* * *

Во второй половине этого дня произошли такие занятные события, что, в известном смысле, их даже можно назвать научными.

В тот день, когда я (не во сне, а наяву) был (с Наткой) в «Тропиках», я должен был повидаться там с ребятами из старой школы. И я их там видел, и ребят из новой школы тоже, но так и не подошел к ним и не поболтал ни о чем, и, хотя было абсолютно понятно, почему моя жизнь в этот момент пошла по особой специальной кривой (Натка, розарий), моя жизнь, в целом, поменяла свой общий вид в несколько неполном, неверном направлении и была обязана в соответствии с ее законами вернуться на прежний, абсолютно правильный, точный путь: иначе она получилась как бы не моя.

Ну, это, конечно, шутка, но тем не менее, в этот день ко мне домой приезжали Жека Семенов и Валера Пустошкин, а когда они ушли, заявились ребята из новой школы. И те, и другие — в один день. И, главное, первые совершенно не обиделись (хотя с ними-то я вроде бы был обязан встретиться) и ничего к тому же не знали о том, что я болен. Плюс ко всему, с ними, с Валерой и Жекой, дышать было легко, совершенно свободно: после моего портрета в газете, статей, радиопередач и т. д. и т. п. некоторые, узнав, что я — это я, начинали либо приставать ко мне, но с каким-то особым отношением, либо, что еще хуже, стесняться, а мои ребята, наоборот, хоть и засыпали меня вопросами и приставали выше нормы, но относились ко мне так же нормально, по-человечески, как и раньше, — прямо луч света в темном царстве.

— Так ты был тогда в «Тропиках»? — сказал Жека. — Мы думали, что тебя вообще не было.

— Был, — сказал я. — Там целая история.

— Ага, — сказал Валера. — А девчонка ничего с тобой была, оч-чень неплохая.

— Вполне хорошая, — сказал Жека.

Валера сказал:

— Тебе, конечно, неудобно было показать ей, какие у тебя друзья-бандиты: у одного рот до ушей, а второй — рыжий…

— Это кто рыжий? Я рыжий? — заверещал Жека. — Повтори: я — рыжий?!

— А кто, я, что ли?

— Я рыжий?!

— Ну, ладно. Рыжий — я, а ты — рот до ушей.

— Повтори, что я рот до ушей!

— Неважно, кто — кто! Оба бандиты. Напугали Митькину девчонку, и она увела его из парка.

— Да нет, — сказал я. — Просто… я торопился… ну…

— Точно, — сказал Жека. — Он торопился… Верно, Валера?

— Да мне надо было, в общем… в кино!

— В общем, — сказал Валера. — Ему было надо, необходимо, Джек, ты понял? Уловил мысль?

— Ага!

И оба они захохотали.

Я подумал немного, как лучше, и тоже стал смеяться вместе с ними. И мы похохотали так несколько минут в свое удовольствие, как в былые времена, разве что в душе мне перед Наткой все равно было неудобно. Тема-то ее, о ней…

— Ну, как там твой научный подвиг? — спросил Валера. — Ты из-за него заболел? Что с тобой вообще такое?

— Да ну, чертов грипп. А вы-то там как, в футбол гоняете?

— Мало. Теперь все прыгают в высоту.

— Чего вдруг?

— Да у нас тут Жора Фараонов выступал.

— Ка-ак? Это тот одессит, который в Монтевидео мировой установил, два пятьдесят? Гордость Одессы?

— Ну да!

— А чего он у нас-то делает?

— Да он докторскую пишет, по плазме. Прилетел к нашим плазмистам. Кто-то пронюхал, и мы его пригласили.

— Потрясающе! И симпатичный?

— Что ты! Жутко симпатичный! Маленький, кривой, челочка такая — не подходи! Ну а прыжок у него, сам знаешь, какой!

— Да-а, здорово.

— В школе у нас из-за тебя переполох, — сказал Жека. — Хотят ее назвать твоим именем.

— Да бросьте вы!

— Нет, честно, — сказал Валера. — Не школу, конечно, это треп, а клуб нашего класса «Орбита». Клуб имени Рыжкина. «Рыжкинз клаб». Понял? Это наша Зоя Кузьминишна предложила и сообщила директору. Он — за, а мы — несколько человек — против.

— Почему? — неожиданно для самого себя спросил я.

— Ага, ага, видишь!!! Гордый стал! Самолюбивый!

— Да нет, честно, просто хочется знать причину, а отказ правильный.

— Мы решили, что тебе это не понравится, человек-то ты нормальный. Сегодня уже некоторых таскали к директору за отказ.

— Да бросьте вы!

— Честно. Ведь ты как бы гордость школы, а некоторые, получается, как бы не уважают нашу школу, если отказываются. И тебя не уважают.

Я стал прыгать глазами с Жеки на Валеру — врут или нет, они оба стали хохотать, и я тоже, потом нам надоело, но Валера сказал, что все-таки правда: «Рыжкинз клаб».

Они посидели у меня еще с полчасика и вели себя нормально, по-человечески, и я рассказал им немного (они просили) про мою новую школу, про историю на Аяксе «Ц» и про пластмассу Дейча-Лядова, но, конечно, ни слова о новом космолете.

Обедать они отказались (мама их просто умоляла), взяли по яблочку и ушли, договорившись, что я обязательно к ним заскочу, когда поправлюсь.

И тут же, ну буквально через десять минут — дзынь, дзынь, дзынь! — ввалились Веня Плюкат, Гаррик Петров и Утюг, ну, Ким Утюгов. Эти явились с подарками: фрукты, торт, какое-то антигриппозное суфле «Спутник», черт те что еще и два вполне ненормальных письма — от Эльзы Николаевны и директора школы, мол, поправляйся, не болей, родной, и несколько слов о моей гениальности и об их любви ко мне — уши вяли, честное слово. (Утюг читал, а мы ржали.)

— Ты давай кончай грипп, — сказал Утюг. — Закругляйся с Дейчем-Лядовым и опять в школу. Скукотища дикая, Вишнячихи надоели, и преподаватели озверели, ни с того ни с сего — требования жуткие.

— Может быть, я и не вернусь, — сказал я.

— Эт-то как понимать? — спросил Гаррик Петров. — Бред сивой кобылы.

— И не бред, — сказал я. — Сами посудите. Допустим, закончится работа успешно, и Лига решит: а зачем Рыжкину учиться дальше, при чем здесь космомоделирование, если он уже и так вполне крепкий спец по пластмассе. И оставят работать. Зачем школе на меня силы тратить? Логика здесь есть.

— Да-а, — сказал Веня. — Все может быть.

— А мне не хочется, — сказал я. — В школе все же лучше.

— Ну да, лучше, — сказал Гаррик Петров. — С удовольствием сбежал бы — работать интереснее.

— А по-моему, и то, и то чепуха, — сказал Утюг. — Дикая скукота. Вот представьте: Рыжкин задвинул грандиозную научную идею и, минуя учебу и спецшколу, попадает в Высшую Лигу. Действительно, случай редчайший. Но вдумайтесь повнимательней — это, в принципе, возможно, нам это известно. И что бы в жизни с нами ни случилось, самое даже невероятное — это возможно, это бывает, было, нам это известно. А чего не было — мы это можем представить. Вот войдет сейчас человек, хвать нас быстро в ракету — и через пять минут мы в Африке, купаемся в Конго. Трудно представить, фантастично, но возможно. И что здесь нового? Африка? Да мы про нее с детства знаем, ну, что она существует. Все одно и то же. Я вот читал в какой-то старой книжке, что какую пьесу ни напиши, само-то содержание уже известно было, потому что подсчитали, что сюжетов в жизни всего тридцать шесть штук. Кажется, тридцать шесть.

— Ты у нас, Утюжок, философ, — сказал Венька.

— Он скептик, вот он кто, — сказал Гаррик Петров. — Точно, Утюг, ты скептик, да? Ты скажи.

— Да ну, — сказал Ким. — Скептик-шмептик! Ужас до чего старое слово, известное, надоевшее. Ничего нового.

— Надо, кстати, Рыжкину сообщить новость, — сказал Гаррик. — Кое-что все же есть.

— Ага, свежачок, — сказал Венька.

— В общем, оказывается, — сказал Гаррик, — что недалеко от нас открылась поварская спецшкола, в основном девчоночья. Строго говоря, она смешанная, но молодых людей маловато, а у нас — наоборот, запоминай. Ну, сначала они помалкивали, пока их школа оформлялась, набирала, так сказать, силенок, а потом заговорили во весь голос. То ли они стали нашими шефами, то ли мы их — я не разобрался, но один их класс пригласил наш класс на вечер. Видишь ли, без тебя в классе мальчишек восемь человек, да еще Гриша Кау в те дни улетел на Селену-вторую читать доклады селеновским школьникам, — я пригласил на вечер ребят из других классов, потому что поварих было пятнадцать. К тому же, чуяло мое сердце, там можно было шикарно пожрать, на этом вечере, — опять-таки правильно было пригласить еще кой-кого: не пропадать же добру. Честно говоря, шикарный был вечер. Это, знаешь ли, не вечер с девчонками из театрального училища, те с гонором, мол, мы сами с усами — мир искусства, а эти тихонькие, скромные, славные — ах-ах, физики, математики, ученые! — глазки закатывают, а танцуют, как богини!!!

Утюг сказал:

— Мне торт та-ак понравился… Я, кстати, и твой кусок съел, с твоим именем. Мы думали, ты будешь, не знали еще, что ты болен, и в списке ты был; они, видишь ли, засадили огромный торт и кремом сделали на нем все наши фамилии — пальчики оближешь.

— А макароны с подливой помнишь? — сказал Венька. — Чудо, а не макароны. А одна из них, самая красивая, в Гарьку влюбилась, факт.

— Ага, — сказал Гаррик. — Кроме концерта, ужина и танцев, с самого начала был доклад, для знакомства, что ли: они о своем деле, мы о своем, доклад я делал, — тыры-пыры, о науке, ну, сам понимаешь, и еще я им рассказал об одном своем крупном открытии — она и влюбилась в меня с ходу. Нет, честно. Во время танцев она даже потащила меня на кухню и мигом испекла классные оладьи — я, когда мы с ней танцевали, сказал, что жутко люблю оладьи.

— А кто играл? — спросил я. — Чья группа?

— Они ребят из Низких Температур пригласили, ну, этот квинтет, «Файв блю бёрдз».

— Эти ничего, — сказал я.

— Цветомузыка у них дрянь, — сказал Утюг. — Слушай, Гаря, а ты женись на своей, и мы каждую переменку будем к ней бегать вкусноту лопать. Вообще, братцы, давайте все переженимся, каждому по поварихе, ну ее, науку, надоело.

— Точно, надоело, — сказал Гаррик. — Давайте, переженимся.

— Я не против, — сказал Венька.

Я вдруг подумал на полном серьезе, а как же я Натку брошу, нет, невозможно, и еще подумал, что все они валяют дурака, когда говорят, что наука им надоела, — ничего не надоела, наоборот, так и манит, а меня… манит или не манит? Поди разберись.

Мы еще долго болтали о всякой всячине, мама их подбила на обед, мы пообедали и потом распрощались. Честно говоря, очень неплохо провели время, лично я был доволен.

Когда они умотали, я от нечего делать перебрал принесенные подарки и на коробке конфет «Амфибия» увидел в уголке написанные авторучкой два слова:

«Не хворай».

Буква «н» и буква «х» были подчеркнуты.

Вскоре я поправился и сразу же махнул с группой на Аякс.

* * *

В день свадьбы дождина лил колоссальный, и, как назло (ну, об этом-то можно было догадаться заранее), мама часа два гоняла меня перед зеркалом, то одно на мне примеряла, то другое, комбинации, варианты, замыслы, а не лучше ли так, а может быть, вот эдак, стой смирно, не крутись, нет, беленький платочек и эти полуботинки смотрятся не эффектно — чистая возня с семнадцатой молекулой: как-никак, первая в жизни свадьба, не школьный вечер… Она решила, что мы с папой пойдем вдвоем, хотя она и была, разумеется, приглашена. Сумма причин: сто лет назад обещала в этот день быть у нее школьная подруга, плюс — дикая мигрень, плюс — бездна дел по дому, плюс — жениха, Юру, никогда не видела, не знакома и прочее.

На папе был темно-серый костюм, на маме (для подруги) особо модное платье типа кольчуга — действительно, кольчуга, только из очень-очень мелких звеньев какого-то архилегкого металла, оно все переливалось на маме, блестело, даже змеилось как-то, лицо у мамы было розовенькое, нежное, очень симпатичное, и я, может быть впервые в жизни, глядя на нее и на папу рядом, вместе, из-за того, наверное, что шел на свадьбу и о свадьбе думал, увидел вдруг, что они не просто папа и мама, а муж и жена, и как вообще они хорошо подходят друг к другу.

Мы с папой должны были выйти из дома с запасом — залететь в универмаг за подарком. С этим подарком хлопот было выше головы, потому что мама уверяла нас, что подарить молодым следует мощный, крепкий набор посуды: кастрюли-скороварки, всякие штучки-дрючки, чудо-печки, тра-та-та… Мы с папой артачились и говорили, что нам просто неудобно являться на свадьбу со всей этой белибердой, да и как ее тащить — руки оттянешь, но мама резонно спросила, что предлагаем мы. Мы помолчали немного и провякали, наконец, какую-то чушь, явный вздор, и, конечно, в итоге нам пришлось с ней согласиться. Вечером времени у нее на нас не было, она купила подарок днем (терпеть не могла заказывать вещи по телефону с помощью каталога) и оставила его в универмаге, сказав там, что мы зайдем — тащить все это домой было ей не под силу, а в бюро обслуживания как раз был обед.

Но это было еще не все. Вдруг, за десять минут до нашего выхода из дома, она учуяла, что, при всей бездарности нашего вяканья, в нем, пожалуй, есть известный смысл: тащить в подарок молодым гору посуды было, конечно же, хоть и разумно, мудро, даже с юморком, но одновременно от всего этого «веяло», как она сказала, «не очень высоким вкусом». «Вы правы, мальчики», — добавила она и взяла с нас слово, что мы обязательно зайдем в антикварный магазин (ну, магазин всяких старинных вещей) и купим Юре и его голубке, его маленькой птичке, что-нибудь антикварное, старинное, в их будущее гнездышко. Гнездышко — н-да-а-с!

Итак, мы ей это гарантируем, нашему вкусу она доверяет, в этой комбинации — быт плюс искусство — подарок будет выглядеть действительно мощно, за второй покупкой она с нами тоже не поедет: мигрень, подруга, навалом дел по дому и прочее.

В этой спешке я чуть не забыл пригласительный билет на свадьбу, который мне очень понравился. Именной, лично мне, у папы был свой, оба пришли по почте, каждый в своем конверте.

«Дорогой Дмитрий Владимирович Рыжкин! (Имя, отчество и фамилия были отпечатаны типографским способом, а не написаны от руки, и так, наверное, каждому — особый шик!) Мы (далее имя, отчество, фамилия Юры и имя, отчество и фамилия, — уже Юрина — его маленькой птички) рады будем видеть Вас на нашей свадьбе (далее — день, время и место). Свадьба проводится в традиционно-старинном стиле. (И, видно, как подтверждение этому:) Примите наше заверение в глубочайшем…»