Сколько я здесь? Без часов непонятно. Вроде бы не спала, а время незаметно пролетело. А вдруг на самом деле отключилась и заснула? Это вряд ли. Засыпаешь, когда расслаблен, когда ничего не беспокоит. Или от усталости. А я и не расслабленная – вон руки до сих пор дрожат, и не уставшая – не от чего мне уставать. Разве только от предательства.

Я гадкая. Я слабая. Я не справилась. Я не знаю, как всё исправить, кроме как спрятаться в этой тёмной тесной каморке. Хотя бы на несколько часов. Если бы не запах – какая-то мерзкая смесь рыбы, резины, грязных носков и бензина, – я здесь, наверное, и день бы просидела, а может, и два. Хорошо, что есть форточка с кусочком неба. Только бы не захлопнулась, а то задохнусь – как тогда, в мамином животе. Я, конечно, ничего не помню, но в куче справок разбираться не хочу – мало ли что там ещё выяснится. Бабушкиного объяснения достаточно: «Кислородика тебе не хватило, вот поэтому и говорить начала поздно, и ножка хромает. Но нечего об этом думать. Было и было. Справились как-то, и слава богу».

Облака розовые. Значит, около восьми. Темнеет в девять. Последний автобус в двадцать двадцать. Не зря на него все спешат. Опоздаешь – всё! Станция за городом, поэтому придётся или родителям звонить, или Белку просить, чтоб на своём скутере до развилки отвёз. И ещё неизвестно, что хуже. Мамины вопли можно пропустить мимо ушей – всё привычное переносится легче, – а вот Белка… Не каждый вытерпит его лекцию о планировании времени и ответственности, а без неё шлем не получишь. Да и повезёт ли он меня после всего, что я натворила?

Но я всё равно никуда бы на скутере не поехала. Ни с Белкой, ни с кем угодно. Потому что тот, кто сзади, должен обхватить водителя, а я ненавижу обниматься. Меня аж выворачивает, когда кто-нибудь ко мне прикасается. Это на первый взгляд всё легко и просто: застегнул шлем, перекинул ногу, уткнулся в чужую спину – и вперёд! Только лёгкость и скорость про нормальных людей, а не про меня. Я ж душная и тормознутая.

Ой! Никто никого никуда не повезёт. У Белки же скутер сломался. Если бы не этот старый скутер, а вернее авария, из-за которой он поехал другой дорогой, меня бы не поставили четвёртой и ничего ужасного бы не случилось. Ничего! Вот с чего это Вика решила, что я справлюсь? Зачем позвала помочь? Сразу же было понятно, чем всё закончится.

Тогда как вернуться домой? На такси? Как Баша? Он всегда такси вызывает. Но телефона нет, кошелька тоже – остались в шкафчике. Да и денег всё равно бы не хватило. Даже представить не могу, сколько может стоить такси отсюда. И как его вызывать – тоже. И даже если оно вдруг неожиданно приедет – как там себя вести? Здороваться или нет? А если водитель задаст какой-нибудь вопрос? А потом он, конечно, спросит, почему не отвечаю. Учителя же спрашивают: «Ульяна, что происходит? Почему молчишь? Я жду ответа». Нет, они говорят не «я жду», а «мы ждём», как будто это интересно всему классу. На самом деле всем пофиг, почему я молчу. Привыкли.

Что ж. Автобус уехал, на такси не умею – значит, домой пешком. Страшновато, но, кажется, другого варианта нет. Хотя чего бояться? Если с трассы не сворачивать, не заблудишься. Бродить ночью не первый раз – опыт есть. Не пропала, не упала и обратную дорогу нашла. И это зимой! А сейчас вообще красота: солнце сядет, пекло закончится – и хоть на край света иди, пока силы есть.

Хорошо, что сейчас август, а не февраль. Тогда же февраль был? Или январь? Уже не помню. Точно, что пятница, потому что мама аптеку в пятницу убирает – потом её пушкой не разбудишь. Тогда всё совпало: усталость мамы, моя бессонница и звездопад. Семнадцать шагов от кровати до двери, девяносто две ступени вниз, три круга вокруг дома, сорок качельных скрипов, девяносто две ступени вверх, семнадцать шагов от двери до кровати.

Нет, я не лунатик. Такого диагноза у меня нет. Мне лишнего не надо, у меня своих куча. Просто иногда хочется покататься на качелях – в тишине и пустоте. А ещё интересно было увидеть, как падают звёзды, – тогда отовсюду трубили про метеориты-квадрантиды, которые якобы можно было разглядеть под ковшом Большой Медведицы. Не знаю, может, не туда смотрела, но ни одной звезды я не увидела – ни обычной, ни квадратной.

Небо тёмно-малиновое, с лиловыми полосками. Солнце вот-вот погаснет. Вроде тихо. После девяти точно никого не будет. Потихоньку выберусь и рвану изо всех сил. В темноте никто не увидит, как я смешно переваливаюсь с ноги на ногу и прижимаю локти к рёбрам. Никто не заржёт и не назовёт меня доходягой или хромой клячей. В темноте можно бежать, идти, дышать как хочется, а не как правильно. Думать тоже легче в темноте.

Странно, форточка-дыра есть, а дышать трудно. Как будто весь воздух выдышала. Но так мне и надо. Это наказание. Я должна испытать всё, что чувствовала Софи. Я буду задыхаться, изгибаться, дёргаться, страшно открывать рот, но мне никто не поможет. Все испугаются, сбегут, спрячутся в кладовках, запрутся на засовы. Меня бросят. Оставят умирать в этой духоте и вони. Только, в отличие от Софи, я выживу. Я ж живучая.

«…Он был таким строгим, серьёзным – завотделением всё-таки, – а тут замолчал на секунду, а потом взял тебя за ручку – крохотную такую, как кукольную, – широко улыбнулся и сказал: „Живучая!“ Тогда я поняла, что всё позади. Сразу легче стало. Моментально…» – мама обожает эту историю. Она такая глупая и счастливая, когда её рассказывает, а мне, наоборот, ужасно стыдно – хочется заткнуть уши. Наверное, тогда всё было действительно плохо, если видавший всякое врач удивился, когда безнадёжный младенец выкарабкался.

Всё, больше не могу. Надо выходить. Но как понять, что на Станции никого? Только выйти, по-другому никак, но эта дверь бесшумно не откроется. Скрипит, как моя скрипка. Скрипка… Жалко, конечно, её здесь оставлять, но не сильно. Всё равно собиралась бросить. Мама, само собой, расстроится: «Уль, а где скрипка, телефон, кошелёк? Уль, не молчи, пожалуйста…» А что мне останется делать, кроме как молчать? Врать? Сочиняю я так себе.

Нет, вещи, конечно, Белка поручит вернуть – не оставаться же им тут вечно. Завтра откроют мой шкафчик и… А как откроют? Замок сломают? Или есть второй ключ? Когда выйду, надо свой на видное место положить – лучше на ящик с деньгами. Могу себе представить, как Баша (почему-то мне кажется, что это будет он, а не кто-то другой) устроит дурацкий концерт: «Внимание! Внимание! Убедительно всех прошу отойти на безопасное расстояние! Боюсь, что за этой неприметной ржавой дверцей нас ждёт шокирующий сюрприз».

Но, может, никакого концерта не будет. Вдруг мне только кажется, что все не спускают с меня глаз и не переставая обсуждают, а на самом деле я никому не интересна. Было бы здорово, если это действительно так. Но я же вижу ухмылки и перешёптывания. Я не придумываю. У меня ж фантазии – ноль. «К сожалению, воображение практически полностью отсутствует. Попробуйте другую терапию»: учительница в художке опытная, ерунды не посоветует.

Ладно, допустим, шкафчик откроют без смешных комментариев. Вещи молча выложат на стол, и пока все будут рассматривать скрипку (наконец-то всем станет понятно, что я носила в мешке-чехле от диванного покрывала), Белка пойдёт за моей анкетой, чтобы узнать мамин телефон. Если он задержится, кто-нибудь начнёт дёргать струны и размахивать смычком – сто процентов! Это самое обидное. Вроде бы играть больше не собираюсь, но инструмент жалко.

В документах Белка будет рыться зря. Окажется, что вещи возвращать некому, потому что настоящий мамин номер заканчивается не на пять, а на семь. Так что до мамы точно не дозвонятся. До кого-нибудь другого – может, и получится.

– Наталья Николаевна? Ваша дочь Ульяна убила…

– Простите…

– Я – Илья Белка, руководитель Станции спасения дельфинов. Сообщаю, что сегодня ваша дочь убила дельфина…

– Какая белка?! Чья дочь? У меня детей нет.

– Извините, ошибся…

Белка скривит рот, нахмурится, быстро взлохматит свои рыжие волосы. Потом сто раз сверит набранный номер с номером в анкете – даже попробует позвонить ещё раз, но тут же сбросит. Они одновременно сбросят: он и та испуганная тётенька. А с чего это я решила, что Белка кому-нибудь дозвонится? «Неправильно набран номер» – вот что он услышит. С правильными цифрами у нас с мамой плохо. В лотерею ни разу не выиграли. То есть она не выиграла. Я и не играю.

Адрес в анкете тоже неправильный, можно никого по нему не отправлять. У меня всё не так: и цифры, и буквы. Я не знаю, зачем я так делаю. «Она как специально! К верному ответу что-нибудь да прилепит. И фамилию всегда по-разному пишет. На моей практике такого не было. Может, перейдёте в другой класс? Требования там помягче, учительница опытная, ключик точно подберёт». Ой! А где ключ? В кармане нет. Скорее всего, выпал, когда тащили Софи. Может, кто-нибудь найдёт. Нет, лучше пусть не находит. Скрипка целее будет.

Всё, досчитаю до ста, нет, до ста тридцати или ста пятидесяти и выйду. Выйду, надышусь и побегу. А если у Вики сегодня вечерняя группа? Вдруг они сейчас вернутся? Это ещё целый час: пока сапы на место поставят, пока вещи соберут, пока наговорятся. Но после того, что случилось, Вика вряд ли выйдет в море. Хотя нет, работа есть работа. Она как мама: надо, значит, делаем. Таблетки, упражнения, массаж и эксперименты: что назначено, то и делаем. Живопись, музыка, массаж – классический, восточный, энергетический, космический – всё по расписанию. Новые методы, старые разработки, секретные исследования. Что-то должно помочь. Что-то заставит меня нормально общаться, улыбаться, не приписывать лишние цифры, не скрывать адрес и ходить не спотыкаясь – иногда я забываю, как правильно переставлять ноги. Меня как будто переклинивает. В эти моменты я похожа на жука, который полз-полз, а потом ему вдруг оторвали лапу. И этот жук на несколько секунд замирает, будто загружает новую программу, которая объяснит ему, как двигаться без этой лапы. Вот я как этот жук: застыла, обновилась и поковыляла дальше. Без всяких таблеток.

Лекарства мне вообще не сильно помогают, даже дорогие. Дельфины тоже не помогли, хотя мама на них очень надеялась. «Они – живые, значит, обязательно оживят. И вашу девочку, и вас. Результаты невероятные. Десять сеансов, и вы её не узнаете. Общение на запредельном уровне. И это не шутка и не гипербола. Статистика ошеломляющая. Полная информация на нашем сайте. Оплачивать лучше сразу, так намного выгодней. А на скидку можно заказать персональную фотосессию с любым дельфином. Образцы – в альбоме».

Запредельный уровень – это бледный нервный Гоша с мутными злыми глазками, который, как только я коснулась его скользкой холодной головы, цапнул меня за руку и тут же скрылся под водой. Гошу я больше не видела, вместо него со дна бассейна вынырнул облупленный розовый мячик. В дельфинарий приехала скорая помощь, и мы с мамой поехали в больницу. Рану на руке зашили, а потом долго и дорого лечили. Скидки не хватило.

Софи тоже холодная, но на Гошу не похожа – глаза у неё другие. А какие, так и не разобралась, потому что боялась рассматривать. Теперь никто не узнает, какого цвета у неё глаза, и не услышит, как она красиво поёт. Её больше нет. Из-за меня. Это я испугалась и выпустила петлю. Не из-за того, что было тяжело, а из-за того, что, когда коснулась её хвоста, вспомнила Гошу. Если бы не я, Софи не упала бы, шов не лопнул бы, её выпустили бы в море и она вернулась бы домой. Я бы тоже вернулась домой.

Зачем я подняла с земли ту голубую листовку? Могла же пройти мимо. Зачем прочитала: «Привет! Мы – Станция спасения дельфинов „Деста“. Если ты хочешь стать волонтёром, пожалуйста, ответь на вопрос: „Почему дельфины?“» Тот листок можно было смять и выбросить – как миллион бумажек с рекламой идеальных роллов и дешёвых парикмахерских. Зачем на обратной стороне этого листка я написала три слова – «Хочу их понять», свой правильный телефон и неправильный мамин и бросила в ящик на пляже? Зачем ответила на сообщение Белки? Не знаю. Я ничего не знаю.

Интересно, сколько сейчас неотвеченных? Если телефон не сдох, то один или два от Белки, сорок – от мамы. А, ещё не меньше четырёх – из музыкалки, я ж из дома типа туда пошла. Эх, ещё с этим враньём разбираться. Мама до сих пор не знает, что я уже три урока прогуляла. «Как не было?.. Что?!.. Как пропустила?.. Сколько пропустила?.. А почему сразу мне не позвонили?.. Когда первый пропуск был?.. Никуда мы не уехали!.. Куда мы, простите, уедем?.. Нам уезжать некуда… Отпуск? Уля действительно так сказала? Не сказала, а написала? Да какая разница!.. Этого не может быть! Какой отпуск? Она сказала, что мы уехали в отпуск? Да я слова такого не знаю. Отпуск! Да кто мне его даст? И самое главное – кто оплатит?»

Мама, я скоро буду. Не плачь и не волнуйся. Я уже бегу. Когда на меня никто не смотрит, я бегаю быстро. Жаль, что ты не видишь. Ты бы обрадовалась. Насчёт темноты не беспокойся. Фонарей здесь нет, зато море блестит, а луна так вообще – она ярче любого фонаря. А вообще, мам, не жди, а спокойно ложись спать. Проснёшься, а я в своей кровати! Так будет лучше. Только дверь не закрывай. Я погуляю и вернусь. Я тебе не говорила, но я уже гуляла ночью. Ты спала, а я гуляла. И ничего страшного не случилось. Это зимой было. Когда звёзды падали. А за скрипку и телефон не переживай. Мы всё новое купим. Обязательно. Вот выиграем в лотерею и купим.

Вроде бы тихо. Всё. Пора. А то засну ещё здесь. Только этого не хватало.