Мы сидели у калитки за теплым деревянным столом, покрашенным по трафарету – кленовые листочки на белом фоне – и пытались давить пальцами мелких мушек, которые упорно шлепались на нагретую солнцем столешницу.

– Кажется, к нам идет цыганка, – сказала Марина, красиво прищурившись. – Или даже цыган. Ой, а если бы это был тот наш цыганенок… – Она засмеялась. – Какой он был хорошенький!

Приближался низкорослый прыщавый парень, наш ровесник или старше. Резиновые тапки, носки, синтетические треники… Тащил клетчатую сумку с тряпьем, как у «челноков». Все цыгане теперь ходили с такими.

Нам сразу расхотелось, чтобы это был он, наш ведь красавец, да и не мог он это быть.

Сказал небрежно:

– Девки, айда футболки мерить, импорт, растаможка, дешево отдам.

Мы пошли с ним на терраску, пристроенную к кухне, чтобы не вводить его в сам дом, там порылись в сумке. Марина примерила прямо на одежду и не взяла поло, а я выбрала, но не купила желтую, как подсолнух, майку с надписью «Флорида бич», явно сшитую липецкими кооператорами.

Цыган ушел, незло матерясь, закинув тюк на плечо, как Дед Мороз свой мешок.

Вечером недосчитались моего колечка с красной каплей смальты. Ценности не имело, а все равно обидно. И то ли потеряла, то ли цыган взял – я сняла его на терраске как раз, чтобы не цеплялось при примерке.

На следующее утро я проснулась оттого, что острый цветной луч резал мне глаз, прорываясь под веко.

Я открыла второй глаз – и его залило серебро: прямо поверх одеяла, поверх меня, были разложены богатые нищенские платья. Разноцветные, с люрексом, со стразами и пайетками, «драгоценными» каменьями, пряжками и люверсами, они переливались фурнитурой и подрагивали на легком сквозняке, пошевеливались, как обитатели дна морского, прекрасные и слегка отвратительные.

Увидев, что я проснулась, со стула соскочила цыганка и тут же принялась предлагать:

– Смотри, девка, какие платья на выпускной, ой, тебе пойдёть! – Хватала их с одеяла и пыталась набросить мне на плечи, повеял холодок тканей, слабо пахнущих так, будто они когда-то намокли и высохли, – запах вещевого рынка.

Тетя Вера решительно вошла в комнату – она и не знала, что в дом пробралась цыганка, – начала ругаться, бросать платья в клетчатую сумку – такую же, как у вчерашнего парня, но и заодно рыться в этой сумке и вытаскивать оттуда какие-то футболки, прицениваясь.

Явилась и разбуженная Марина.

– Ой, это я вчера поло мерила, – осипла со сна. – Ой, мамк, а вот и Надюшкин перстенек у нее!

У цыганки и правда на узловатом, как корень, мизинце было мое колечко!

Тетя Вера подбоченилась и смеясь пообещала, что сейчас пойдем в милицию разбираться, у нас вон, участковый Алевтин – сосед за стенкой. Она шутила, но цыганке показалось, что это не юмор, а смех превосходства и ощущения собственной силы и власти.

– А идите вы! – хрипло отрывисто рассказывая, куда нам идти, цыганка собрала платья и, сгорбившись, как женщина-гном, нырнула в сумрак тамбура, что-то маленькое упало и покатилось по кругу, ударилось о дверь.

Мы еще несколько дней веселились и всем смеясь рассказывали, как цыган украл колечко у Надюшки, которая москвичка и потому растяпа и всё разбрасывает, за вещами не смотрит, а глазастая Маринка увидела у цыганки и так с помощью тети Веры насилу вернули.

Гадали, кем приходится парню эта цыганка, – мать, наверное.

А потом мое колечко нашлось – бабушка вымела из-под лавки на терраске.

Мы сравнили – смальта в перстеньках разного оттенка, и мой камушек был оправлен в рамку с насечкой, а цыганкин – в гладкую.

И Марина взяла себе цыганкин перстень, и мы стали гордиться, что не цыгане с нас, а мы с них что-то взяли, и еще чаще вспоминали не купленного нами, но всё равно «нашего» цыганенка и почему-то уверились, что это он приходил к нам и его мать отдала нам перстень вместо сына.