Утром я встречала на вокзале Шуру. Она сказала, что приехала за покупками, и засмеялась, глядя на ноги. Она с детства смеется так, когда врет. Как же мне было хорошо ехать с ней в метро! Ее все смешило: старуха с мочальным шиньоном; задремавший индус, похожий на воробья, – голова у него качалась, как у болванчика; улыбнувшийся ей пьяный парень. Шура краснела, становилась некрасивая и трогательная, как обезьянка, и хохотала, утыкаясь в мое плечо. Она так же утыкалась и десятилетним ребенком, но сегодня я заметила, что моя младшая сестра стала физически сильнее меня.

Шура приехала к Мише-Кубыше, работающему в Москве официантом. Сама позвонить ему она стеснялась. Я звонила, а Шура стояла рядом, перемешивая пот двух ладоней, и хрипло шептала: «Только бы не заорать. Я с ним по телефону говорю, а сама кричу, слезы текут…»

И вот встреча назначена, и я смотрю в окно, как Шура нерешительно прогуливается по тротуару. Там солнечно, праздничный стук каблуков. Шура медленно, как в лесу, бродит в быстро бегущей толпе. Коротко стриженная, как после тифа, скуластая, жмурится от света в строгом мышином костюме. Нарядные люди смеются вокруг нее, она словно обрамлена счастьем. Миша-Кубыша задерживается, Шура застенчиво машет мне рукой. Я выхожу.

Как хорошо сидеть с ней, ругающейся, на бордюре клумбы, в белых цветах, препарированных солнцем, – каждая жилка лепестка, паутинная тень чуть завернувшегося края, каждый волосок стебля – все записано в одну строку с наступающими на нас отрядами воробьев, с нашими лицами в античных гримасах улыбки комедии, созданных солнечным зажмуром… Мы считали проходящих мимо очкариков, потом Шура увидела его. Он был еще невидим в толпе, а Шура уже, забыв меня, как мотылек на пламя, полетела на букет растрепанных роз.

Первая любовь не скрытна. Шура всем – мне, Марине, подружкам по телефону – передает диалог: «Чего собираешься делать?» «Поеду на работу устраиваться, буду в Лебедяни жить». «Небось замуж будешь выходить?» «Буду». «За меня пойдешь?» «Пойду». Дальше – по-детски хрипловатые всхлипывания. У Шуры смешно торчат ушки, большие детские руки – в дешевых перстнях. Самое красивое в ее лице – это изгиб рта, подобный остроконечному луку.

Миша-Кубыша подарил ей огромную плюшевую собаку.

Давно ли я дралась с упрямым плаксивым ребенком, у которого голова была круглая, как мяч, и вот – юная женщина рядом, в преддверии счастья, не знающая, что это-то счастье и есть. Шура очень много плачет во время своего романа. Миша-Кубыша утешает ее:

– Да Сашенька, милая, да не плачь, да все у нас будет хорошо, десять месяцев только потерпеть, пока я на курсах отучусь. Мне дед перед смертью говорил: «Смотри, Мишка! Девичьи слезы на Божий престол капают! Будешь девок до слез доводить – с того света приду, конечности тебе поотрываю». Саш, я деда боюсь!

Проводили Шуру. От нее остались разбросанные по всей квартире и недоразгаданные, как ее душа, кроссворды.

Миша-Кубыша пришел на перрон раньше нас. Шура третьим глазом увидела его в невозможной перспективе, и два других ее глаза заплакали.

Миша-Кубыша обещал составить протекцию Юсуфу, мы стали искать его, но не нашли.

Зимой Марина вышла замуж. Юсуф на свадьбе не появился, хотя сестра позвала его – великодушно отправила приглашение по почте.

Юсуф сошелся с медичкой – на пару с ней Марина снимала квартиру до замужества. Он и жил с новой подругой в той же квартире. Спал на кровати, на которой спала Марина, ел за столом, за которым ела Марина. Ходил встречать медичку к той же больнице, куда и Гольц приезжал…

Это было отчаяние, иллюзия реванша после окончания игры, но Марине мерещился недобрый умысел, какая-то странная месть. «Юсуф меня бесит», – говорила она, прищуриваясь, вызывая из небытия разметку будущих морщин.