Мы с папой разделись, и администратор попросил нас отметиться в книге прибывших на свадьбу.

— Сын Рыжкин и отец Рыжкин! — сказал папа неожиданно очень коряво, будто в механизме речи что-то заело, разладилось.

Администратор поцарапал коротенькой лапкой в книге и, вытянув ее, эту лапку, в сторону распахнутой двери жениха и невесты, сказал торжественно:

— Прошу!

Мигом он умчался встречать других гостей, а мы с папой тронулись через длинный зал в сторону красного Юры (это я заметил чуть позже) и белой Леры (ее имя я узнал через двадцать секунд). Все было действительно так торжественно и, главное, так непонятно и неожиданно, что волновался я (а, собственно, из-за чего?) ужасно.

Почему-то я смотрел, приближаясь, не на Юру, а на невесту; она была вся удивительно белая: белая какая-то воздушная ткань, спадающая с головы на плечи, белое пышное платье, белые цветы в руках, белые туфли и белые, очень светлые волосы.

Мы подошли к ним вплотную, папа, громко загрохотав (я даже вздрогнул), поставил на пол нашу громадину коробку с кастрюлями и сказал каким-то особенным голосом, но на этот раз не коряво, а, наоборот, очень витиевато и… вроде бы изящно:

— От всей души моя супруга, к сожалению, захворавшая и не имеющая удовольствия сделать это лично, и я поздравляем вас в счастливейший день вашей жизни — в день бракосочетания и свадьбы!

После он наклонился и поцеловал руку невесты, а потом зачем-то положил на Юрино плечо свою; я стоял, опустив глаза, и молчал; вдруг меня пронзила мысль, что невесте-то известно, наверное, что я не просто мальчик Митя, а Юрино начальство, — я быстро протянул ей руку и сказал:

— Рыжкин… Митя… поздравляю…

И тут же услышал ее смех и голос:

— Валерия, Лера! А что же ты не целуешь мне руку? А? Ну-ка, быстренько!

Я вмиг покраснел, неуклюже наклонился и как-то неловко клюнул ее в ладошку, сердце у меня колотилось бешено.

— Это… подарок, — неожиданно для себя сказал я. — Кастрюльки… сковородки… И еще — редкая вещь…

— Дорогие мои! — невеста ахнула, и белая воздушная ткань взвилась и на секунду зависла над ее головой, как светлое облачко. — Боже мой, какие вы умницы! Юрик! Смотри! Смотри, что нам подарили! По-настоящему дельный подарок! Смотри, милый!

Юра, красный не меньше моего, хлопал глазами, и его покачивало.

— Прошу вас, эти прелести — сюда. — И она показала рукой на комнату для подарков. — И пожалуйста — в зал. Спасибо вам огромное! Другие бы не догадались, а вы удивительные молодцы!

Мы с папой прошли в комнату для подарков. Там уже стояло много разного-всего. Детская коляска (коляска-то зачем?!), очень пристойный новюсенький футбольный мяч, довольно дорогой двухместный летательный аппаратик «Прогулка» и несколько микрохолодильников: забавная такая штучка размером с чайник — интегральная система, блок питания и ручка регулятора объемного минусового поля (хочешь — зона кубометр, хочешь — больше, хочешь — меньше, в зависимости от количества продуктов, — нечто вроде микромодели «Тропиков» наоборот). Остальное — не помню.

Когда мы с папой, пристроив в углу оба наших чуда (с записочкой: «От семьи Рыжкиных»), снова вышли в зал встречи гостей, перед женихом с невестой стояли Рафа и какая-то кудлатенькая тетенька, жена, наверное… Рафа, судя по отдельным словам и длиннющим паузам, держал речь, и мы с папой тихонечко, бочком, чтобы не мешать ему даже шорохом, прошли в зал для гостей.

Мы долго молча сидели у стены в креслах, иногда махали кому-нибудь рукой, кивали, кланялись, вставали и здоровались; наконец в зал ввалился оркестр (незнакомые какие-то ребята лет по семнадцати с классной исландской аппаратурой и совсем крошечной певицей), и публика в зале оживилась.

Администратор Пнев катался по всему залу, как маленький возбужденный шарик, потому что, видимо, гости уже все собрались и пора было начинать. В портативный мегафон с телеэкранчиком он то отдавал последние распоряжения на кухню, то командовал оркестром и официантами. Неожиданно огромная пластиковая стена, разделяющая наш и банкетный залы, стала светлеть, светлеть… (Я поглядел на папу: когда-то он работал на «Пластике» — в отделе, где как раз и корпели над пластмассой, способной менять коэффициент прозрачности; папа грустно как-то улыбнулся.) Наконец эта стена сделалась совершенно прозрачной, и все увидели большой в форме буквы «П» белый, роскошно обставленный стол. Публика в зале оживилась, задвигалась (весело захохотал вдалеке Рафа), народу набралось довольно много, человек, я думаю, шестьдесят, почти половина — девушки, в основном, довольно симпатичные, но, мысленно закрывая глаза и вспоминая Валерию, я решил, что она здесь самая красивая, даже просто красивая, очень — ну, насколько я в этом разбираюсь. Внезапно свет в нашем зале погас, и вступил оркестр — заиграл что-то медленное, тягучее, едва уловимое, а по экрану за оркестром поплыли мягкие волны цветомузыки.

Кто-то сказал рядом, в полумраке:

— Они не прилетят.

— Кто «они»?

— Второй басист и вибрафонист тоже. На Селене сезон бурь начался преждевременно.

— А-а-а…

— Прошу вас — наши самые почетные гости!

Папа взял меня за руку.

— Что? — спросил я. Я не понял.

— Идем, — сказал папа.

Я поднял голову и увидел в полумраке перед нами администратора Пнева, белым платком он вытирал свою толстенькую шею…

— Позвольте проводить вас первыми, наши самые почетные гости, — почему-то повторил он, как мне показалось, довольно назойливо.

Мы с папой встали и потащились за ним к широкому, почти в полстены, раскрывшемуся перед нами проходу в банкетный зал.

Наверное, потому что зал этот был очень высокий, с бледно-голубыми воздушными стенами и абсолютно пустой (кроме нас троих, ни одного человека), он выглядел невероятно просторным; из-за этого и из-за огромного, роскошно обставленного безлюдного стола я немного растерялся, опешил.

Шея-Пнев вел нас вдоль длинной части «пе»-стола, и где-то почти в конце нашего пути у меня, как назло, развязался шнурок на ботинке; главное, он, гад, так хитро развязался, что умудрился завязаться на узел, и не у самого ботинка (черт с ним, сделал бантик — и все о’кей!), а несколько выше: и ботинок плохо держится, хлябает, и завязать невозможно — не развязать. Я нагнулся развязывать узел, отстал от Шеи-Пнева и папы и услышал (почему-то во время всего этого разговора их голоса звучали до рези в ушах громко), как Шея (они как раз остановились у поперечной, короткой части стола) сказал, обращаясь к папе:

— По желанию устроителей свадьбы это место слева от невесты предназначается для самого почетного гостя, а в данном случае и непосредственного начальника жениха, то есть для вас, уважаемый Дмитрий Владимирович! Вот ваша карточка, вот ваш прибор, прошу!

Я так и стоял, согнувшись, будто всего меня (кроме сердца и башки) заморозили, сделали укол на всю жизнь, чтобы я все слышал, мучился, но не мог ни пошевельнуться, ни открыть рот — просто скелет, модель молекулы-Рыжкина с сердцем наизнанку.

Было очень тихо.

После папа заговорил, и я никогда, никогда, никогда в жизни не слышал, чтобы он говорил таким голосом:

— Это место предназначается не мне, а моему сыну, вот этому мальчику…

— Но…

— …так как он и является непосредственным начальником жениха и, видимо, самым почетным гостем на свадьбе.

Неожиданно и резко я разогнулся и снова замер, глядя прямо на них и слушая, как в полной тишине негромко и очень вежливо смеется Шея-Пнев.

— Быть этого не может! Право же, это очаровательная шутка…

— И тем не менее, — повторил папа, — это так. Вы верно прочли карточку: «Дмитрий Владимирович Рыжкин», а его и зовут Митя…

— О боже мой! Неужели не шутка?! Впрочем, извините, постойте, о, извините за любопытство! Я же читал в газете, читал! «Сын — главный, отец — под его руководством?» Но это же поразительно! Поразительно!

Я и папа стояли прямо — два железных прута; папино лицо… не знаю, как сказать… было… пустое, да-да, пустое, именно (на Шею я не смотрел).

— Я еще раз… еще раз приношу свои извинения! Поймите меня — эту ошибку было совершить так легко: случай, я бы сказал, сверхособый. Даже мой диплом с отличием спецвуза обслуживающего персонала общественного питания и развлечений не помог. Право же, я виноват, не знаю, как и извиняться… Но гости ждут, займем свои места, прошу вас, Дмитрий Владимирович.

И он поклонился мне.

Я сел на стул; как я дошел до него (быстро, медленно?), не помню.

Я смотрел прямо перед собой и только невольно, боковым зрением, видел, как Шея ведет папу обратно, вдоль левой части «пе»-стола, ведет дальше, дальше, все время вежливо забегая вперед… Наконец он нашел папину карточку, поклонился, указывая папино место, и полетел в зал за другими гостями.

«Чучундра умер, — подумал я. — Чучундра умер.»

Не знаю, как объяснить, но те десять секунд, пока не вернулся Шея-Пнев с очередными гостями, были одними из самых страшных в моей жизни: пустой, огромный, как плавательный бассейн, голубой зал, полная (хотя рядом играл оркестр) тишина, длинный, белый, сверкающий стол, и два человека за столом — я и папа, далеко друг от друга.

Шея ввел в зал маленькую веселую компанию (сразу человек пять) и очень ловко, заставляя их искать не только свою карточку (все это я видел не пристально, как бы через кисею), но и карточку другого, быстро рассадил всех по своим местам.

Когда он снова покатился за новой порцией гостей, те уже встретили его на границе двух залов сами, а за ними повалили и остальные — темп, что ли, был неверный: всем надоело ждать.

Ненадолго я вообще перестал видеть происходящее в зале. «Как это за ним следить? Что имела в виду мама?» — думал я, чувствуя щекой тот маленький вихрь, который налетел на меня, когда мы стояли с ней на лестнице и я уже собирался сбежать вниз. «Умер Чучундра», — думал я и вдруг очнулся от полной тишины — все уже сидели на своих местах: справа от меня — Лера, слева — какая-то тетка; стоял (в дальней от меня части стола) только Шея-Пнев.

— Многоуважаемые гости! — сказал он. — Нашу свадьбу в традиционном-старинном стиле — начинаем! Устроителями свадьбы мне поручено объявить, что на свадьбе присутствует почетный гость (я сжался) — это Дмитрий… Владимирович… Рыжкин! Начинаем!

(Странно, и устремленные, наверное, на меня взгляды, и шум аплодисментов — все, все начисто выпало из моей памяти.)

— Вот ты какой! — сказала (я почему-то посмотрел на нее) похожая на птицу, сидящая рядом со мной дама. — Слышала, слышала! А я — школьная учительница жениха…

Вдруг я вспомнил наставления папы, как вести себя, если рядом будет сидеть дама, и потянулся за шампанским, чтобы налить его этой учительнице, но она вдруг цепко ухватила меня за руку, так, что я даже вздрогнул.

— Сама, сама, — сказала она. — Еще прольешь на скатерть. Я учительница-химик, что-что, а уж наливать-то я умею. Между прочим, Юра так плохо знал химию, что я удивляюсь, как ему доверили работать с пластмассой. Он даже закон мутаций Кухонникова не мог выучить, хотя чего уж проще… Ты-то знаешь этот закон? А? (Я отрицательно покачал головой, но она не обратила на это никакого внимания. Она наливала шампанское очень ловко, но забыла про пену и пустила струю в какой-то салат.) А ты, значит, его начальник? Слышала, слышала. А не рано ли? Интересные времена! Ты, к примеру, нашкодишь, тебя бы в угол носом надо, а нельзя — у-че-ный!..

Ее голос перешел в бормотанье, в какую-то птичью болтовню, шорох — я снова отключился. Слабо, по капелькам, кое-как я все же слышал и видел краешком глаза, как произносил тост невестин отец, но и его голос тоже скоро перешел в бормотанье и затих, отделился от меня. Вдруг все закричали, зааплодировали — все это ворвалось в меня внезапно — и одновременно учительница-химик опять схватила меня за руку.

— Я налила тебе! Выпей шампанского, хотя бы глоток, — зашипела она. — Какая бестактность! Ведь ты на свадьбе, на торжестве, мой дорогой!

Я взял бокал, и сразу же откуда-то справа от меня другой бокал тюкнулся со звоном в мой, и меня поцеловали в щеку. Я ужасно, до полного идиотизма разволновался, растерялся от этой сумасшедшей невестиной выходки и быстро (до сих пор не понимаю причин внезапно наступившей во мне перемены), резко повернулся к ней и сам поцеловал ее куда-то около виска и уха. После хлебнул ноль-ноль-пять бокала этого дурацкого шампанского и снова отключился (Лерин смех, постепенно слабея, долго звучал во мне.)

Непонятным образом из моего поля зрения опять исчезли все гости, все, кроме папы, Зинченко, Рафы и Юры (хотя за столом сидели и другие люди из группы «эль-три»), и тяжелое, угнетающее какое-то состояние навалилось на меня, ворвавшись в меня по узенькому канальчику очень простой, но абсолютно свежей для моей головы мысли. Вот, работали люди, бились над деталью «эль-три», над ее формой и нужным для нее материалом, и ничего у них не получалось. И вдруг — нате вам! — появился на небосклоне химико-космической науки одаренный дурачок, дергающаяся молекула Дэ Вэ Рыжкин, что-то такое учуял, отгадал — все вздохнули посвободней. Дальше — туда-сюда, время идет, ничего не выходит. После — визит важного лица из Главного управления и — пошла заводка, бодрая, нервная — собственно, особая ситуация: одно дело — самим знать, что это именно мы задерживаем полет века, и совсем другое, когда нам об этом мягко напоминают. Работа, работа, работа — ноль результата. День — ноль, два — ноль, три — ноль, неделя — полный завал, и только тогда все поняли, догадались, кожей почувствовали, вспомнили как бы, что еще три дня назад, целых три дня, а то и четыре вся заводка, какая была, кончилась и ничего, кроме вялости и инерции, давно уже нет. Ходим на работу, горим, несем на плечах особую ответственность, а на самом деле, если повнимательнее прислушаться к себе, ничего такого и не чувствуем, давно скисли — такая вот унизительная тягомотина, безнадежность, и, кажется, так будет и дальше, и чем это кончится — неизвестно.