Длительность пребывания на острове отмеряло не время, над которым Диана утратила власть, а глубина переживаний. Прежний день растягивался на долгий месяц, а прежняя неделя пролетала за несколько часов. Даже воспоминания из прошлой жизни слипались, как от влажности в единый ком слипаются кубики подтаявшего рафинада. Диана перестала различать границу между ними, путалась в датах и именах.

Давно ли мама, спрятавшись за тростниковой ширмой, прижимала к груди маленькую Беа и закрывала ей уши, чтобы девочка не слышала ругань отца? Беатрис… Мама звала Диану по первому имени, и в его звучании для Дианы сосредоточилась вся горечь бессильной материнской нежности. Пока они прятались, отец буйствовал, сбиваясь со смеха на проклятья. Размахивал стареньким браунингом девятого калибра и воображаемыми выстрелами убивал воображаемых врагов. Одурманенный выпивкой, отец принимался искать патроны. Не знал, где они спрятаны. Возвращаясь с рейда, успевал отдать их на сбережение маме. И отец никогда не заходил за тонкую, при свете почти прозрачную границу тростниковой ширмы. Любил маленькую Беа и любил жену. Говорил им о своей любви, когда, протрезвев, собирался в новую вылазку. И целовал на прощание. А потом уходил в Тондо. И там с дружками прятался на бесшумных вёсельных лодках, а ночью прокрадывался к рейду – грабил суда, стоявшие в карантинной зоне и ожидавшие разрешения войти в порт Манилы. Давно ли это было?

Сколько лет прошло с тех пор, как подросшая Диана ухаживала за парализованным после ранения отцом? Она выкладывала у подушки свежие бутоны иланг-иланга, с ложечки поила отца отварами и кормила размельчённой курицей. Включала хлипкий «Панасоник» со встроенным видеомагнитофоном, который купила с первой зарплаты, и ставила отцу кассеты. От частого проигрывания плёнки износились, изображение местами затёрлось, а звук пропадал, но отец не жаловался. Он и без кассет наизусть помнил любимые чёрно-белые фильмы с Борисом Карлоффом, без запинки повторял звучавшие под завывания мужского хора проповеди Эрнеста Энджели. Проповедник излечивал людей силой собственной веры, и отец надеялся, что записи однажды поднимут его с кровати. Надеялся до последнего дня.

В каком году Диана сняла для мамы и двух сестёр квартиру подальше от Бинондо – приехала помогать им с переездом и взялась разобрать оставшиеся после отца вещи? Из покоробившихся от влаги коробок она с дрожью доставала кассеты, пластинки, бережно сложенные афиши с тонкоусым Сонни Кортесом и белозубой, обвешанной яванскими драгоценностями Милли Меркадо, вырезки из старых газет с заметками о кровавых преступлениях в Маниле – от обычных дворовых перестрелок до взрыва в торговом центре «Рустан». Там же лежали чёрно-белые листовки «Филиппины – штат США», дряблые журналы без обложек и рассыпа́вшиеся жёлтыми листами книги. На дне одной из коробок Диана нашла пропахший лавандой фотоальбом с чёрно-белыми фотографиями настолько дальних прадедушек и прабабушек, что даже отец в своё время не мог вспомнить их имена, – наследство колониальных дней, когда по булыжным мостовым Манилы ходили конные экипажи, крыши домов покрывала красная черепица, а манильцы ещё не вывешивали в изголовье портреты генерала Агинальдо.

Коробки Диана выбросила. Выбросила и любимую пластинку родителей с «Если бы мир был моим» Марвина Гэя в исполнении Сонни Кортеса и Милли Меркадо. Никто не исполнял эту песню так хорошо, нежно и грустно одновременно. Сонни пел: «Если бы мир был моим, я бы положил к твоим ногам всё, чем обладаю. Ты была добра ко мне. Если бы мир был моим, я бы отдал тебе цветы, птиц и пчёл, потому что мне достаточно одной твоей любви. Если бы мир был моим, я бы отдал тебе всё», – и Диана не знала лучших слов о любви. Но пластинку выбросила, как и детские мечты однажды встретить своего Сонни, способного полюбить её столь же легко и открыто.

Диана сохранила лишь два миниатюрных образа пресвятой девы де Саламбай и святого Паскуаля, у которых мама некогда выпросила себе трёх дочерей. Мама потом плакала, просила вернуть ей хоть маленькую безделушку из вещей мужа, чтобы не забывать его. И Диана утешала маму, прижав её к груди. И плакала вместе с ней. Память об отце ранила, а его смерть, указавшая Диане на неизбежную смерть всякого человека, пугала больше любой из устроенных им сцен с пьяными криками и размахиванием браунингом девятого калибра. Как давно это случилось?

И сколько лет было Диане, когда она устроилась официанткой в «Боракай Шангри-Ла» и познакомилась с Говардом Тёрнером? На какой день знакомства Говард позвал её к себе в отдельную виллу, а стоявший в дверях дворецкий одобрительно кивнул ей, разом оценивая улов Дианы и сдержанность её нюдового макияжа? Говард ждал её в гидромассажной ванне, и Диану поразило его полное, размякшее тело. В первый день они только говорили, и Говард вёл себя обходительно. Он рассказал, как открыл семейное кафе «Вупи Прайд», в какой восторг пришли посетители от печенья с ванильным кремом и кремовым маршмеллоу, которое пекла его жена. О жене, о сыне и двух дочерях Говард тоже рассказывал. Диана была рядом с ним, в купальном костюме, а он даже не пробовал её обнять, и Диана поняла, что их связь затянется надолго.

Тёрнер частенько приезжал в «Боракай Шангри-Ла», дарил Диане подарки, водил в рестораны – баловал, как мог бы баловать дочь или племянницу. Ни разу до неё не дотронулся. А потом гостиницы на Боракае закрылись. Остров, залитый сточными водами и заваленный мусором, объявили местом экологической катастрофы. На его берегу высадились солдаты, они гоняли тех, кто пытался нелегально привозить туристов. Диана осталась без работы, не могла обеспечивать маму и двух сестёр. Без раздумий написала Говарду. Он перечислил ей деньги, а вскоре прилетел сам, и тогда Диана стала его филиппинской женой.

Говард не возражал против того, чтобы Диана со временем завела себе филиппинского мужа и родила ему детей. Обещал на время беременности оставить Диану филиппинской семье, чтобы следом наверстать упущенное в кругосветном круизе. Наверное, так бы всё и случилось. Но в последний прилёт Тёрнер решил отдохнуть на Бусуанге. Забронировал номер в уединённом отеле с частным пляжем. Готовился купить билеты на самолёт, но Диана старалась по возможности экономить – знала, что бизнес Говарда не ладился и жена грозилась с ним развестись. В итоге Диана уговорила Тёрнера купить дешёвые билеты на «Амок Лайт», придумав тёплую историю о том, как её покойный отец якобы ходил боцманом и как Диана мечтала в память об отце прокатиться на родном для него пароме. Говард принял её ложь, и вот они здесь, на необитаемом острове, отгороженные непроницаемой ширмой от оставшегося вдали Большого мира.

Когда огонь охватил «Амок Лайт», Диана вытолкала Говарда за борт. Не дала ему утонуть и вырвала его тяжёлое тело из гибельных объятий моря. И на острове Диана не даст ему погибнуть. Собственноручно проложит ему путь к спасению. Потому что научилась его любить. Потому что там, за ширмой, в страхе сжались мама и обе сестры. Подобно разъярившемуся от выпивки отцу, над ними нависла тень бедности. Диана не позволит им оказаться на улице. Даже если для этого потребуется пожертвовать собой. Говард позаботится о них. Главное, чтобы он сам выжил.

Вчера Говард сказал, что уже середина апреля. Прежде название месяца указало бы Диане, что на улице – удушающая, пыльная жара. Она бы посмотрела на календарь, считая, сколько дней осталось до июня, когда солнце ослабит пыл. Сейчас же «апрель» прозвучало пусто. Не осталось календаря, были только жара, тихий юго-западный муссон и торопливый сбор семян гого – Альварес призывал всех управиться с фасолью Святого Томаса прежде, чем, подгнив, начнут опадать её стручки. Исчезли «понедельники» и «субботы». Диана определяла дни не по датам и названиям, а по событиям, которые их наполняли. Был день, когда старик Баньяга усовершенствовал бамбуковую острогу – закрепил между наконечниками ротанговую распорку, утяжелил вставными камешками и научил подопечных бросать острогу на расстояние. К ужину выжившие впервые пожарили рыбу бонито. Вот только не осталось выживших. Они теперь островитяне, барангайцы.

Был день, когда Маурисио принёс первые гроздья мидий, а Мактангол раздобыл морской виноград, как оказалось, в изобилии росший в одном из скалистых заливов Висельного гребня. Был день, когда жена Самоедова Лада и жена Маурисио Кэй научились отжимать из кокосовой мякоти настоящие кокосовые сливки, заменившие островитянам обычное масло. Был день, когда Альварес занялся семенами гого – каждое диаметром с косточку авокадо, шоколаднокоричневое, приплюснутое и гладкое. Из семян Альварес выдавливал жирное масло, его барангайцы использовали в светильниках из кокосовой скорлупы. Пробовали заливать в светильники кокосовые сливки, но фитиль из грубых волокон кокосовых орехов, пропитанный сливками, едва горел, как горит почти пустая зажигалка. Масло из семян гого давало устойчивый высокий огонёк, и жизнь в шалашах Барангая с заходом солнца больше не замирала.

Кору гого мужчины пускали на трут, а Клариса варила из неё лечебные отвары – промывала ссадины и раны. Добавив в отвар настой из семян гого, отпаивала тех, кто отравился и мучился болями в животе. Из толчёных, размоченных в пресной воде стеблей гого Тала и Маюми готовили мыло, наконец заменившее прежний зольный щёлок, которым приходилось подолгу отмывать волосы от солёной морской воды.

Был день, когда Говард занялся приручением одичавшего пса Стинки: гладил его узкую морду, начёсывал ему палевые бока, брал с собой гулять по острову и неизменно кормил хорошими кусками тунца, чем вызывал недовольство Баньяги, – старику казалось расточительством отдавать безродному аскалу рыбу, которой и людям-то не всегда хватало. Вскоре упорство Говарда оправдалось сполна. Стинки приучился, когда надо, сидеть на сплетённом из халатных поясов поводке, отзываться на собственное имя и приходить по зову нового хозяина. Затем Говард отвёл пса на Ветреный мыс, где барангайцы соорудили громадину сигнального костровища, вдвое превосходившего прежнее костровище в бухте Спасения и своим огнём, кажется, способного привлечь внимание даже едва различимого на горизонте судна. На Ветреном мысе дежурили по двое, сменяясь на закате и рассвете, – Говард опасался, что Мануэль задумает повторить диверсию, и настоял на подобной предосторожности.

Говард несколько раз в день водил пса на Ветреный мыс, утруждая себя переходами по пересечённым тропам. Иногда возвращался без Стинки, оставленного на привязи у вахтенных, наутро возвращался за ним. Однажды вновь пришёл в Барангай один и объявил всем, что в полдень продемонстрирует исключительные навыки пса.

– Место для сигнального костра выбрано удачно, тут не поспоришь, но отсюда Ветреного мыса не видно, а это плохо, – во время обеда пояснил Говард. – Мы должны знать, если вахтенные заметят судно.

– Зачем? – осторожно спросил Маурисио.

– Мы установим по одному дополнительному костровищу на Домашних отрогах. И подготовим сигнальный флаг из баннера.

– У нас не хватит людей, – возразил Самоедов. – Кто встанет на вахту?

– Речь о том, чтобы узнать о приближении судна и тогда уже мчаться к флагу. Новых дежурных не потребуется.

– Ты сам сказал, что Ветреного мыса из лагеря не видно.

– Скоро поймёшь. Пусть это станет сюрпризом.

Позже выяснилось, что по наказу Говарда вахтенные в полдень спустили пса с привязи. Он помедлил, не совсем уверенный, чего от него хотят. Пробовал ластиться к людям, а затем понёсся по заученной тропе в поисках хозяина. Знал, что найдёт его в Барангае, и не ошибся. Примчался довольный и, встреченный похвалами, зашёлся в лае – так крутился, что чуть не обрушил стену одного из шалашей.

– У нас появился вестовой. – Говард подсунул Стинки прожаренный на кокосовых сливках кусок тунца. – Заметив судно, вахтенные поджигают костровище и спускают Стинки. Он сообщает нам радостную весть, а мы мчимся на Домашние отроги поджигать дополнительные костры и поднимать флаг. Если мы построим лодку или нормальный плот, будем по сигналу от Стинки выплывать из Тихой бухты. В конце концов, можно установить что-нибудь и на Барьерных островах.

Барангайцы остались довольны исполнительностью пса. Каждый успел погладить его, прежде чем отправиться из лагеря по своим делам. Даже Самоедов поздравил Говарда с удавшейся придумкой и почесал Стинки за ушком. Пёс недолюбливал Михаила, но, одурманенный общим восторгом, принял его ласку без насторожённости или недовольства. Идея, воплощению которой Говард отдал столько сил, оказалась действительно удачной. Пёс переселился на Ветреный мыс – для него там собрали укромную будку. Вахтенные изредка устраивали ему тренировочные забеги, чтобы Стинки не забывал отрепетированный номер.

Вообще Говард в последнее время совсем разругался с Михаилом. Они спорили каждый день, и всегда для их разногласий находился повод, пусть самый ничтожный. После первых дождей Говард поселился в Барангае. От предложенного ему шалаша он отказался и построил себе новый. Точнее, за него шалаш построили хмурый Мактангол и тихий Ким Эбуэнга – чуть ли не самый покладистый из островитян, покорно выполнявший поручения Говарда. Всё шло хорошо, пока Михаил не заявил, что вместо шалашей пора поставить бамбуковые хижины. Говард не сдержался:

– Мы должны думать о спасении!

– Вот и будешь о нём думать под надёжной крышей, – ответил Самоедов.

Чем чаще они ругались, тем отчётливее становилось разделение в лагере. Все продолжали работать заодно и делили общую надежду – вернуться в Большой мир, но по вечерам собирались отдельными группами. Костров в лагере стало три. У одного сидели люди Самоедова, у другого – люди Тёрнера, у третьего – филиппинцы, предпочитавшие слушать Альвареса. И да, Говарда раздражала странная привычка Михаила подкреплять свои решения авторитетом Альвареса. Как раздражали и подношения истукану, которого филиппинцы назвали Махали́нг Бато́, то есть Драгоценный Камень.

Праздник, устроенный по возвращении Дианы из Призрачной долины, понравился барангайцам, и Михаил начал время от времени проводить шутливые церемонии в озере Маюми, притворно задабривал местного божка, обращался к нему с просьбами не гневаться на непрошеных гостей. Самоедов считал, что островитянам нужно иногда отвлекаться от насущных дел и участвовать в подобных спектаклях. Он не учёл, что шутливость его обращения могут воспринять серьёзно. На коленях Махалинг Бато каждый день оказывалось что-нибудь ценное. Люди не скупились на подношения. Первую гроздь мидий Маурисио отдал истукану. Даже Мактангол первые веточки морского винограда подарил каменному великану, за что поплатился насмешками от Говарда. Диана не видела в таких забавах ничего предосудительного, но Майкл её пугал – под сводами карстовой пещеры в лунатике просыпалась говорливость, и он непривычно ровным грудным голосом вещал нечто невразумительное, будто тщился сформулировать и озвучить собственное безумие. Диана его словами не интересовалась, однако находились те, кто внимал им, а потом торопился пересказать услышанное в лагере. Обсуждение странностей Майкла, как и церемоний Самоедова, оканчивалось общим смехом и пародийным волхвованием у костра. Пожалуй, Михаил был прав: шутливое почитание истукана не приносило вреда, лишь позволяло островитянам расслабиться. Диана так и сказала Говарду. Он её не послушал, а когда узнал о планах Самоедова возвести в пещере кенотаф – символическую могилу в память о погибших пассажирах «Амок Лайта», вовсе рассвирепел.

– Ты заигрываешься, Михаил! Сегодня хижины, завтра кладбище. Что потом? Объявишь себя вождём? К тому же это мерзко. Набираешь себе очки за счёт умерших. Умно, но мерзко.

Самоедов сдержанно ответил, что кенотаф – лучший способ почтить тех, кто сгорел в первые минуты пожара, пошёл на дно с грудой раскалённого металла или сражался с волнами, но до острова добраться не сумел.

– Они заслужили могилу на земле. Пусть и безымянную.

– А кто ты, чтобы устраивать для них могилу?!

– Я лишь предложил, остальные меня поддержали. Теперь Малайе будет куда прийти, чтобы поговорить с родителями и с тётей. Киану и Мигелю – поговорить с погибшими членами группы. Твой Мактангол наконец сможет нормально проститься с женой и детьми…

– Чушь! Не тебе решать, утонули они или нет.

– Если их спасли, то они живы там, в Большом мире. Для нас они мертвы. И люди должны их оплакать.

– Господи, ты хоть сам слышишь, что несёшь? Ладно бы Майкл городил подобную околесицу, но ты! Ты не дурак, Михаил. Зачем притворяешься, что веришь во все эти «живы или мертвы там», «живы или мертвы тут»? Да нет никаких «там» и «тут»!

– Люди считают иначе.

В отличие от Говарда, ходившего из стороны в сторону, Самоедов стоял неподвижно, даже не переступал окаменевшими ногами и не поворачивался к Тёрнеру, когда тот заходил ему за спину.

– Они будут считать ровно так, как им укажем мы с тобой, – продолжил Говард. – И хорошо бы нам договориться.

– Я не возражаю. Но вижу, что многие на острове страдают из-за чувства вины.

– Что?!

– Они выжили, другие погибли. И кенотаф поможет им с этим примириться.

– О господи… – Говард в раздражении махнул рукой. – Вместо того чтобы возводить памятники, лучше бы занялся строительством лодки. Вместе мы убедим остальных рискнуть и ещё раз попробовать уплыть с острова.

– Чтобы теперь кто-нибудь погиб наверняка?

– На лодке поплывут добровольцы.

– Но идея наша, а значит, и ответственность за каждую смерть ляжет на нас.

– Я готов. В отличие от тебя. Уж твои идеи точно безопасны. И пока ты трясёшься при мысли сделать ошибку, мы тут прождём спасения целый год.

На следующий день кенотаф из округлых камней и сохранившихся мелких обломков «Амок Лайта» появился на первой террасе пещеры. На его вершину Михаил положил горстку смартфонов, непригодившийся градшток Клэр и пылесос без пластикового контейнера, шланга и провода, которые островитяне наловчились использовать в хозяйстве. Самоедов вновь оказался прав. Люди потянулись к безымянной могиле. Старались приходить по одному, таясь от посторонних. Сидели возле кенотафа и отчасти обретали умиротворение.

Диана видела, что Тёрнер и Самоедов оба хотят островитянам добра, только Говард думал о завтрашнем дне, а Михаил – о дне сегодняшнем. Вместе они бы многого добились, и Диана искала возможности их примирить. Обратиться напрямую к Самоедову она побаивалась, общаться с ним через его жену, переводившую для Михаила с английского, не хотела. Пробовала сблизиться с Ритой, но дочь Самоедова оставалась неуловимой. В итоге Диана зашла издалека – начала с Дмитрия и его французских друзей. Сделав Дмитрия союзником, Диана могла впоследствии повлиять и на Самоедова. Не сказать, что они были дружны, но по меньшей мере говорили на одном языке. И когда Клэр попросила Диану о забавной услуге, она сразу согласилась.

Лоран в последние дни приуныл и редко покидал долину, чаще пропадал на пляже Тихой бухты, иногда заплывал на Рыболовный барьер и Гряду Йонаса. Клэр придумала способ вызволить друга из тоски и заманить в длительную прогулку: сказала Лорану, что в Призрачной долине Диана якобы видела птичку, похожую на медовеста. Если проследить за птичкой, обнаружишь рой диких пчёл, а с ними – настоящий тропический мёд. Возможность полакомиться мёдом пробудила Лорана, и он согласился на поисковую вылазку. Диане оставалось подтвердить слова Клэр, и они отправились гулять по острову, прихватив Дмитрия и Маюми.

Лоран в пути привычно ухаживал за Дианой: подавал ей руку, придерживал для неё ветви колючих кустов. Диана не противилась вниманию француза, однако не позволяла ему слишком многого, предпочитала держаться возле Дмитрия и расспрашивала его о России, о поездке по Филиппинам. Дмитрий с радостью рассказывал о своих путешествиях, живо рисовал таинственный антикварный магазин в центре Москвы – тёмный и пугающий, куда боятся заходить обычные посетители, которых там, собственно, и не ждут. В старинном подвале магазина прежде держали узников. По стенам до сих пор висели проржавевшие цепи их кандалов. Когда же владелец магазина, наследник старинной династии Шустовых, затеял там перестройку, за кладкой сыпучих кирпичей обнаружился спуск в подземные лабиринты. Нижние уровни лабиринта затопило, и Дмитрий с владельцем магазина пока не успели их обследовать, даже не были уверены, где они заканчиваются и к каким тайнам однажды приведут.

– А здесь, на Филиппинах, ты тоже собирался раскапывать тайны? – задумчиво спросила Диана. – К нам часто приезжают искать сокровища генерала Ямаситы.

– Нет, – Дмитрий поморщился, – никаких генералов. Я просто решил пройти маршрутом, по которому в девятнадцатом веке прошёл мой прапрадед – учёный Шмелёв, изучавший филиппинских бабочек.

– Изучавший бабочек? – Диана растерялась и не понимала, смеётся над ней Дмитрий или говорит правду.

– Ну да, бабочек.

У Палаванской рощи речь зашла о падении Маюми в пещерное озеро. Земля под ногами расступилась до того неожиданно, что Маюми тогда подумала, будто её сзади оглушила Роуз. Клэр, смеясь, заговорила о брутальной Роуз и её милых потугах вести себя как мужчина. Следом они с Маюми обсудили Аналин и Мэри Джой.

Спускаясь к тропе, уводившей в Призрачную долину, заговорили об истукане, и Диана осторожно спросила Дмитрия, как он относится к церемониям Самоедова. Дмитрий поначалу отшучивался, но в конце концов признал, что иногда божки действительно помогали островным племенам.

– Это как? – удивилась Клэр.

– Ну, возьми хоть статуи на острове Пасхи.

– Они были богами?

– Никто не знает. Богами. Вождями. Перуанскими предками. Или прародителями человека с великого континента Му.

– Му? – воскликнул Лоран.

– Му, – кивнул Дмитрий.

– Му-у-у! – радостно протянула Клэр, и друзья ещё с минуту передразнивали друг друга.

– В общем, я хотел сказать, – посерьёзнел Дмитрий, – что почва на острове Пасхи долгое время подвергалась эрозии, истощалась. Урожаи скудели, люди умирали от голода. Они стали высекать статуи и поклоняться им, просить их о заступничестве. И урожаи вернулись. Потому что в вулканической породе, из которой высекались истуканы, содержались кальций и фосфор. Статуи буквально удобряли почву. Их ставили в надежде на богатый урожай. И статуи оправдывали надежды. И са́мой плодородной была земля возле каменоломен. Там даже в поздний период, когда на Пасхе не осталось лесов, отлично росли батат, тыква, бананы и… не помню что там росло ещё.

– Думаешь, Махалинг Бато поможет нам выбраться с острова? – спросила Диана. – Мы задобрим его и не догадаемся, что в итоге сработали какие-то научно объяснимые закономерности?

– Всё может быть, – уклончиво ответил Дмитрий.

Диана привела путников в Призрачную долину. В первую очередь они заглянули в Банановую рощу, прогулялись между такими крупными, высокими и всё же удивительно хрупкими стеблями, сломить которые голыми руками не составило бы труда – ложный стебель банана не имел крепкой сердцевины и был сложен из оснований мягких листьев. Сами листья поднимались высоко над головой. Из их средоточия тяжело свешивалась стрелка бананового соплодия с массивным фиолетовым бутоном на кончике соцветия. Стрелка с бутоном напоминали шею и голову диковинной птицы вроде калау – птицы-носорога, склонившейся к земле в поисках воды.

Маюми, Клэр и Дмитрий занялись притворными поисками медовеста, а Лоран уединился с Дианой. Он с самого начала знал, что рассказы о диком мёде – обман. Решил, что Диана нарочно его обманула, чтобы познакомиться с ним, Лораном, поближе. Прежде чем Диана увернулась, француз поцеловал её в плечо и наговорил приятных слов. Он действовал напористо и сладко. Верил, что его близость дурманит, и сама эта вера в отдельности действительно очаровывала. Диана осторожно вывернулась из объятий. Её отказ Лорана не обескуражил. Он продолжал виться вокруг Дианы, и ей пришлось искать спасения возле Клэр и Маюми.

Как бы там ни было, прогулка всем понравилась, а под конец Диана с глазу на глаз переговорила с Дмитрием, поведала ему о задумке примирить Тёрнера с Самоедовым. К её разочарованию, Дмитрий помогать отказался. Путано объяснил, что считает себя сторонним наблюдателем – собирает материал для новой книги и не имеет права вмешиваться в события, пусть даже его вмешательство пошло бы островитянам на благо.

На обратном пути Лоран переключился на Маюми. Та с благосклонностью отнеслась к его ухаживаниям. Потом Клэр призналась другу, что история про медовеста – выдумка. Лоран наигранно ужаснулся, изобразил недовольство. Всё закончилось общим смехом, и в лагерь путники вернулись улыбчивые. Одна Диана чувствовала разочарование. Надежды на Дмитрия не оправдались, а как иначе подступиться к Самоедову, она не знала. Разыгравшаяся наутро сцена усугубила её тревогу.

У Говарда пропал мультитул «Лезерман» – собранные под общим корпусом складные ножи, отвёртки и плоскогубцы. Мультитул был среди прочего снаряжения из туристического рюкзака, выловленного в бухте Спасения, и с первых дней принадлежал Тёрнеру.

Самоедову достался нож «Бэнчмэйд» в синтетическом чехле. Говард и Михаил сочли такое распределение справедливым, а теперь мультитул пропал. После громких споров и взаимных подозрений барангайцы собрались возле кухонного костра. Тёрнер признал, что дважды терял «Лезерман» – тот выпадал из поясной сумки, – но быстро его находил. В последний раз Говард пользовался мультитулом вчера днём, когда среза́л ногти на руках. Наутро, обнаружив пропажу, он вместе с Мактанголом и Кимом осмотрел лагерь. Ничего не нашёл.

– Мой «Лезерман» украли!

Безадресное обвинение Говарда отозвалось шумом десятка голосов. Тёрнер, Самоедов и Альварес порешили обыскать шалаши и личные вещи островитян. И мультитул нашёлся. В шалаше Кима. Когда Мактангол показал всем находку, Ким побледнел. Диана никогда бы его не заподозрила. Ким был верен Говарду и мультитулом, если бы захотел, мог воспользоваться, стоило только попросить. Диана растерянно переглянулась с Говардом.

Ким испуганно вытянул руки, словно их чистота доказывала его невиновность, принялся бормотать извинения, но Тёрнер его перебил – рассмеявшись, извинился перед барангайцами за устроенную сцену, сказал, что вчера сам отдал Киму «Лезерман» и спросонья об этом позабыл. Говард явно врал, но вмешиваться никто не захотел. Все решили, что Тёрнер вправе сам разбираться со своим помощником.

Разговор с Кимом пришлось отложить, потому что мультитул оказался не самой любопытной находкой. В рюкзаке Дмитрия, который он во время обыска раскрыл с плохо скрываемым недовольством, обнаружилась жёлтая папка. Мактангол наскоро пролистал её, но Говард успел заметить распечатки карт и заинтересовался ими. Дмитрий был не так прост. И на Филиппины он прилетел уж точно не по следам прапрадеда, изучавшего бабочек. На его картах Тёрнер обнаружил детально прописанный маршрут «Амок Лайта» с указанием координат и времени, когда паром эти координаты пересекал по расписанию. В папке лежали и спутниковые снимки разрозненных участков Миндорского пролива, отмелей, рифов, островков. Чересчур подробная информация, даже если ты собираешь материал для новой книги.

Отделаться шутками у Дмитрия не получилось. Слишком много вопросов вызвала сделанная им подборка, не говоря о распечатках на русском языке, прочитать которые никто, кроме Самоедовых, не сумел. Если бы Клэр не вступилась за Дмитрия, Мактангол, пожалуй, постарался бы силой выбить из него ответы. Клэр и присоединившийся к ней Михаил попросили Мактангола и остальных не торопиться с выводами и дать Дмитрию возможность объясниться.

Дмитрий, загнанный в угол, рассказал историю шкатулки некоего Бернардино де Эрреры и скрытого в ней донесения августинцев, попавшего в руки основателя антикварного магазина «Изида». Чем больше Дмитрий говорил о фрегате «Нуэва Эспанья» и поисковом треугольнике между рифом Камбаль, банкой Саррасено и банкой Леонидос, тем спокойнее становилось в лагере. Филиппинцы привыкли к «охотникам за сокровищами». Обычно те были одержимы золотом японского генерала, но поиски затонувшего фрегата новостью тоже не стали. Мактангол присмирел, понимая, что разгорячился понапрасну. Говард заскучал и в мыслях наверняка готовился к объяснению с Кимом. Все ждали, когда Дмитрий закончит затянувшуюся историю, однако она приняла неожиданный поворот. То, что бывший владелец «Изиды» узнал о поисковом треугольнике в Миндорском проливе, прозвучало куда интереснее мифических сокровищ августинцев.