Глава 3

Элла кричала, и кричала, и кричала.

Звук был ужасающим и пронзительным, рожденным наполовину из отчаяния, наполовину из чистейшего, сметающего все на своем пути животного ужаса. Разумеется, убегая от того зрелища, она угодила прямиком в охотничий домик с орком; она прекрасно знала, что случается с женщинами, оказавшимися наедине с незнакомыми взрослыми орками: всё заканчивается раздувшимися животами, истерзанными телами и окровавленными шеями, о боги…

Элла скребла ногтями дверь за спиной, отчаянно пытаясь спастись и не переставая кричать, но её руки онемели, всё тело сковало льдом. И орк — о боги, о боги, — который только что стоял посреди её охотничьего домика, сделал два размашистых шага и прижал одну огромную ладонь к двери, а другую — к всё ещё кричащему рту Эллы.

— Молчать, — приказал он; его глубокий, мощный, властный голос прозвучал так, что Элла подчинилась совершенно против своей воли.

Она просто стояла, оцепенев от ужаса во внезапно повисшей тишине, с тяжелой, горячей ладонью орка на лице; его огромная фигура нависала над ней пугающей черной тенью во мраке.

— Хорошо, — произнес он, и от одного этого слова по и без того дрожащему телу Эллы пробежала жесткая, волнистая дрожь.

Она в ловушке, в ловушке наедине с орком; что он сделает, что скажет, какой еще кромешный ад обрушится на нее в этот вечер, обернувшийся полной и безоговорочной катастрофой?

Но тут, безо всякого предупреждения, орк отступил. Его рука убралась с ее лица, с двери позади нее, и Элле пришло в голову, что ей нужно бежать, прямо сейчас, немедленно — но вместо этого она продолжала стоять на месте, дрожа и глядя на орка перед собой.

Боги, он был огромен. Выше нее на добрую голову, с плечами почти вдвое шире ее, и руками толщиной с ее бедра. И — Элла снова содрогнулась — он был с голым торсом, одетый лишь в низко спущенные штаны, без всякой обуви. Его широкая обнаженная грудь бугрилась литыми мышцами: он явно был достаточно силен, чтобы согнуть ее пополам, удерживать на месте и заставить делать всё, что ему, черт возьми, заблагорассудится…

Но он по-прежнему не двигался, лишь стоял и смотрел на нее, и, наконец, безумный взгляд Эллы выхватил его лицо в лунном свете. Тяжелая квадратная челюсть, густые черные брови, кривой нос, словно сломанный не один раз. Заостренные уши — унаследованные, по слухам, от давно сгинувших предков-эльфов — и самое настоящее золотое кольцо, вдетое в левую мочку. При лучшем освещении его кожа наверняка оказалась бы зеленоватой; на ней виднелось множество глубоких шрамов, один из которых, словно оставленный глубоким росчерком клинка, пересекал скулу.

И его глаза. В этом и без того ужасающем лице они блестели, как черные угли, бесстыдно и откровенно скользя по телу Эллы вверх и вниз — а теперь задержались, остановившись на ее лице. Он просто смотрел, словно чего-то ждал, и почему, погодите, погодите…

— Натт?! — прохрипела Элла, и орк на самом деле… улыбнулся.

Натт улыбнулся, сверкнув ровным рядом острых белых зубов; какого хрена, что за чертовщина, что вообще произошло с богом забытой жизнью Эллы?

Ей захотелось снова закрыть глаза, попытаться вдохнуть, попытаться справиться с закручивающимся хаосом своих мыслей. В детстве ей позволяли свободно бегать по всему поместью, к ужасу матери и явному удовольствию отца. Леди не подобает болтаться на солнцепеке в грязи, жаловалась мать, отчего Элла делала это лишь с большим рвением. Пока ей не стало казаться, что этот лес стал частью нее, а она — его частью.

И однажды в этом лесу Элла встретила орка. Молодого орка, зеленоватого и нескладного, ненамного старше ее; он явно выслеживал кроликов. И вместо того чтобы закричать и броситься наутек, оберегая свою добродетель, как ей неоднократно предписывали, Элла вспомнила о матери, направилась прямиком к орку и спросила его имя.

Оглядываясь назад, это было тошнотворно опасной затеей: где-то поблизости наверняка бродили взрослые орки, готовые заманить ее в ловушку, укусить и заразить своим семенем — но тогда этот нескладный зеленоватый подросток не казался опасным. По правде говоря, он выглядел таким же ошеломленным встречей с Эллой, как и она сама, но он не убежал и не напал. Вместо этого он назвал ей свое имя.

Я — Наттфарр из клана Гриск, сказал он. Натт.

И в последующие месяцы и годы Элла и Натт часто встречались, примерно в том же самом месте. Поначалу они были насторожены и не доверяли друг другу, но как только оба поняли, что ни один из них не собирается нападать — или, что еще хуже, впутывать взрослых, — они стали самыми настоящими, искренними друзьями.

И для Эллы это было чем-то совершенно захватывающим — дружить с орком. Видеть, как стремительно он умеет бегать и лазить по деревьям, как легко убивает и свежует дичь своими тонкими, острыми черными когтями. Как разительно отличаются его кожа и волосы — эта жемчужно-зеленовато-серая кожа, эти длинные густые черные волосы, стянутые в блестящую косу вдоль спины. Как он говорит на всеобщем наречии, в какой-то старомодной, высокопарной манере, и как его собственный язык — древний Черный Язык орков — звучит странным, гортанным рыком откуда-то из глубины горла.

А что Элла запомнила ярче всего — она тяжело сглотнула, пока ее взгляд скользил вверх и вниз по огромной фигуре этого орка, — так это то, насколько он был телесным в проявлении себя. Каким естественным продолжением его самого было его тело, каким прямым и честным каналом выражения его мыслей. Как он предпочитал прикасаться к вещам, нюхать их и пробовать на вкус, вместо того чтобы просто смотреть. Как он иногда прикасался к ней; его рука легко скользила по ее плечу или гладила волосы. И еще отчетливее: как он нюхал ее при каждой встрече; его серо-зеленое лицо, теплое и щекочущее, склонялось к ее обнаженной шее.

Всё тело Эллы снова содрогнулось, но, к счастью, сердцебиение немного замедлилось, а дыхание стало ровнее. Это был Натт. Он не станет принуждать ее или причинять ей боль. Ведь не станет же?

— Ты не забыла меня, — произнес он, наконец; его голос был куда глубже и мощнее, чем помнила Элла. — Это меня радует.

Очередная волна дрожи пробежала по спине Эллы, но она почувствовала, что делает движение головой, очень похожее на кивок.

— Да, в смысле нет, конечно же, я не забыла тебя, — услышала она свой дрожащий голос. — То есть… я просто не ожидала встретить тебя здесь, прячущимся в нашем охотничьем домике, в вечер моей помолвки.

Орк — Натт — снова улыбнулся, и его острые белые зубы блеснули в лунном свете.

— Нет, — согласился он. — Я огорчил тебя, девочка.

Девочка. Он называл ее так тогда, и до этого самого момента Элла совершенно об этом забыла, а сейчас это слово вызвало неожиданное, странное трепетание у нее в животе.

— Нет, — сказала она, — в смысле, да, но я уже была огорчена: сегодня моя помолвка, а я застала своего суженого с другой женщиной, и…

И боги, зачем она рассказывает всё это орку?! Элла плотно сжала губы, но было слишком поздно. В то время как орк — Натт — внезапно, пугающе нахмурился и резко повернул голову в сторону. Его длинная черная коса перекинулась через плечо, и при виде этого в груди Эллы снова шевельнулось странное чувство узнавания, а может, даже теплоты.

— Этот гнусный человек, — выплюнул он, резко сжав когтистую ладонь, — заслуживает смерти за такое оскорбление. Если ты позволишь, я убью его для тебя. С величайшей радостью.

Еще один шок пронзил позвоночник Эллы: Натт убьет Альфреда? Натт убивал людей? И внезапно, глядя на него, Элла осознала, что, конечно же, убивал. Прошли годы с тех пор, как он охотился на кроликов в лесу, теперь он был взрослым орком, а взрослые орки были кровожадными мародерами и убийцами. И до подписания этого нового мирного договора — сколько людей убили орки в провинции Саккин только за прошедший год? Десятки? Сотни?

Элла снова вжалась в дверь, отчаянно шаря рукой в поисках задвижки, в то время как орк — Натт — плавным, бесшумным шагом приблизился. Боги, он был таким огромным, кто бы мог подумать, что орки могут так вымахать, и… и…

— Говори, девочка, — произнес он; его голос внезапно понизился, но в нем по-прежнему звучали властные нотки. — Скажи мне, как ты желаешь, чтобы это было сделано. Сломать ему кости? Оторвать голову? Вспороть брюхо моим клинком?

Его клинком? У него был клинок? Но да, вот он, свисает с широкого кожаного ремня на талии — острый, сверкающий, изогнутый меч. Орочий меч — из тех, что орки ковали, носили с собой и убивали ими. И на глазах у Эллы огромная рука Натта легла на рукоять — легко и естественно. Эллу снова забила настоящая дрожь, она во все глаза смотрела на его лицо. Такое знакомое, и в то же время такое чужое, способное произносить подобные ужасающие вещи.

— Нет, — выдохнула она. — Нет, прошу тебя. Никаких убийств. О боги, нет.

Натт снова склонил голову; его огромная рука по-прежнему сжимала рукоять меча, а затем… затем… показался его длинный черный язык и облизал губы.

— Глупая девочка, — сказал он. — Тебе бы не понравилось смотреть, как я заставлю этого гнусного человека кричать?

— Нет! — возразила Элла, и на этот раз это прозвучало почти как вопль. — И разве… разве вы, орки, не подписали только что этот мирный договор? Я думала, вам больше не положено убивать людей!

Если она не ошибалась, губы Натта скривились в настоящей гримасе, он резко мотнул головой — и его когтистая рука неохотно соскользнула с рукояти меча, вернувшись на место.

— Ах, воистину так. Но, — его голос стал тише, — я всё равно могу мечтать о том дне, когда увижу, как под этим человеком растекается лужа его собственной крови, а жизнь покидает его бледные глаза. И я буду смеяться.

Эта последняя фраза была произнесена с таким жестким, едким удовлетворением, что Элла снова содрогнулась всем телом. Мало того, что Натт хотел запытать и убить Альфреда, он еще и получил бы от его смерти столько удовольствия? Во что, во имя всех богов, превратился этот орк за все эти годы? На что еще он был способен?

Но рука Эллы на двери у нее за спиной так и не потянула за задвижку, даже не попыталась. Даже когда Натт сделал еще один медленный шаг вперед, приблизившись вплотную, на расстояние прикосновения, — и внезапно Элла почувствовала его запах, древесный теплый аромат, который оказался до шока знакомым. Жар необъяснимо прилил к её лицу, а когда он наклонился еще ближе, еще ближе, пока — из груди Эллы вырвался сдавленный, хриплый вздох — он не прижался лицом к ее шее и не вдохнул ее запах.

Всё было в точности так же, как много лет назад, вплоть до щекочущей дрожи, которую его прикосновение оставляло на коже. Теплое дыхание, близкий и до боли знакомый запах, гладкие черные волосы, касающиеся ее щеки.

И затем — Элла снова охнула — последовало короткое, безошибочно узнаваемое прикосновение его горячего рта, его мягких губ к изгибу ее шеи. А вот это уже было чем-то совершенно новым, и что, черт возьми, с ней происходило, потому что она даже не оттолкнула его. Просто стояла, затаив дыхание и чувствуя это; ее ресницы на миг опустились, а затылок откинулся на закрытую дверь.

Натт, видимо, воспринял это как позволение, потому что задержался лицом у ее шеи непозволительно долго, пока его глубокий, размеренный вдох не расширил грудную клетку настолько, что та скользнула по ее платью. И от этого Элла тоже ахнула — по совершенно необъяснимым причинам, — а когда его тепло наконец отдалилось, она ощутила странный, иррациональный укол недовольства от этой потери.

— Этот человек оставил на тебе свой гнусный запах, — произнес Натт с непроницаемым выражением глаз, и было ли это… был ли это упрек в его голосе? — Он прикасался к тебе и пробовал тебя на вкус.

Что? Натт понял это только по запаху? Очередная дрожь змеей скользнула по спине Эллы, пока жар приливал к лицу — резкий и покалывающий.

— Это не твое дело, Натт, — выдавила она. — Мне двадцать пять лет, я самая богатая наследница во всем королевстве, и я могу делать всё, что мне, черт возьми, заблагорассудится. И к тому же мы с Альфредом обручены. Мы поженимся. Через четыре недели.

От нее не укрылась презрительная усмешка, исказившая губы Натта в тусклом свете, и то, как сузились его черные глаза.

— Выйдешь замуж за этого человека? — сухо переспросил он, и в его голосе явственно прозвучало презрение. — За этого малодушного глупца, который нарушает данное тебе слово и растрачивает свое жалкое семя на другую? Нет. У тебя будет лучший.

Элла заморгала, и ее рука на дверной задвижке непроизвольно сжалась; щеки запылали еще сильнее.

— Эм, — сказала она высоким, неестественным голосом. — Понятия не имею, о чем ты говоришь.

Или всё-таки имела, потому что Натт шагнул еще ближе, и его огромная фигура нависла над ней, пугая и подавляя.

— Разве? — спросил он, и Элла снова заморгала, когда он поднял огромную руку и одним-единственным пальцем — на который было надето массивное золотисто-зеленое кольцо — медленно, бережно провел по ее щеке и линии челюсти.

Легкое, теплое, нежное прикосновение без выпущенного когтя — ведь когти у орков были втяжными, что приводило Эллу в такой восторг в те далекие времена; она держала его за руку и смотрела, как он выпускал и прятал их снова и снова…

— Разве ты не помнишь? — произнес он, пока палец медленно скользил ниже, по шее, вдоль линии плеча. — Клятву, которую ты мне дала?

Клятву. Элла почувствовала, как сглотнула; ее взгляд скользнул вниз, неотрывно следуя за рукой, спускающейся по ее предплечью. Теперь эта рука была такой огромной, не то что тогда, когда Элла прикасалась к нему так непринужденно. Когда однажды, глубоко в лесу, эти самые руки орка сжали обе ее ладони, а эти черные орочьи глаза заглянули прямо ей в душу.

Ты станешь моей, девочка? — сказал он. Только ты и я. Когда мы вырастем.

Он был таким серьезным, таким искренним, тихим и… в тот момент почти уязвимым. А Элла смотрела на него, на его необычное лицо, на руки и волосы, на его поджарое, поразительно выразительное тело. В эти бездонные черные глаза орка.

И она ответила: Да, Наттфарр из клана Гриск. Я стану твоей.

Вторая рука Натта легла ей под подбородок, мягко приподняв его, заставляя посмотреть на него. И Элла смотрела, будь она неладна, она смотрела. Неужели он тоже до сих пор помнит тот день, ту клятву, спустя столько времени, спустя годы, годы и годы. После того, как Элла наконец-то, наконец-то заставила себя вычеркнуть это из памяти.

— Это было очень давно, Натт, — услышала Элла свой голос, прозвучавший как-то тяжело. — В прошлой жизни.

И более того, он был орком. И теперь Элла понимала, что ей ни в коем случае не следовало соглашаться на нечто столь возмутительное с орком; приличным женщинам и в голову не пришло бы ничего подобного. Орки были жестокими мародерами и убийцами, они вырезали людей, грабили деревни, крали добро, пили кровь, соблазняли несчастных женщин, а затем запирали их в своей горе, чтобы те рожали им сыновей, он был орком…

— Да, — тихо отозвался Натт. — Минуло девять лет. И ты дала клятву.

Во рту у Эллы пересохло, сердце бешено колотилось в груди, а теплая рука, лежащая на ее подбородке, поднялась выше, легко коснувшись губ.

— Ты не забыла об этом, — произнес он. — Не так ли?

Губы Эллы приоткрылись под его пальцем, словно она собиралась что-то сказать, но слова застряли в горле. Лишь ее дыхание, слишком близкое и прерывистое, втягивало в себя его запах, наполняя им легкие и мысли.

— Ты не забыла, — повторил он, и на этот раз в его глубоком голосе прозвучала нотка удовлетворения. — Хоть ты и по глупости позволила этому человеку попробовать тебя на вкус, свою девственность ты всё же сохранила для меня.

Она что? Этого оказалось достаточно, чтобы вырвать Эллу из странного оцепенения; она почувствовала, как спина распрямляется, а ее глаза сужаются, впиваясь в его лицо.

— Ничего подобного я не делала, — заявила она, и это ведь была правда, не так ли? — И к тому же, небрежно отпускать комментарии по поводу женской — кхм — добродетели — в высшей степени невежливо!

Но даже если Натт и уловил ее тон или замешательство, он не подал виду. Он просто продолжал удерживать свой горячий палец на ее приоткрытых губах, а затем — Элла судорожно вздохнула — медленно, но целенаправленно протолкнул его между ними. Погрузил свой толстый орочий палец ей в рот, касаясь языка, и ведь наверняка он был грязным, и почему она не отвесила ему пощечину, не оттолкнула его, не сделала хоть что-нибудь…

— Ты не отдала свою девственность этому жалкому, гнусному человеку, — произнес он более жестким голосом, словно констатируя непреложный факт. — И никому другому. Ты сберегла ее для меня.

Боги. Судорожная дрожь пробежала по позвоночнику Эллы и скрутилась внизу живота, но она так и не пошевелилась — а этот единственный палец орка скользил всё глубже, всё глубже в ее рот. Имея необъяснимо сладковатый привкус, вторящий аромату, который всё гуще заполнял воздух и оседал в ее легких.

— А посему, — произнес Натт, и его голос был полон угрозы, жара и обещания. — Она будет моей.