Честно говори, я здорово завелся от этого сообщения насчет стиля. Хоть я на свадьбе никогда не был, кое-что я все-таки слышал, видел в кино и по телевизору. Что значит — в старинном стиле? В новом стиле все было довольно просто, скучно: жених и невеста, папы, мамы, кое-кто из самых близких друзей, если они есть, просто ужинают дома или в кафе, тихо, мирно — что же еще надо? — ну, поженились и поженились. В очень редких случаях выкидывали фортель, снимали зал Дворца бракосочетаний, тогда — несколько столиков, как в ресторане, танцы — тоже ничего особенного, без всяких стилей.

Нет, смешно было гадать, как это все будет выглядеть.

В самый момент ухода у меня отлетела на пиджаке пуговица, папа разворчался, что ему надоело при полном параде ходить из угла в угол по собственной квартире, и ушел, сказав, что ждет меня внизу. Мама в какой-то диком, сумасшедшем темпе (о-оп-ля! — и готово) пришила мне пуговицу и подтолкнула к двери.

Я вышел из квартиры на площадку. Она велела мне остановиться, стать ровно, и еще раз с порога быстро и внимательно оглядела меня, и в ту секунду, когда я готов был повернуться и сбежать вниз, даже слегка повернулся, — какой-то резкий ветер, маленький шквал вдруг метнулся в мою сторону, и я увидел маму совсем рядом с собой, и ее глаза, и руки, приложенные ладошками к моей груди.

— Я очень боюсь за него! — быстро сказала она. — Мне очень неспокойно за него, Митя! Такое чувство, будто что-то должно случиться… нет, не на свадьбе, а вообще. Это выдумки, я знаю, но мне очень за него неспокойно, — говорила она почти скороговоркой. — Смотри, чтобы ему было там весело, — говорила она. — Чтобы… — И вдруг голос ее на половинке какого-то слова сломался, хрустнул, как стеклянная палочка, и остальное она договорила ровно и спокойно. Тут же она, как и секунду назад, подтолкнула меня, и меня понесло по лестнице вниз, наполненного совершенно другим зарядом, чем был только что, совершенно другим.

Я катился вниз и, странное дело, думал вроде бы о другом, вовсе не о том, что она мне сказала. Я понял вдруг, догадался, что вот уже неделю, а то и больше, совсем не мучаюсь так сильно, как это было, не переживаю, что же мне выбрать — папу или, так сказать, науку: по любым причинам я, как видно, не мог сам решить проблему семнадцатой, да и вообще все смешалось, перепуталось во мне, может быть, я просто устал — и вот теперь, после ее слов, все, что меня мучило, вмиг опять вернулось, ударило меня, вошло в меня, как гвоздь в доску, — действительно, будто мне внезапно поменяли кровь.

«Амфибия» урчала, когда я спустился, и как только я сел, папа сразу же взлетел и, развернувшись, погнал в сторону центра.

— А как это в традиционно-старинном стиле? — спросил я. — Ты знаешь?

— В общих чертах, — сказал он. — Читал где-то.

— Интересно хоть?

— Вполне.

— Ну, а чем отличается?

— Как тебе сказать. Ну, прежде всего, стол один, общий, все сидят в определенном порядке: жених, слева от него невеста, с обеих сторон от них — родители, ее — справа от него, его — слева от нее.

— Юриных не будет, — сказал я. — Ты слышал? Они же на Днестре-четвертом работают, а там вдруг, он говорил, сезон бурь начался раньше времени, им не вылететь.

— Значит, там будет сидеть какое-нибудь важное лицо, особый гость, после — всякие родственники, потом друзья — кажется, так, точно я не помню.

— И все?

— Кажется, да. Вроде бы кто-то еще управляет свадьбой, какой-нибудь специальный человек из друзей. Произносятся тосты — за невесту, за жениха, за их родителей… Оставайся в машине, я сам заберу кастрюльки.

Он плавно посадил «амфибию» возле универмага и вылез наружу. Дождь лил обалденный. Неожиданно у самого окошка бокового обзора я увидел троих в мокрых блестящих плащах, странную такую комбинацию: Гриша Кау, Лёка Шорохов и Рита Кууль — красавица из моей старой школы. Я постучал им в стекло, они обернулись, наклонились и, рассмотрев меня через мокрое стекло, заулыбались и закивали. Я сделал им рукой знак, чтобы они залезали, и открыл дверь. Хохоча, они забрались в «амфибию», мокрые, веселые, захлопнули дверь, и Рита Кууль сказала:

— Слушай, сокровище городка! А они не врут, твои ребята? Мы только что познакомились. Один говорит, что читает лекции на Селене, а второй — что изобрел двигатель вечного сгорания. Они тянут меня в «Тропики». Идти или нет?

— Конечно, иди, — сказал я. — Первый действительно читает лекции, а второй врет (ребята ржали). Двигатель изобрели тьму лет назад, а тебе пора бы знать, что он не «вечного» сгорания, а «внутреннего».

— Ух ты, — сказала Рита. — Если у человека трояк, большего от него требовать нечестно. А с ними будет весело или нет?

— Будет, — сказал я. — Они симпатяги.

— Причем я симпатичнее его, — сказал Лёка Шорохов. — Лучше. Вас как зовут?

— Анжелика, — сказала Ритка.

Кау сказал:

— Мое любимое имя.

Ритка стала смеяться и закатывать глаза, а я быстро написал на стекле для Лёки и тут же стер:

«Рита».

Лёка сказал:

— А мне больше по душе «Рита». — И моментально заработал очко, потому что, во-первых, показал, что он не подлиза, не дамский угодник, а во-вторых, потому что отгадал настоящее имя. Ритка поплыла от восторга и сказала Лёке, что, раз так, пусть он ее так и называет.

Кау загрустил, и я спросил у него, как ему жилось на Селене, как «читалось».

— Недурственно, — сказал он важно. — Скукотища, правда, ужасная. Я однажды смотрю — наш «Воробей» прилетел. Я обрадовался, думал, это Палыч вас привез или кого-то из других классов. Оказалось — ничего подобного, он один прилетел (я его потом встретил) за какими-то новоиспеченными певчими полихромными птичками — на Селене, будто бы, вывели новую породу.

— Его бы одного не выпустили с Земли, — сказал я.

— Ну да, не выпустили бы! Документацию на рейс он сам заполняет — что хочет, то и напишет, а на Селене у него диспетчер приемки знакомый.

Пока Гриша рассказывал, я просунул руку под пульт управления и приладил потихоньку свою приставку.

— Да и вообще наш «Воробей» — такая несерьезная безделушка, что его теперь даже не на космодроме «Факела» держат, а прямо возле школы, в дубовой роще.

— Летаете иногда? — спросил я.

— С тех пор, как ты от нас отключился — ни разу, — сказал Лёка.

Ритка сказала:

— А меня в космос возьмете?

Лёка мгновенно ответил, что запросто, он лично внесет ее в списки.

Кау сказал, что ничего не выйдет, Эльза будет против, и тут пришел папа со здоровой картонной коробкой, в которой брякали кастрюли, и я познакомил его с ребятами. Я сказал им, что подброшу их к «Тропикам», и с места так шарахнул «амфибию» резко вверх, что они все обалдели. Папа закричал, что я сорву двигатель, я засмеялся и с полминуты еще гнал «амфибию» вверх в сумасшедшем темпе, все сидели притихшие, открыв рты, бортовые сигналы я отключил и включил их снова только тогда, когда вернулся на нормальную высоту и повел «амфибию» над городком по-человечески.

— Как это ты умудрился? — спросил папа.

— Фокус, — сказал я.

— Надеюсь, в последний раз, — сказал он.

Ритка сказала:

— Рыж, ты ненормальный.

Я посадил «амфибию», как пушиночку, рядом с антикварным магазином; до «Тропиков» было рукой подать, я сказал папе, не заскочит ли он в антикварный один, а я еще поболтаю с ребятами, и он ушел.

Кау спросил вдруг вполне серьезно, без всякого трепа:

— Скажи, а противно, наверное, ходить в его начальниках? А? Вернее, не противно, а… Ну, ты понимаешь…

— Да, — сказал я. — Очень.

Больше он ничего не спрашивал, и вообще разговор не клеился. Вернулся папа, и ребята стали прощаться.

— Всем привет, — сказал я. — Девочкам Вишнячихам персональный.

— Ты забегай, — сказал Кау, вылезая и подавая руку красавице Кууль.

— Привет, Рыж, — сказала она.

Они попрощались с папой, а Лёка, стоя уже под дождем (одна голова в «амфибии»), добавил:

— Ты не затягивай визит, старина. Скучно — дико. Даже Натка потеряла свою взрывную форму, ходит как в воду опущенная, у нее, кстати, хомяк умер, Чучундра.

— Как? — сказал я. — Как умер? Я ее только вчера видел!

— Не знаю, — сказал Лёка. — Значит, сегодня и умер. Ну, приветик! — И захлопнул дверцу.

С минуту я молча барабанил пальцами по пульту управления.

— Жаль, — сказал папа. — Славный был зверь.

— О чем речь, — сказал я. — Я даже не знаю, в чем дело. Кормила она его наверняка грамотно… Ну что, купил?

— По-моему, классный подарок, — сказал он, разворачивая и подавая мне какую-то небольшую, удлиненную, легкую коробочку. — И забавный, и достаточно редкий. Очень старинная вещь.

Донышко коробочки было блестящее, крышка — беленькая, а сама она — нежного зеленовато-голубого цвета. По бокам коробочки были изображены березы, а спереди — зеленая витиеватая ветка, почти окружающая черно-белый портрет какого-то человека. Был еще текст надписи, но свет в «амфибии» я не зажег и не стал вчитываться.

— Что за материал? — спросил я и пощелкал по коробке.

— Жесть, — сказал папа. — Теперь такой не бывает. Жили же люди.

— А что это вообще за коробочка? Какое у нее назначение? И чей портрет?

— Строго говоря, это просто таким вот образом упакованный чай, но одновременно это и изящная коробочка для хранения чая вообще, любого. А чей портрет, угадай сам, да там, к тому же, и написано.

Я не стал отгадывать и прочел все, что было написано на этой уникальной коробке. Сзади крупно:

«ЧАЙ РУССКИЙ»

и чуть ниже и мельче:

«Рязанская чаеразвесочная фабрика»,

а по самому низу коробки, вокруг:

«ГОСТ 1938-46 МПП РСФСР

ГОСГЛАВДИЕТЧАЙПРОДУКТ,

чистый вес 50 г. Цена чая с чайницей 61 коп.»

— Не нашел, кто это? Вон же, видишь под портретом — «С. Есенин», наш великий Сергей Есенин.

— Бог ты мой! — сказал я. — Да ведь не похож ни капельки.

— Ну, ну, ладно, — сказал папа. — Что за дух противоречия? Я сразу узнал его, к тому же в магазинном каталоге (я попросил отыскать) было ясно написано: «…одно из наиболее точных воспроизведений внешности великого поэта».

— А зачем вообще его засадили на чайную коробку? — спросил я.

— Трудно сказать. Я думаю, что это были в то время первые пробы сил, первые шаги в искусстве рекламы.

— А что, его мало знали? Зачем его рекламировали?

— Дорогой мой, — сказал папа. — Я инженер, занимаюсь пластмассой и не очень-то, к сожалению, разбираюсь во всем этом. Может быть, тогда его знали и недостаточно хорошо, но, скорее всего, это не так, скорее всего — просто наоборот, и рекламировали таким образом не Есенина с помощью чая, а чай с помощью Есенина. Иногда, я даже сам видел в одной коллекции, портреты великих людей помещали на спичках.

— Спички, что ли, рекламировали? — спросил я.

— Не знаю, может быть, в случае со спичками рекламировали как раз именно великих людей. Я же сказал тебе — скорее всего, это были первые опыты в искусстве рекламы. Впрочем, все это неважно.

— Сколько ты заплатил за подарок? — спросил я.

— И не спрашивай. — Он вздохнул. — Даже мама, наверное, будет меня ругать. Вещь дорогая, редкая. Ну, тронулись, время.

Я запустил двигатель, «амфибия» взлетела, и до самого Дворца бракосочетаний, до самого приземления, я вел ее по воздуху очень медленно и плавно.

* * *

У подъезда Дворца стояло под дождем несколько обычных наземных машин и пара «амфибий» типа нашей (черепахи по сравнению с ней, если не забывать про мою приставку); когда я плавно и аккуратно садился, подъехали еще три машины с гостями, слева, чуть в стороне от остальных, стояли две амфибии более высокого класса, одна — Зинченко, другая — не знаю чья. Из второй без плаща, в одном платьице, прямо под дождь выскочила с огромным букетом цветов какая-то длинноногая девчушка и пулей припустила к подъезду. Не знаю почему (ведь думал я о ней все время), но именно в этот момент, когда эта девчушка — плюх! плюх! плюх! — прямо по лужам, в легких туфельках, летела к Дворцу, я остро подумал о Натке: как же это я так позволил себе после болезни замотаться на Аяксе и «Пластике», что так и не сгонял с ней на моей «амфибии», а ведь обещал? Да и не обещал вовсе — я и сам хотел. Мельком я видел ее вчера, буквально на секундочку: мчался на «Пластик»…

— Ты куда?!

— На «Пластик».

— Программа, что ли, запущена — так мчишься.

— Да нет. Совещание. Считают они, мое дело — фантазировать…

— Воображать?

— Представлять!

— А сам предмет-то изучаешь?

— Еще бы! Читаю выше головы!

— Умница!

— За конфеты спасибо!

— Вкусные?

— О!

— Одной не было — заметил?

— Заметил.

— Это я взяла. Не сердись.

— Ерунда, что ты!

— Ну, беги. Махнем на Млечный Путь?

— Млечный Путь?!

— Ну, беги. Скорее бы он все придумал.

— Кто «он»?

— Папа твой.

— Да-а…

— Ну, беги.

* * *

Швейцар Дворца распахнул перед нами большую, легкую, из матового пластика дверь, и возле второй нас встретил пожилой кругленький полный человечек в черном костюме, весь улыбающийся, с коротенькой толстой шеей (как бы без шеи), довольно юркий и быстрый.

— Пожалуйте, дорогие гости, — сказал он, расшаркался и представился, мол, такой-то (не помню, невзрачная какая-то фамилия, типа Пнев) — администратор зала и распорядитель на сегодняшней свадьбе.

Он пропустил нас во вторую дверь, и мы оказались в пустом зале, где справа (я увидел) был гардероб, а слева, вдалеке, огромная раскрытая настежь дверь, возле которой по стойке смирно стояли Юра и его белая невеста с цветами в руках, — вероятно, они встречали гостей. Рядом с ними была невысокая, обычная, но широкая двухстворчатая дверь, на которой после я прочел: «Комната для подарков» и почему-то быстро подумал: «Вот бы мне такую».