Глава 16

Поход к горе был… чудесным.

Это должно было стать крайне неприятным испытанием, думала Элла. Мчаться по лесу с раненым орком, будучи одетой лишь в ночную сорочку и овчину, и всё это время спасаться от ужасных охотников, посланных твоим суженым.

Сомневаться в том, что за ними теперь идут, не приходилось — об этом свидетельствовал и регулярный лай где-то вдалеке, и изматывающий темп, который задал Натт, то шагая, то переходя на бег по невидимым тропам среди деревьев. Но небо над головой было ясным и безоблачным, сапоги Эллы были прочными и сухими — а главное, она была с Наттом.

И несмотря на свои раны, Натт всё так же, даже спустя столько лет, чувствовал себя в лесу как дома, а потому был весьма забавным попутчиком. Качался на ветвях деревьев здоровой рукой, срывался с места, чтобы рассмотреть то или это, возвращался с пригоршнями семян и ягод, чтобы Элла могла перекусить на ходу.

— Ах, — радостно произнёс он, высыпав очередную порцию ярко-красных ягод в сложенные лодочкой ладони Эллы и с пугающей фамильярностью закинув одну ей в рот. — Посмотри-ка на это, девочка.

С этими словами он запрыгнул на очередное дерево, подтянувшись здоровой рукой и приземлившись на ветку здоровой ногой. А затем зашагал по ней, казалось, вовсе не замечая, насколько она тонкая, сорвал что-то со ствола и, спрыгнув обратно, встал перед Эллой.

— Видишь? — спросил он, протягивая ей добычу — и Элла увидела то, что показалось ей ничем не примечательной маленькой семенной коробочкой. Но затем вторая рука Натта поднялась и нежно провела по ней — и коробочка внезапно взорвалась цветением, россыпью жёлтого и белого.

Элла сначала вскрикнула, потом рассмеялась, а затем заворожённо уставилась на яркие цветы, осторожно потянувшись, чтобы дотронуться до них пальцем. А потом со странным чувством неизбежности наблюдала, как Натт поднял веточку с цветами и вплёл её ей в волосы.

— Светлая, прекрасная девочка, — сказал он; его губы дрогнули в улыбке, а коготь легонько скользнул по её щеке. — Ты расцвела, как эти цветы, пока мы были в разлуке.

Элла почувствовала, как её лицо загорается, и опустила взгляд на свой нынешний наряд.

— Нет, я стала совершенно нелепой, — поправила она его. — Я одета в ночную сорочку и овчину, и, скорее всего, прямо сейчас моё лицо покрывается веснушками. А мои волосы, — она поморщилась и подняла руку, чтобы ощупать беспорядочный хаос растрепавшихся волн, — это сущий кошмар, Наттфарр.

Но Натт лишь наклонился, захватил горсть волос Эллы и поднёс их к носу, глубоко вдыхая.

— Твои волосы, — хрипло произнёс он, — это яркая корона от лесных богов, девочка. И будь моя воля, — он немного отстранился; его оценивающий взгляд скользнул вверх и вниз, — ты бы носила только меха. И драгоценности. И больше ничего.

Он целенаправленно потянулся когтем, чтобы дёрнуть за вырез ночной сорочки Эллы, почти так, словно собирался разорвать её. И хотя ей следовало бы отшатнуться и снова зашагать вперед — за ними ведь гнались, — она лишь стояла там, пока эта рука скользила вниз, чтобы медленно, с нажимом лечь на её грудь сквозь тонкую ткань.

— Их следует выставлять напоказ, — промурлыкал Натт, и каждое слово отзывалось низкой, пульсирующей дрожью между ног Эллы. — Их следует обнажать и демонстрировать там, где их можно сжимать, и сосать, и целовать, когда бы я того ни пожелал.

У Эллы перехватило дыхание, её сосок уже затвердел и болезненно вытянулся под его ладонью, а Натт шагнул ближе и накрыл другой рукой вторую грудь, обжигающе, шокирующе и близко.

— Знаю, это бы тебя порадовало, девочка, — заурчал он. — Тебе бы понравилось, чтобы твой орк одевал тебя, и ты бы вышагивала рядом с ним с гордо поднятой головой.

Картина этого тут же вспыхнула в мыслях Эллы, невероятно яркая и шокирующе интригующая. Как она, гордая и бесстыдная, идёт рядом с Наттом, одетая лишь в орочьи драгоценности и меха. Её соски обнажены, напряжены и покраснели, громко заявляя о том, что он только что с ними делал…

— Конечно же, нет, — выдавила Элла, попятившись назад от его слишком соблазнительного прикосновения; её глаза тревожно заметались по сторонам. — Леди никогда не позволила бы себе ничего столь скандального.

Но Натт лишь склонил голову, его коса перекинулась через плечо, а чёрный язык скользнул по слегка разбитой губе.

— Ах, но ты ещё не леди, — сказал он. — И теперь у нас есть лишь этот один день вместе, прежде чем мы снова расстанемся. Неужели ты не сделаешь мне этот великий подарок, только на сегодня? А потом, быть может, после того как ты так подразнишь меня недолго, мы найдём тайное место и разделим нашу радость прямо под небом?

Элла снова лишилась дара речи, потому что Натт действительно, по-настоящему имел это в виду. Он хотел, чтобы она шла рядом с ним, прямо сейчас, в таком виде, а затем они бы предались удовольствиям прямо под открытым небом — и было почти невозможно подобрать слова, заставить себя заговорить.

— Нет, Натт, — выдавила Элла сквозь внезапно забившееся сердце. — Это нелепо. Я не могу. Скоро я стану леди, и… люди Альфреда гонятся за нами, и шпионят за нами.

Её глаза снова воровато заметались по сторонам, выискивая малейший намек на тени или лица, прячущиеся за деревьями. Но Натт даже не взглянул туда, его сверкающие глаза были прикованы к её глазам, смотрели прямо в неё.

— Они ещё не так близко, чтобы видеть, что мы делаем, — ровно сказал он. — Они ничего не узнают о той мести, которую мы свершим сегодня.

Снова месть. Но пока Натт заставлял Эллу снова идти, а затем бросался за чем-то ещё, что привлекло его внимание, мысли Эллы продолжали кружить вокруг этого, задерживаясь, чувствуя себя почти… виноватыми. Натт был прав: у них был всего один этот день вместе, прежде чем они снова расстанутся. Но ведь это не обязательно требовало совокупления на глазах у всех, верно?

На этот раз Натт задержался дольше, достаточно долго, чтобы Элла начала испытывать недвусмысленную тревогу — а вдруг раны дали о себе знать, вдруг он передумал, вдруг его поймали? — и когда он наконец-то пружинистым шагом вернулся к ней, она одарила его улыбкой облегчения и даже с готовностью положила руку на его обнажённое предплечье. По крайней мере, до тех пор, пока не заметила характерный красный мазок на его рту и — её взгляд опустился — мертвого кролика в его руке.

— Ох, гадость, Натт, — сказала она с лёгкой дрожью отвращения, но Натт лишь медленно улыбнулся в ответ, демонстрируя все свои белые зубы с красной каёмкой.

— Ах, теперь ты слишком благородна даже для хорошего свежего мяса? — спросил он. — Глупая девочка. Мы это исправим.

С этими словами он повернулся, опустился на колени перед большим камнем неподалеку и начал свежевать кролика прямо у неё на глазах. Капли крови летели на него самого и на ночную сорочку Эллы, в то время как он — Элла поморщилась — то и дело закидывал в рот сырые, окровавленные кусочки.

Это было совершенно омерзительно, но Элла, казалось, всё равно не могла отвести взгляд. Его когти были такими острыми, ловкими и смертоносными, его движения — уверенными и лёгкими: прирождённый хищник, быстро расправляющийся со своей добычей. И когда он, даже не глядя, нащупал позади себя мох, сорвал его с ближайшего дерева, а затем поджёг одним щелчком когтей, из горла Эллы вырвался звук, очень похожий на вздох.

Натт бросил на неё короткий, насмешливый взгляд, но продолжил работу. Он подбрасывал в свой импровизированный костерок сухие ветки и хворост, пока другой рукой продолжал отрезать когтями тонкие, закручивающиеся кусочки мяса. А затем стал держать несколько ломтиков прямо над маленьким пламенем, даже не морщась, когда огонь лизал его пальцы, и восхитительный запах жареного кролика поплыл в воздухе.

— Подойди, — сказал он Элле, дёрнув головой, и она подчинилась, почти как по принуждению. Подошла и опустилась на колени перед его маленьким костром, наблюдая, как он поднёс мясо ко рту, чтобы подуть на него, остужая — а затем поднёс пальцы к губам Эллы.

— Ешь, — сказал он, и это слово прозвучало как явный приказ — но у Эллы слишком сильно текли слюнки, чтобы отказаться, желудок урчал от голода. И когда она наклонилась вперед и осторожно, деликатно откусила мясо с его когтей, Натт самодовольно, одобрительно улыбнулся — и его улыбка стала ещё шире при её невольном стоне удовольствия, когда она жевала, потому что, боги, это было восхитительно, нежно, сочно и горячо.

— Хорошо, — сказал Натт, вкладывая ей в губы ещё один кусочек, пока вторая рука тянулась за добавкой. — Я знал, что этот урок будет лёгким.

Казалось, здесь не было места для споров, не тогда, когда тебя так нежно и щедро кормит жестокий, окровавленный орк. Чья другая рука продолжала резать, готовить, подбрасывать топливо в костер, удостаивая её лишь редкими, короткими взглядами.

Элла ела, пока не наелась до отвала, и виновато покачала головой. И на её глазах он щелчком втянул свои длинные когти глубоко в пальцы, а затем дал ей свои пальцы, чтобы она обсосала их, один за другим.

Они имели вкус крови, дыма и мяса, с лёгким привкусом его мускусной сладости. И на какое-то странное, зависшее мгновение осталось лишь это, лишь сосание пальцев Натта, и, возможно, желание, чтобы они были чем-то другим. Чем-то таким же живым, чем-то, что могло бы целовать в ответ и кормить её так же сладко…

Последний палец Натта задержался у неё во рту, его ресницы затрепетали, когда язык Эллы толкнулся в кончик его пальца, словно ища что-то внутри. Это вызвало предательскую твёрдость в его глазах, а из его рта вырвался довольно удовлетворённый рык.

— Хорошая девочка, — пробормотал Натт. — Быть может, теперь ты также пожелаешь немного сладости к своему мясу?

Его другая рука опустилась и бесстыдно сжала штаны спереди, выставляя напоказ этот слишком заметный — и слишком соблазнительный — бугор под ними. И даже когда во рту у Эллы снова предательски скопилась слюна, она не смогла удержаться от быстрого взгляда по сторонам, в сторону любой опасности, которая могла бы наблюдать за ними из-за деревьев.

— Я не могу, Натт, — беспомощно прошептала она. — Что, если люди Альфреда увидят?!

— Я же сказал тебе, они не увидят, — ровно возразил Натт. — Я почую, когда они подойдут близко.

Но это не помогало, ни капельки — Элла не могла так рисковать, не тогда, когда на кону стояло так много. Даже несмотря на этот странный, почти сердитый взгляд тёмных глаз Натта.

— Ты не веришь, что я говорю тебе правду? — спросил он. — Или ты просто больше не желаешь меня, пока не окажешься в безопасности как эта благородная леди, а я не стану полностью твоим питомцем?

Элла почувствовала внезапный, резкий протест при этом вопросе — он действительно зациклился на этом слове «питомец», не так ли? — и она с запозданием вскочила на ноги и отвернулась от него, плотно кутаясь в овчину.

— Нам правда нужно идти, — сказала она, не отрывая глаз от высокой, скалистой горы впереди, которая теперь возвышалась гораздо ближе, чем раньше. — Мне нужно убедиться, что я вернусь вовремя. Как думаешь, сколько ещё? Мы доберемся до горы до наступления темноты?

Натт не ответил, а лишь снова зашагал, прихрамывая, впереди неё; его плечи были напряжены и расправлены. Оставив Эллу торопливо семенить следом на всё более устающих ногах, в то время как её мысли путались и метались. Она не сказала ничего плохого. Она была совершенно права во всём этом. Ни одна истинная леди никогда бы не стала предаваться утехам вот так, под открытым небом, где любой мог увидеть. Особенно с орком, который всё равно хотел этого лишь ради мести. Верно?

Но тишина между ними, казалось, только сгущалась; прежняя игривость Натта сменилась неподвижностью, которая казалась необъяснимо тяжёлой. По мере того как они шли, его хромота становилась всё заметнее; он двигался всё быстрее и быстрее, и использовал только правую руку, чтобы расчищать путь для Эллы, придерживая ветки, пока она не пройдёт.

— Так на что похожа твоя гора в наши дни? — наконец заставила себя спросить Элла в напряжённую тишину. — Все пять кланов орков теперь живут там?

Натт бросил на неё суровый взгляд искоса, но коротко кивнул, и Элла погрузилась в воспоминания о рассказах, которые он когда-то ей рассказывал о своём народе, о своём доме. О том, как гора была впервые обнаружена древним эльфом по имени Эдом, который вместе со своей парой произвёл на свет пятерых сыновей, которые затем стали пятью кланами орков. И даже спустя столько лет Элла всё ещё помнила названия всех кланов: Эш-Кай, самые сильные, затем Баутул, самые смелые, и Скай, самые быстрые. Затем шли Ка-эш, самые мудрые, и последними — Гриск. Самые добрые. Те, кто больше всего заботился о безопасности, семье и доме.

— Твой отец тоже в горе? — услышала Элла свой вопрос, снова бросив взгляд на непроницаемое лицо Натта. — Или он всё ещё проводит большую часть времени за её пределами, в вашем втором доме, вместе с остальными Гриск?

Потому что отец Натта — Ракфарр, вспомнила Элла — был кем-то вроде лидера среди Гриск и поэтому делил своё время между горой и большим лагерем Гриск на западе. Добрый день пути от дома Эллы в Эшфорде, но лес между ними был диким и непроходимым, из-за чего Натт мог так часто встречаться с ней там втайне.

— Нет, моего отца там нет, — ответил Натт, глядя прямо перед собой. — Мой отец мёртв. Уже много лет.

Ох. Элла почувствовала, как вздрагивает, её руки плотнее запахнули овчину на плечах. Солнце клонилось к закату, в воздухе чувствовалась заметная прохлада, её семенящие ноги изнемогали — а отец Натта был мёртв. И Элла знала, что Натт никогда не видел свою мать — она умерла при родах, — но он всегда обожал своего отца и считал его мудрым, сильным и совершенно бесстрашным.

Призвание моего отца — говорить от имени наших братьев Гриск без страха и стыда, говорил Элле Натт не раз. Когда я вырасту, это станет и моим призванием.

— Мне так жаль, Натт, — тихо сказала Элла. — Я знаю, как сильно ты его любил.

Натт судорожно дернул плечом, всё так же глядя прямо перед собой, а Элла продолжала наблюдать за ним, опустив взгляд на его когтистую руку. На это характерное, красивое зелёно-золотое кольцо.

— Так это… — произнесла она, поморщившись, — кольцо твоего отца?

— Ах, — ответил Натт без всякого выражения. — Мой меч тоже принадлежал ему.

Ох. Элла почти чувствовала вкус его горя, она знала это горе, и тяжело сглотнула, изучая его лицо.

— Так теперь ты Говорящий Гриск? Как и должен был стать?

Но она уже знала ответ до того, как Натт заговорил, видела его в пустоте его глаз.

— Нет, — сказал он. — Не я.

Он не стал вдаваться в подробности, но Элла без труда всё поняла, и почувствовала, как глубоко в груди вспыхнул укол страдания. На Натта охотились, а нельзя быть лидером или говорить от имени своих братьев, если тебя преследуют и ты всё время прячешься, верно? И это было лишь ещё одно из того, что Альфред отнял у него, ещё больше горечи, жестокости и страданий.

— Если я смогу… разобраться с Альфредом и заставить его перестать охотиться на тебя, — неуверенно произнесла Элла, — ты сможешь стать Говорящим Гриск после этого?

— Быть может, — ответил Натт, его голос и взгляд всё ещё были отстранёнными, и больше он ничего не добавил. И глядя на него такого, возникало непреодолимое, почти непреодолимое желание подойти ближе, прикоснуться к нему. Обнять эти напряжённые плечи, возможно, вернуть тепло в его глаза, улыбку на его губы.

Но Элла не сделала этого, не смогла, и вместо этого лишь продолжала брести по всё более пересечённой местности, двигаясь всё быстрее и быстрее, чувствуя, как усталость тянет её всё тяжелее и тяжелее, пока она перебиралась через камни и валуны. Гора была уже пугающе близко, вздымаясь высоко и опасно над головой, и её дым струился в небо, достаточно близко, чтобы наполнить воздух своим запахом.

И внезапно Элле пришло в голову, что, возможно, это… вот и всё. Она благополучно проводила Натта домой. Она сделала то, что собиралась. Они провели этот день вместе, и теперь всё уже закончилось. И что теперь?

Они остановились перед изломанной каменной стеной, и, наконец, Натт повернулся, чтобы посмотреть на Эллу в сумерках. Его глаза были усталыми, настороженными; они задержались на её лице, а затем метнулись к деревьям позади них.

— Я больше не буду просить тебя прикоснуться ко мне, — сказал он уставшим голосом. — Но желаешь ли ты чего-нибудь ещё в эту ночь, от меня, прежде чем мы расстанемся?

Элла внезапно почувствовала себя застывшей, прикованной к месту, удерживаемой силой его глаз. Желает ли она чего-нибудь от него. Прежде чем они расстанутся.

И здесь, поднимаясь с шокирующей истиной, были все те шокирующие слова, которые ей почему-то хотелось произнести. Я не хочу расставаться. Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Пока нет.

Рот Эллы открылся, она собиралась заговорить — но тут позади них раздался внезапный, знакомый звук собачьего лая. Люди. Они приближаются.

Сердце Эллы заколотилось, её взгляд снова встретился с глазами Натта, цепляясь за них. И каким-то образом слов, рвущихся с её губ, стало ещё больше; это непреодолимое желание было настолько сильным, что она едва не теряла сознание.

Я хочу, чтобы ты взял меня, Натт. Я хочу, чтобы ты стал настоящим орочьим хищником и снова похитил меня, чтобы мне не пришлось выбирать. Чтобы потом я всё ещё могла быть настоящей леди.

Элла действительно собиралась это сказать: Я хочу, чтобы ты взял меня силой, Натт, — но она прижала обе руки ко рту, зажмурилась и отчаянно замотала головой. Она не могла говорить такие ужасные вещи орку. Она не могла…

— Тогда я благодарю тебя за то, что привела меня сюда, девочка, — раздался гладкий, тихий голос Натта. — Благодарю тебя за ту радость, которую ты мне принесла. Надеюсь, ты обретёшь ту жизнь, которую желаешь, с этим человеком.

Погодите. Это звучало как прощание, это не было прощанием, он не мог, только не сейчас — но когда глаза Эллы распахнулись, она увидела, как Натт медленно, осторожно наклоняется к ней и склоняет голову к её шее. Вдыхая её, медленно, глубоко, пока лай собак становился всё громче и громче, а сердце Эллы всё поняло, глухо стукнуло и разбилось.

Он уходил. Натт прощался.

— Безопасного пути домой, моя светлая девочка, — прошептал он. — Прощай.