или отчаянные моро бросились вдогонку и настигли с кормы. Известно только, что галеон затонул, а с ним пропал и весь экипаж. Никто не выжил. Точка. Испанцы не нашли даже обломков.

– Oh, purée… – Лоран порвал второй ротанговый ремень.

Трут задымился, но раздуть в нём уголёк не получилось. Очередную неудачу француз принял более сдержанно, а бамбуковую дощечку предпочёл бережно положить на корни носочного дерева. Оставшись без забавы, Лоран присоединился к друзьям и стал следить за тем, как Дима мелким камушком прочерчивает маршрут второго судна из списка, подготовленного Шустовым-старшим.

– Каботажный паташ «Виктория» водоизмещением сто тонн, – Дима выбрал продолговатый камешек. – Небольшое двухпарусное судно. Много лет развозило корреспонденцию между островами и успело хорошенько истрепаться. Местами его доски прогнили, местами были изъедены жучком. К тому же «Виктория» получила несколько пробоин, последнюю из которых – в тысяча семьсот третьем году неподалёку от острова Панай. Пробоина оказалась незначительной. Её наскоро заделали промасленным брезентом. Пришлось взяться за насосы и время от времени откачивать из трюма воду, но задерживаться на Панае капитан не захотел. Знал, что ремонт в местном порту затянется, и опасался выбиться из графика. Три года назад «Викторию» уже латали в Панае и тогда сделали это довольно скверно. В итоге, несмотря на течь, паташ отбыл в Манилу.

Дима остановил камешек возле обломка коралла.

– До Манилы «Виктория» не добралась, – заключила Клэр.

– Верно. Она затонула в Миндорском проливе.

– Неудивительно. Сам говоришь: жучки, пробоина.

– Да. Это вопросов не вызывает. Течь усилилась, насосы не справились. Судно пошло ко дну. Вопросы вызывает другое.

Дима многозначительно посмотрел на Клэр. Француженка ему подыграла:

– И что же их вызывает?

– В те дни стояла хорошая погода. Дул юго-западный муссон. Ни штормов, ни тайфунов. Ни пиратов, ни моро. У экипажа «Виктории» было достаточно времени, чтобы перебраться на спасательные шлюпки и дойти до ближайшего берега. Тем не менее никто не выжил. Ни один из членов экипажа «Виктории» не объявился. И следов крушения никто не обнаружил. Паташ пропал, как за шестьдесят пять лет до него пропал галеон Святого братства.

– Может, и шлюпки были дырявыми? – предположила Клэр. – Или их вообще не нашлось на борту. Ну или… выжившие сами не захотели объявляться – подумали, что с них спросят за потерянное судно. Предпочли скрыться.

– Может, и так, – согласился Дима.

Лоран быстро заскучал. Страсть Клэр к морским путешествиям он не разделял и перечень затонувших судов, пусть бы их крушение случилось неподалёку от поискового треугольника, его не впечатлил. Лоран признался, что жутковато, конечно, слушать о предшественниках «Амок Лайта», но отделявшие их столетия рассеивали ужас первого впечатления до поверхностного и мимолётного трепета.

– Затонули тут поблизости? Бр-р-р. Пойду выберу себе женщину.

– Что? – одновременно спросили Клэр и Дима.

Лоран выпрямился и со всей серьёзностью отрёкся от замужних женщин острова. Сказал, что самоусмирение его любвеобильности станет вкладом в благополучие барангайцев – вкладом, по значимости равным открытию Призрачной долины. Следом Лоран написал на песке вдоль линии прибоя имена свободных женщин: Маюми, Роуз, Аналин, Тала, Клэр, Клариса, Рита – стал ждать, пока выбор за него сделает море.

– Пора определиться. Возьмусь за ту, чьё имя останется, – твёрдо заявил Лоран и уселся ждать вердикта Тихой бухты.

Клэр отвлеклась от Диминой карты и с сомнением прошлась вдоль списка имён.

– Роуз? – с сомнением спросила она. – Я бы посмотрела, как ты за ней приударишь. Боюсь, отвара из семян гого тут будет мало. Если только переломы он не лечит так же хорошо, как несварение.

– Ладно…

Лоран поднялся и с безразличием стёр имя Роуз.

– Аналин? – продолжала Клэр. – Тот же диагноз.

– Сломает мне руку?

– За неё это сделает Роуз.

Лоран помедлил в сомнениях, но стирать Аналин не стал. Слишком уж нравилась ему весёлая массажистка.

– Тала? Продавщица с рыбного рынка? Издеваешься? Ей за тридцать. И, если не забыл, у неё на пароме погиб трёхлетний сын. Клариса? Поговаривают, от неё до сих пор пахнет трупом капитана Алистера.

– Чушь.

– Конечно, чушь. Но люди её сторонятся. К тому же она замужем. Рита?! Ей семнадцать. Ты бы ещё Малайю записал.

– Не знаю, она вроде…

– Стирай! И забудь.

Лоран покорно стёр Талу, Кларису и Риту.

– Меня можешь не вписывать, – Клэр обняла Лорана и поцеловала его в щёку. – Моё сердце и так принадлежит тебе.

– Просто хотел по-честному. У всех должен быть равный шанс на счастье.

– Я и так счастлива. – Клэр сама стёрла своё имя.

– И что?! – вскрикнул Лоран. – Что ты мне оставила? Маюми и Аналин? Нет, они хорошие и…

Лоран не успел договорить. Волна смыла оба остававшихся на песке имени.

– Море вынесло вердикт, – заявила Клэр. – Ты сделаешь счастливым самого себя!

– C’est comme ça, je le fais chaque soir… – проворчал Лоран и завалился на песок.

Клэр вернулась к Диме, и он продолжил прерванный рассказ. Третьим судном на его схеме стал кусочек коры носочного дерева.

– Тысяча семьсот девяностый год.

– Восемьдесят семь лет спустя, – подсчитала Клэр.

– Фрегат «Санта-Тереза» с двумя десятками восьмифунтовых пушек на борту. Двести пятьдесят человек экипажа. Серьёзное судно. Оно патрулировало архипелаг Сулу, затем поднялось вдоль восточного берега Палавана и угодило в грозу. В грот-мачту ударила молния. Загорелись паруса и рангоутное дерево. Пожар удалось потушить, но фрегат сильно пострадал и от дальнейшего патрулирования отказался. Возвращаясь в Манилу через Миндорский пролив, – Дима продвинул кусочек коры, – «Санта-Тереза» затонула. Выживших нет. Следов крушения нет.

Прежде чем Клэр взялась комментировать гибель «СантаТерезы», Дима выложил на песок спиралевидную ракушку.

– Парусный линейный корабль «Иберия», – Дима ткнул пальцем в ракушку и провёл ею линию от Бохольского моря через море Сулу в Миндорский пролив. – Тысяча восемьсот сорок седьмой год. «Иберия» перевозила строевой лес с острова Минданао. Единственный случай, когда место крушения известно доподлинно. Мимо острова Кинлубан «Иберия» прошла на всех парусах. Стоял июнь, и по морю Сулу гулял колья – порывистый южный ветер, который мог налететь посреди ясного дня и принести страшные ливни. Капитан пренебрёг этим обстоятельством. До прихода тайфунов оставалось больше месяца, и при хорошей погоде он посчитал море безопасным. На входе в пролив его настиг шквал такой силы, что корабль накренился. Пока вахтенные возились с парусами, крен увеличился. В итоге «Иберия» перевернулась.

– Но осталась на плаву из-за строевого леса в трюме, – догадалась Клэр.

– Верно. Уцелевшие члены экипажа перебрались под киль, где сохранился воздух, а когда воздуха стало меньше, проделали в днище отверстия. И произошло это ровно в поисковом треугольнике. Проплывавшая неподалёку рыбацкая лодка обнаружила «Иберию», приняла сигнал бедствия и сразу отправилась за подмогой.

В отличие от коралла, камешка и кусочка коры, причаливших за границами треугольника, спиралевидная раковина остановилась ровно между рифом Камбаль, банкой Саррасено и банкой Леонидос. К удивлению Димы, «Иберия» проявила строптивость. Стоило отнять от неё палец, как ракушка приподнялась на тоненьких ножках и побежала в сторону от указанного ей места крушения. Рака-отшельника Димин рассказ заинтересовал ещё меньше, чем Лорана, и он поторопился скрыться в пене прибоя.

– Подмога пришла через три дня, – закончил Дима. – Но «Иберия» исчезла. Ни единого выжившего, никаких обломков.

– Думаешь, истории связаны друг с другом? И с гибелью августинской «Нуэва Эспаньи»? Она ведь затонула… – Клэр нахмурилась, вспоминая дату.

– Через сорок шесть лет после «Иберии». Не знаю. Тут было довольно оживлённое движение. В девятнадцатом веке через Миндорский пролив каждый год проходило не меньше сотни судов. И Шустов не утверждал, что истории связаны. Он только просмотрел записи о кораблекрушениях в проливе и отобрал те, что соответствовали его критериям.

– Общий маршрут, – начала перечислять Клэр.

– Нет очевидной причины для быстрой гибели – такой, чтобы камнем пойти на дно, – подхватил Дима.

– Хорошие погодные условия. Ну, без тайфунов и вихревых воронок.

– И бесследное исчезновение экипажа.

– Что странно, – Клэр бережно заменила убежавшего рака «Иберии» на отшлифованную водой щепку. – Тут не открытые воды Атлантики, не Тихий океан. Куда ни поплывёшь, наткнёшься на сушу. Она близко. И опытные моряки точно спаслись бы.

– Да, странно. И всем критериям в итоге соответствуют сразу пять явных кандидатов с семнадцатого по девятнадцатый век. Последним стал винтовой фрегат «Нуэва Эспанья». И ещё парочкадругая сомнительных кандидатов, вроде четырёхмачтового судна, которое везло зерно из Манилы в Замбоангу и в нарушение правил засыпало зерно даже в балластные танки. В итоге судно шло с креном, а ближе к морю Сулу перевернулось и затонуло.

– Почему этот кандидат сомнительный?

– Далековато от поискового треугольника, – Дима ткнул тростью, – и, если верить документам, трое матросов выжили.

– И какие выводы сделал наследник старинной династии?

– Ты о чём?

– О Шустове, – подмигнула Клэр.

– А… – Дима вспомнил свою нелепую историю о затопленных лабиринтах под «Изидой». – Ну, Шустов посчитал, что четырёх более ранних кандидатов достаточно, чтобы поверить и в таинственную гибель «Нуэва Эспаньи» с её сокровищами. Он предположил, что в районе поискового треугольника или рядом с ним скрывался необозначенный риф. Под действием вулканической активности, землетрясений или каких-нибудь там сдвигов он то поднимался к поверхности, то уходил вглубь. Вот корабли, доверившись лоциям, и налетали на него.

– А как же «Иберия»? Она ведь просто перевернулась.

– Перевернулась, – согласился Дима. – И продолжала дрейфовать. Пока рыбаки ходили за помощью, вполне могла налететь на риф: получить такую пробоину, что и строевой лес не спас, и благополучно отправиться на дно.

– Благополучно, – усмехнулась Клэр. – А что с отсутствием обломков и выживших?

– Как ты и сказала, выжившие могли побояться ответственности за своё ротозейство. Предпочли скрыться. Или угодили к диким племенам. Вроде мангиан с Миндоро. Не знаю, вариантов много. Что же до обломков, то в те годы их особо не искали.

– А главная ирония в твоей истории, – в заключение добавила Клэр, – что нашему «Амок Лайту» никакой риф не понадобился. Хватило обычного пожара.

Дима оглядел схему Филиппинских островов и молча затоптал её до неразличимости.

– Пора идти. – Клэр растолкала уснувшего на песке Лорана. – А то на ужин останемся без манго.

Лоран нехотя поднялся и поплёлся за друзьями, должно быть, терзаясь мыслями о Маюми и Аналин. Дима и Клэр обсуждали затонувшие испанские суда, следом заговорили о морских путешествиях. Француженка рассказала о работе в «Инженерно-конструкторском бюро семьи Байо», о старом каземате и мечтах бороздить океаны. Дима в ответ вспомнил «Остров погибших кораблей» Беляева. Описал ловушку Саргассова моря, куда течениями затягивало десятки обездвиженных судов: водоросли наматывались на винт, мешали грести и сдерживали парусный ход – в центре стоячего моря собралось гигантское кладбище кораблей.

– «Редко кому удаётся выбраться отсюда. Если люди не умирают от голода, жажды или жёлтой лихорадки, они живут, пока не утонет их корабль от тяжести наросших полипов или течи. И море медленно принимает новую жертву».

– Точно не наш вариант, – рассмеялась Клэр. – И вообще это неправда – про Саргассово море. Нет там никакого кладбища.

– Господи, какая ты скучная! – передразнивая Клэр, протянул Дима. – Это же приключенческий роман!

Когда они поднялись на Обзорное плато и прошли возле Палаванской рощи, Клэр сделалась серьёзной. Убедилась, что Лоран отстал, и промолвила:

– Послушай… Мне жаль, что так вышло…

– Ты о чём?

– Я слышала твой разговор с Дианой. Там, в Призрачной долине. Она просила тебя помирить Самоедова с Тёрнером, и… я не собиралась подслушивать, а когда услышала, мне стало интересно, и… потом было поздно показываться, а тихонько уйти не получилось бы. В общем, глупо.

– Ясно.

– Ты ей отказал. И нет, пойми правильно, я не… – Клэр смущённо рассмеялась. – Ты сказал Диане, что хочешь оставаться сторонним наблюдателем.

– Да.

– Почему?

– Я просто собираю материал для книги. Если вмешаюсь, нарушу естественный ход событий и не увижу, как бы тут всё закончилось на самом деле.

– Хорошо, – кивнула Клэр.

Ответ француженку явно не удовлетворил. Она постаралась сменить тему и сгладить впечатление от своего признания, но Дима её перебил:

– И ещё. Я не всегда был сторонним наблюдателем. Я уже становился активным участником. И ни к чему хорошему это не приводило.

Дима удивился тому, что говорит откровенно. Прежде не решался даже для себя формулировать эти мысли, прятался от них, а сейчас вдруг захотел выговориться.

– Погибли люди. Много людей. Не только из-за меня, но в том числе. Из-за моих ошибок, из-за моей хромоты и неловкости. Я думал, что умнее других, и сам лез вперёд. Никого не слушал.

– Ты потерял близкого человека? – тихо спросила Клэр.

– Подругу. Её звали Зои, – Дима с грустью улыбнулся. – Она бы тебе понравилась. Такая же безумная.

Клэр перехватила Димину руку. Постаралась вложить в прикосновение всю силу сожаления, и Дима почувствовал его искренность.

Когда они спускались с Малого плато – Лоран убежал вперёд, соскучившись по манго и желая скорее до него добраться, – разговор вновь вернулся к кораблям, затонувшим в Миндорском проливе. Дима порывался рассказать Клэр то, что утаил от неё и остальных барангайцев, ведь Шустову-старшему удалось разузнать о поисковом треугольнике значительно больше, но сдержался. Предпочёл не пугать француженку. Ей хватило упоминания о фотографиях в бумажнике Мануэля. Дима и сам не был уверен в значении последних страниц из отчёта по делу Альтенберга. Столько раз перечитывал их, не понимая, как к ним относиться, а уж после гибели «Амок Лайта» запутался окончательно.