Глава 11

Элла отдала свою девственность орку.

Реальность этого, полная невозможность этого снова и снова грохотали в её голове, пока она бежала, неслась со всех ног, пригибаясь под ветвями, огибая заросли ежевики, пруды и канавы. Следуя по своим собственным старым, хорошо протоптанным тропинкам многолетней давности, из прошлой жизни — и хотя теперь тропинки густо заросли, они всё ещё были здесь, рядом, как часть её самой, совершенно неизменные, глубоко внутри.

Точно так же, как та ужасающая, непостижимая часть её, что отдала свою девственность орку.

В этом не было никакого смысла, во всём этом не было никакого смысла, и уж тем более в том, что Элла убегала. Убегала со своих земель, из своего дома, от воспоминаний о том ужасном вечере помолвки, от каждого утомительного, мучительного, бесконечно банального дня, который она прожила за эти последние годы. Производя правильное впечатление, угождая нужным людям, вращаясь в нужных кругах, сохраняя правильное лицо. Делая всё то, что полагалось делать самой богатой и желанной наследнице королевства.

Она перепрыгнула через последний ручей и вскарабкалась на знакомый каменистый холм, направляясь к старой знакомой рощице деревьев. Они стали гораздо выше, чем когда-то, их ветви стали толще и переплелись теснее, но они всё ещё были здесь, всё ещё были безопасным укрытием — и Элла вбежала в их гущу и наконец остановилась. Прижав ладони к потному лицу, она с трудом, судорожно глотала прохладный ночной воздух.

Что она только что натворила, во имя всех святых творений богов.

Она продолжала хватать ртом воздух, едва не давясь им, пока воспоминания всплывали и кружились в голове. Не останавливайся. Пожалуйста, Натт. Я хочу этого от тебя. Я так долго ждала.

Я бы бросила всё. Если бы ты только… спросил.

И да, Элла сказала эти слова. Она сказала эти слова и, возможно, даже имела их в виду — обращаясь к орку. К зверю, который бросил её без единого слова прощания, а затем похитил и угрожал перебить всех её домочадцев. И который только что добровольно признался, что сделал всё это — разделил с ней это разгорячённое, грязное, неописуемое удовольствие — в качестве мести. Мести её суженому.

Элла бессильно привалилась спиной к ближайшему стволу дерева и отняла руки от моргающих, странно мокрых глаз. Натту нельзя было доверять. Альфреду нельзя было доверять. Никому нельзя было. Она должна была действовать в интересах своей семьи, ради наследия своего отца, ради самой себя.

Ей нужно было вернуться домой.

Разумеется, это был единственный возможный выход — но ноги, казалось, больше не слушались Эллу, она не могла рисковать и выходить из-под защиты деревьев. Солнце только-только начинало всходить, на ней была лишь ночная сорочка, и даже если ей удастся прокрасться обратно в дом без полноценного допроса со стороны матери, дальше будут благодарственные письма гостям, приглашения на чай от доброжелателей, примерки платьев, посиделки за сплетнями и планы на ужин — и всё это время она будет думать об этом. О Натте.

С дерева над ней раздался слабый, но явственный хруст; сердце Эллы ёкнуло, по спине пробежал предупреждающий холодок — и когда она резко вскинула голову, чтобы посмотреть, он был там. Натт. Безмолвно и грациозно балансирующий на подрагивающей ветке; его длинные чёрные когти глубоко вонзились в толстый ствол дерева, удерживая его прямо. Словно он всегда был там, присматривая за ней, ожидая.

Он спрыгнул вниз с быстрой, текучей лёгкостью, бесшумно приземлившись на подушечки босых ног; его чёрная коса взметнулась за спиной. Стоя здесь, перед ней — высокий, широкоплечий, с обнажённой грудью, с мечом, снова пристёгнутым к поясу, с мешком, перекинутым через плечо, и с бурдюком для воды в когтистой руке. И при взгляде на него что-то словно разом выбило весь воздух из лёгких Эллы, тугим обручем сдавив грудь.

— Всё ещё так же хорош в выслеживании добычи, да? — прохрипела она за неимением других слов, и плечи Натта слегка поникли; он протянул ей наполовину пустой бурдюк с водой.

— Ах, — тихо ответил он. — А тебя всё так же легче всего выследить, девочка.

Воспоминание вспыхнуло без предупреждения: их безумные игры в прятки, когда они со смехом носились по лесу. Почти всегда пряталась Элла, потому что Натт делал это слишком уж хорошо — но он и выслеживал её слишком хорошо, идя по её запаху через поля, болота, ручьи и даже, однажды, через озеро.

Я найду тебя где угодно, девочка, говорил он тогда с теплой и самодовольной улыбкой, сверкая своими острыми зубами. Твой запах я знаю лучше любого другого.

И было странно, отрывочно подумала Элла, с запозданием беря бурдюк и поднося его ко рту, что он ни разу не нашёл её после того, как ушёл. Для него это было так легко, словно вторая натура; и почему он не мог просто выкроить мгновение, прийти к ней и хоть что-нибудь сказать…

У меня были на то причины, сказал он, а Элла так и не услышала ни одной уважительной, не так ли? И когда она отдавала бурдюк обратно, вытирая рот рукавом своей сорочки, она набрала в грудь воздуха, собираясь спросить…

И тут раздался — лай. Да, собачий лай, а затем ещё один, перекрывая первый, на этот раз ближе.

Элла не держала ни псарей, ни комнатных собачек — собаки грязные, всегда говорила её мать, и совершенно не подходят для наследницы с положением Эллы; и хотя эта маленькая рощица находилась на приличном расстоянии вглубь леса, она всё ещё технически находилась на земле Эллы. Так что, чёрт возьми, здесь делают собаки в такую рань?

Но перед ней Натт пугающе застыл; его до того расслабленное тело сжалось и напряглось, рука намертво вцепилась в эфес меча. Глаза крепко зажмурились, голова мотнулась, а искривлённый рот начал выплёвывать тихий, непрерывный поток резких, гортанных слов, смысл которых Элла даже не могла начать понимать.

— Что? — спросила она совершенно непроизвольно. — В чём дело, Натт?

Голова Натта дёрнулась в её сторону, и он заметно поморщился, почти так, словно ему было больно.

— Лезь на дерево, девочка, — прошипел он. — Сейчас же.

Элла моргнула и отшатнулась — она не лазила по деревьям почти десять лет, и сейчас на ней была лишь ночная сорочка, — но сильная рука Натта внезапно схватила её за руку и потянула к тому самому дереву, с которого он только что спрыгнул.

— Лезь, — снова выдохнул он, в то время как собачий лай раздавался всё ближе и ближе. — Иначе у тебя никогда не будет той жизни, о которой ты желаешь. Ты никогда не выйдешь замуж за этого лорда. Лезь, сейчас же!

Элла не могла припомнить, чтобы когда-либо видела Натта таким — с такой паникой и тревогой, написанными на всём его лице; и именно это, больше, чем его странная угроза насчет Альфреда, заставило её наконец-то начать карабкаться. Цепляясь за самые нижние ветви дерева, морщась от того, как грубая кора царапает её безупречную кожу — а затем, пока сильные руки Натта наполовину подталкивали, наполовину приподнимали её, она каким-то чудом закинула ногу на ветку.

В процессе она порвала ночную сорочку, но теперь она стояла на дереве, и она осторожно переползла на следующую ветку, а затем на следующую. Вверх, вверх и вверх, пока собачий лай приближался, а вместе с ним — Элла замерла — раздались характерные звуки лошадей, бьющих копытами и ржущих неподалёку. А затем… голоса. Мужские голоса. Всё ближе.

— Вот он! — крикнул один. — Мы поймали его, парни!

Элла, казалось, не могла вздохнуть или осознать услышанное; она вытянула шею, чтобы посмотреть вниз сквозь ветви, и сердце чуть не выскочило из груди: вот они, три поджарые маленькие охотничьи собаки уже ворвались в её рощицу, лая и рыча на напряжённую, неподвижную фигуру Натта. А сразу за собаками шли люди — пятеро вооружённых мужчин; лица всех пятерых до самых глаз были закрыты чёрными тканевыми масками. Они карабкались на холм Эллы, направляясь прямиком к Натту, а Натт всё ещё не двигался, почему, чёрт возьми, Натт не двигался…

Первый мужчина ворвался в рощу с обнажённым мечом, крича что-то на ходу — но когда он увидел Натта, он отшатнулся назад, его шаги сбились, а меч дрогнул в руке в перчатке. Однако он, казалось, быстро взял себя в руки, когда в рощу вбежали ещё двое людей в масках, а затем ещё двое. Все они были облачены в жёсткие кожаные доспехи и шлемы, и у каждого в руке был сверкающий, прямой меч.

Но Натт так и не пошевелился. Даже не выхватил свой собственный меч, не побежал, не попытался взобраться на дерево или сбежать. А ведь он мог бы так легко сбежать, ему бы это ничего не стоило; и Элла не могла отвести глаз, её руки до боли вцепились в грубую кору дерева, а сердце так и норовило вырваться из груди.

Люди в масках образовали вокруг Натта неплотное кольцо; они стояли слишком близко друг к другу в тесном кольце деревьев, на таком расстоянии, что могли бы дотянуться остриями своих мечей и коснуться его голой груди. Но Натт по-прежнему не выхватывал свой меч, почему он не выхватывал свой меч? Вместо этого он просто продолжал стоять там; каждый его мускул был напряжён так, словно он мог взорваться в любой момент…

— Вторжение в частные владения, — произнёс один из мужчин; его холодный, насмешливый голос звучал приглушённо из-под маски. — Нарушение закона. А следовательно, нарушение третьего пункта нашего недавно ратифицированного и крайне щедрого мирного договора. Верно, парни?

Несколько мужчин кивнули — один из них усмехнулся за своей маской, — и первый мужчина, возможно, главарь, шагнул к Натту ещё ближе; его меч почти уткнулся в напряжённую голую грудь орка.

— Ты попался, уродливая тварь, — сказал он. — Пойдёшь добровольно и понесёшь своё наказание? Или поднимешь шум и заставишь нас показать тебе, кто здесь по-прежнему главный? Кто здесь всегда будет главным?

Натт не пошевелился и не проронил ни слова, и ещё один из мужчин презрительно фыркнул под своей маской.

— Да он, наверное, даже не понимает тебя, Бирн. У них мозгов не больше, чем у одной из этих шавок.

Говоря это, мужчина жестоко пнул ближайшую собаку; та издала пронзительный визг и отскочила в сторону; а Элла ещё сильнее сжала исцарапанными, дрожащими руками дерево. Они пришли, чтобы забрать Натта, чтобы причинить ему боль, они не могут, они не могут…

Но Натт по-прежнему не двигался. Не говорил. Просто стоял там, высокий и напряжённый, как слишком туго закрученная пружина; сжатый до предела, готовый распрямиться и ждущий…

— Его предупреждали, парни, — сказал первый мужчина, и каждое его слово отдавалось тошнотворным ударом в животе Эллы. — А теперь, взять его.