Глава 24

Элла бежала быстро и глубоко в гору, мчась по извилистым чёрным коридорам, пока свет её фонаря прыгал и вспыхивал на бесконечных каменных стенах.

Орки, которых она встречала в коридоре, лишь смотрели на неё, некоторые кивали в знак приветствия, некоторые даже отступали в сторону, чтобы пропустить её. И когда она чуть не врезалась в двух орков с обнажённым торсом у стены, пара сильных рук тут же метнулась, чтобы поймать её, удерживая на дрожащих ногах.

— Женщина? — спросил смутно знакомый голос, и когда Элла подняла взгляд, жадно хватая ртом воздух, она поняла, что это был добрый орк Гриск, Бальдр. А орк с ним был тем самым, другим, Драфли, высоким и смертоносным на вид, с откровенными, пугающими глазами.

— С тобой всё хорошо? — спросил Бальдр с искренним беспокойством в голосе. — Можем ли мы тебе чем-нибудь помочь?

Элла моргнула, глядя на него, сбитая с толку, потому что неужели этот странный орк действительно мог бы ей в чём-то помочь? Но искренность в его глазах говорила о том, что, возможно, мог бы, и что, возможно, он бы даже втянул в это ужасающего Драфли тоже — но тут взгляд Бальдра метнулся ей за спину, остановившись на чём-то, чего Элла не видела.

— А, вот и Наттфарр, — тихо сказал он. — Ты хочешь увидеть его сейчас?

И снова его слова и его глаза говорили об искреннем беспокойстве, намекая, что он мог бы увести Эллу куда-нибудь в другое место, если бы она не хотела видеть Натта в этот момент. И в хаосе, бушующем сейчас в мыслях Эллы, также была глубокая, мощная благодарность, и она смогла выдавить слабую улыбку его покрытому шрамами, обеспокоенному лицу.

— О, всё в полном порядке, Бальдр, — сказала она, всё ещё задыхаясь, инстинктивно сделав небольшой книксен. — Но я очень благодарна за твою доброту.

Он кивнул в ответ, его взгляд снова метнулся ей за спину — и вот, действительно, Натт. Шагающий к ним уверенными, крадущимися шагами, его глаза поблёскивали в мерцающем свете лампы.

— Руки прочь, брат, — сказал он с лёгкостью, которая вовсе не была лёгкой. — Если только не хочешь, чтобы твой Говорящий и твой Скай вцепились тебе в глотку.

— Он не мой… — начал Бальдр, взглянув за спину туда, где орк Драфли действительно выглядел ещё более кровожадно, чем обычно, — и он поспешно отпустил плечи Эллы поверх её накидки. После чего Натт, как ни странно, на мгновение положил собственные руки на то же самое место на накидке Эллы и потёр его, почти как будто чтобы стереть остатки прикосновения Бальдра.

— А теперь пойдём, девочка, — сказал Натт, отводя Эллу в сторону, а затем обнимая её за талию тёплой рукой. — Хочешь пробежаться ещё? Или, может, просто пойдём пешком? Или, — его нечитаемые глаза скользнули по ней вниз, — может, мне отвести тебя в комнату для спаррингов, где ты сможешь поколотить меня какое-то время? Я знаю, это доставит тебе удовольствие.

И будь она проклята, Элла издала сдавленный смешок, даже когда почувствовала, что отворачивается от него, качая головой. Она должна была быть леди, леди не могли колотить орков в комнатах для спаррингов, они не бегали в одиночку по горам, они не были абсурдно благодарны отвратительным оркам за то, что те делали элементарные вещи, например, спрашивали, всё ли с ней в порядке, или… или открыто давали разрешение бежать, драться или просто быть такой, какой ей хотелось.

Но Натт всё ещё был здесь, он всё ещё прикасался к ней, его большие тёплые руки всё ещё широко лежали на её обнажённой коже. Всё ещё желал её, даже после тех постыдных вещей, которые она только что сделала, после того как один из его старейших друзей открыто насмехался над ней, после того как она сбежала…

— Почему Даммарр сказал это, — произнесла Элла ломающимся голосом. — Почему он хотел унизить меня. Почему он назвал это фарсом.

Веки Натта дрогнули и закрылись, на его губах появилась несомненная гримаса.

— Мне жаль, что он так с тобой разговаривал, — тихо ответил он. — Он просто… завидует тебе, девочка.

— Почему, — спросила Элла, хмуро глядя на закрытые глаза Натта, и когда они снова открылись, то были усталыми, смирившимися. Возможно, даже виноватыми.

— Даммарр и я часто предавались удовольствиям вместе, — сказал он со вздохом. — До этого.

Горе нахлынуло разом, закипая глубоко в животе Эллы, и она отстранилась от Натта, прижав руки к своему горячему, потному лицу. Она знала, конечно, она знала, так почему же, чёрт возьми, ей всё равно было так больно, она была наследницей, она должна была стать леди…

— Это было лишь удовольствие, — голос Натта вмешался, теперь быстро. — Не более того, с моей стороны, и Даммарр знал это. Я должен был прекратить это, когда понял, что для него это значило больше… но я Говорящий, девочка, я не могу играть с этим, как другие орки, я могу делать такие вещи только с теми, кому доверяю. А Трак и Трейн слишком близки мне по крови, а Варинна интересуют только женщины, так что…

Элла мотала головой, её всё тело почти тряслось, и она прижала дрожащую ладонь к груди Натта.

— Но ты делал это, — сказала она дрожащим голосом. — Ты добровольно предавался удовольствиям с Даммарром, и со сколькими ещё… — она силой подавила воспоминание о словах Скаапа сегодня днём, — …кого ты выбирал, пока я оставалась одна, нетронутая, в ожидании тебя. Девять лет.

Слова прозвучали жалобно и, возможно, совершенно несправедливо. Потому что Элла знала, через что прошёл Натт, когда на него охотились, как он пытался уберечь её, пятьдесят, пятьдесят — и его смех в ответ подтвердил это, прозвучав холодно и недоверчиво.

— Ах, и ты действительно думаешь, что я бы предпочёл всё это тебе? — горько сказал он. — И ты всё ещё притворяешься, будто ты действительно ждала меня, храня свою клятву всё это время? Когда ты сама сказала, что твоя девственность имеет ценность, и ты намеревалась использовать её, чтобы купить этого человека? Этого человека, девочка?

Его голос сорвался в конце, он покачал головой. Выдавая правду, внезапно почти ошеломляющую, о том, почему Натт никогда не признавал, что Элла сдержала свою клятву. Потому что он действительно не верил, что она её сдержала. Он действительно всё ещё думал, что она берегла себя для Альфреда. Ждала, чтобы использовать свою девственность как сделку, как высшую награду, небрежно переданную злейшему врагу Натта, вместе с богатством, достаточным, чтобы начать войну.

И конечно, Натт верил в это, потому что Элла сама так ему сказала, не так ли? А она когда-нибудь исправляла это? Она когда-нибудь говорила об этом правду?

Злые глаза Натта отвернулись от неё, сверкая на стену за её головой, пока его руки крепко скрестились на груди. Отгораживаясь от Эллы, оставляя её стоять там в поисках слов, в поисках правды, без спасения в виде его магии или даже прикосновения его рук.

И глядя на него, чувствуя ярость и горе, потрескивающие повсюду вокруг него, внезапно осталось лишь… смирение. Поражение. Она так долго бежала, столько лет, и, возможно, наконец-то ей нужно было просто быть, взглянуть этому в лицо, заговорить. Правду.

Поэтому Элла тяжело сглотнула, сильно зажмурилась и снова посмотрела в лицо собственному унижению, собственному стыду. Она пришла в Гору Орков, она носила одежду орка, она отсосала орку на глазах у его друзей. Наверняка она сможет сделать это. Заговорить.

— Я бы сделала это, с Альфредом, если бы до этого дошло, — сказала она почти шёпотом. — Но я действительно ждала тебя всё это время, Натт. Я никогда не забывала тебя. Я никогда не переставала скучать по тебе или надеяться, что ты вернёшься.

— Почему, — последовал немедленный, безжалостный ответ Натта, и Элла сделала глубокий вдох и продолжила двигаться вперёд. Говори.

— Потому что мы были… друзьями, Натт, — сказала она со вздохом. — И я знаю, что ты ненавидишь это слово, но именно так это было для меня. Ты был другом, настоящим. Ты знал меня, и ты хотел знать меня. Эту меня.

Она нервно, отчаянно взмахнула рукой, указывая на свою шокирующую одежду, на растрёпанные волосы, на себя саму. И хотя она чувствовала на себе взгляд Натта, она не могла заставить себя посмотреть на него и вместо этого не отрывала глаз от пола, её дыхание вырывалось слишком громко. Говори.

— Я не очень-то хорошая леди, Натт, — прошептала она. — Я не очень-то хорошая наследница. Я не… настоящая, в этом смысле. Я наряжаюсь, улыбаюсь и притворяюсь, и у меня всё получается довольно хорошо, так что никто никогда не замечает. Но с тобой…

Дыхание Эллы перехватывало, спотыкаясь в пересохшем горле, и ей пришлось снова потереть лицо, заставляя себя продолжать.

— С тобой всё было просто так… легко. И больше никогда так не было, особенно после смерти папы. А когда вы оба исчезли, не осталось никого, кто когда-либо видел бы эту часть меня вообще. И даже папа не хотел, чтобы я была такой, он хотел, чтобы я была леди… поэтому я подумала, ну, может быть, если я действительно стану леди, может быть, по крайней мере эта часть меня, наконец, станет настоящей. Может быть, я, наконец, забуду остальное — забуду тебя — и найду способ снова быть счастливой.

Эти слова эхом отдавались в тишине, ударяясь о твёрдую правду Натта перед ней, и внезапно они прозвучали так мелочно, глупо и постыдно. Нытьё богатой, привилегированной женщины, которая не получила желаемого в жизни и которая не могла посмотреть в лицо выборам, которые сама же добровольно сделала.

Но Натт, Говорящий Гриск, двенадцатый в своём роду, кто говорит за своих братьев, поднял к себе мокрое лицо Эллы и вытер её щёки своими когтистыми большими пальцами. И его глаза были здесь, его собственная правда была здесь, легко, милосердно легко, между ними.

— Ты наконец-то говоришь мне правду, девочка, — прошептал он. — Это делает мне честь.

Но Элла не была благородной, она была эгоистичной, глупой и совершенно постыдной — но глаза Натта не дрогнули, не подвели.

— Ты не настоящая леди, девочка, — сказал он так тихо. — Но ты всё равно быстрая, любопытная, умная и добрая. Тебе нравится бегать, смеяться, играть и трахаться. Ты голодная, грязная и порочная. Ты — это ты, девочка, и ты приносишь мне радость, как никто другой. И больше всего, когда ты говоришь такие сладкие истины и гордо щеголяешь ими передо мной.

О. Элла не могла пошевелиться, внезапно, могла только моргать, глядя на яркую, яростную решимость в прекрасных глазах Натта. И когда он резко опустился на колени на холодный камень перед ней, не было ни унижения, ни стыда — лишь изумление, и тоска, а затем чистое, пульсирующее удовольствие, когда он задрал её юбку и вонзил свой язык глубоко между её бёдер.

Боги, это было восхитительно, этот скользкий шокирующий язык, лижущий и причмокивающий с неистовой самоотдачей, его рот открывался, чтобы выпить больше, попробовать больше, сосать, целовать и глотать. В то время как эти тёмные мощные глаза неотрывно смотрели в её глаза, дерзко, возмутительно, нераскаянно. Правда.

Дрожащие руки Эллы опустились, чтобы вцепиться в его волосы, и, возможно, они даже притянули его ближе, глубже. Заслужив рокочущий смех из его рта, вибрирующий прямо в самой её сердцевине, в то время как её собственный рот отчаянно вскрикнул, звук разнёсся по тёмному коридору.

Но Натту это тоже понравилось, он одновременно вознаграждал и дразнил её очередным шокирующе глубоким толчком этого собственнического языка — и это было так хорошо, так чертовски опьяняюще, что Элла наконец просто открыла рот и позволила правде вырваться наружу с каждым судорожным вдохом.

— О боги, — продышала она. — О боги, Натт, ты так хорош, ты чувствуешься так хорошо, я мечтала об этом годами, глубже, жёстче, соси меня, целуй меня, целуй меня…

Натт сделал это, он целовал её, его глаза горели, его губы отчаянно сосали, его горло компульсивно глотало, его язык проникал так глубоко, что мог бы достичь самого её сердца. Правда, правда, вот что это было, это было по-настоящему…

Крик Эллы, казалось, сотряс коридор, но ей было всё равно, она не могла иначе, не когда её всё тело тоже кричало, выкрикивая своё пульсирующее, вспыхивающее удовольствие прямо на язык Натта. Взрываясь снова и снова снопом света, искр, цвета, изумления и… покоя.

И покой остался, даже когда удовольствие угасло, растворяясь в тенях. Даже когда Натт наконец отстранился, чтобы посмотреть на неё снизу вверх, его глаза поблёскивали теплом и опасностью, его чёрный язык облизывал губы с медленным, сильным удовлетворением.

— Ах, это был хороший урок, не так ли? — продышал он, возможно, ласково, а возможно, с вызовом. — Что скажешь, моя девочка?

Элла сделала дрожащий, прерывистый вдох — а затем, по какой-то необъяснимой, прекрасной причине, она рассмеялась, звук разнёсся светло и радостно по тёмному коридору.

— Я скажу, — пробормотала она, её руки скользнули в беспорядок, который она каким-то образом устроила в его волосах, — что ты бессердечный, возмутительный негодяй, Наттфарр из клана Гриск.

Он тоже рассмеялся, звук был глубоким, тёплым и совершенно восхитительным, и одним рывком он вскочил на ноги и подхватил Эллу на руки.

— А ты, — пробормотал он ей в волосы, прижимая её ближе к груди, — это все мои давние желания, воплощённые в одном милом, грязном, кричащем маленьком зверьке, которого боги сбросили мне на голову. Или, по правде говоря, — он уткнулся носом в её волосы, — на мой член. И теперь, когда ты произнесла эти истины, боюсь, ты не так легко избежишь их воли, моя прекрасная, глупая девочка.

Его голос понизился в конце, и в нём наверняка было предупреждение, возможно, о новых истинах, которые ещё предстоит высказать. Больше истин, возможно, об Альфреде — но в этот чудесный, спокойный момент Элла была тиха, довольна, безмятежна. В мире со своими истинами и с тем, кем она была в этот момент, свернувшись калачиком, в безопасности и близости в объятиях Натта.

— Ну, может быть, я не хочу избегать, — пробормотала она ему, дёрнув улыбкой, глядя на его лицо. — Может быть, я предпочла бы остаться здесь, в ловушке на твоём члене и твоём языке, до конца своих дней.

Ухмылка Натта в ответ была такой ослепительной, что причиняла боль, и он уже облизывал губы, притягивая её ещё ближе к себе.

— Почему бы нам не начать прямо с этой ночи, моя грязная маленькая девочка, — прошептал он. — А потом, возможно, посмотрим.