Глава 10

Ты сделаешь.

Элла смотрела на него, на это возмутительное зрелище, представшее перед её девичьими глазами, и чувствовала, как мир кренится и начинает заваливаться набок. Она сделает. Сделает это, с ним, с этим; и она должна была бы быть шокирована, потрясена и в ужасе.

Но вместо этого она просто продолжала смотреть на него. На это. Нависающее так близко к её лицу, роняющее эту густую, липкую на вид белизну из глубокой щели на сужающемся кончике. И столь же волнующей, чуть ниже, была его толстая, испещрённая венами длина, масса густых чёрных волос у основания, тугие рельефы его живота выше, набухшие тяжёлые яйца, свисающие внизу. И Элла никогда не видела ничего подобного, ни разу толком не представляла, как это будет выглядеть или пахнуть: сплошная мускусная, древесная мужественность, пьянящая и восхитительная настолько, что во рту скапливалась слюна.

Бросив быстрый взгляд на глаза Натта, она увидела, что они превратились в жёсткие, блестящие щёлочки, пока он смотрел на неё сверху вниз, и что-то словно запнулось в мыслях Эллы, обрываясь на прерывистом вдохе. Внезапно ухватившись за видения, бывшие всего несколько часов назад — неужели это было всего несколько часов назад? — когда порочный язык Натта раздвинул её, раскрыл её, выпил её изнутри…

Но теперь Натт тяжело дышал, крепко зажмурив глаза, и ошеломлённые, плывущие мысли Эллы всё ещё узнавали это выражение лица, из такого далёкого прошлого. Оно было точно таким же, как тогда, когда он вдыхал её запах или прикасался к ней, а затем отстранялся. И он не собирался делать этого снова, ублюдок, поэтому Элла сделала вдох, набралась смелости, голода, безумия — а затем подалась вперёд и взяла его твёрдую, сочащуюся головку члена в рот.

Вздох Натта, полный шока, был искренним и непритворным; всё его тело напряглось и замерло над ней — но Элла внезапно почти не заметила этого, потому что в её рту был огромный горячий член, и это ощущалось странно, совершенно по-новому и великолепно. Вибрирующий, толстый, твёрдый и живой между её губ, выкачивающий ещё больше этой вязкой жидкости ей на язык, и о, это тоже было хорошо — гладкая мускусная сладость. Его сущность, сущность её орка, скользящая по её горлу, её собственная.

Она услышала свой собственный стон вокруг него, и он тоже стонал; его огромные руки внезапно легли на её волосы, на её лицо. Запрокидывая её подбородок вверх, чтобы он мог видеть её, а она — его; его глаза уже стекленели от голода, пока она сосала сильнее, принимая его толстую длину глубже в рот.

— Ох, моя девочка, — пробормотал он; его голос был грубым и хриплым, посылая острую дрожь по позвоночнику Эллы. — Посмотри на себя, с моим членом в твоём сладком маленьком ротике. Соси меня, да, пей меня, пробуй меня на вкус, ах…

Слова сорвались на стоны; его глаза неотрывно смотрели в её, пока эта огромная тяжесть скользнула немного внутрь, а затем снова наружу. Вибрируя на языке Эллы, роняя ещё больше этой густой жидкости ей в горло, и она сосала сильнее, старалась расслабиться, принять его внутрь. Точно так же, как она принимала его вторжения раньше, его полное и безоговорочное попрание её невинности; и если бы она только знала, что это будет так хорошо, она упускала это долгие, долгие годы…

Она почувствовала, что сосёт сильнее, уже меньше заботясь о том, чтобы убирать зубы, и услышала его шипение; его острые когти теперь легко касались линии роста её волос, возможно, в качестве безмолвного предупреждения. И он был таким законченным ублюдком, и он лишал её этого годами, поэтому в ответ Элла позволила своим зубам царапнуть его — не сильно, но достаточно, чтобы заставить его отшатнуться назад; глубокий рык вырвался из его горла.

Но Элла даже не моргнула, ни на это, ни на его хмурый взгляд прищуренных глаз, ни на то, как он удерживал её голову на месте, скользя обратно внутрь, проникая глубже в её горло. Почти достаточно глубоко, чтобы заставить её подавиться им, но Эллу не волновало и это, потому что это лишь вызвало ещё больше его густой сладости, сочно заполняющей её рот.

Она не смогла сдержать беспомощный стон, когда сглотнула, и проклятый Натт — он увидел это, он понял, и теперь он ускорял темп, вбивая эту толстую длину внутрь, наружу и снова внутрь. Теперь ещё более скользко и небрежно, вызывая изо рта Эллы звуки, которые должны были быть унизительными, но теперь в равной степени возбуждали и приводили в ярость: как смеет этот орк получать от неё удовольствие после того, что он сделал, после всего того, что он у неё отнял…

Она с силой оттолкнула его; его член выскользнул из её губ, потянув за собой нить блестящей белизны изо рта — и в одно мгновение его большое тело замерло, если не считать этих когтей, остро вонзившихся ей в скулу. Снова остановился, и Элла уставилась на него в ответ, моргая, тяжело дыша — он не мог остановиться — и она вцепилась в его неподвижные бёдра, потянула их на себя, ей нужно было ещё, пожалуйста…

— Не останавливайся, — выдохнула она, глядя на него. — Пожалуйста, Натт. Я хочу этого от тебя. Я так долго ждала.

Эти чёрные глаза моргнули; изумление боролось с чем-то, очень похожим на ярость — и внезапно последовал ошеломляющий шквал движений, всё тело Эллы закружилось, руки Натта крепко сжали её талию. И когда мир снова принял правильное положение, Элла стояла на коленях на кушетке, лицом к окну, а позади неё стоял разъярённый орк, который стягивал с неё уродливое платье через голову, а затем проделывал то же самое с сорочкой, и даже с чулками и сапогами, швыряя всё это на пол под ними.

Элла осталась совершенно обнажённой посреди комнаты, она была голой с орком — но он прикасался к ней, ласкал её, проводя своими большими руками по её бокам так, словно она принадлежала ему. И боги, Элла жаждала этого, жаждала большего, даже когда свирепо смотрела на него через плечо, а он смотрел в ответ, толкнул её вниз, сгибая пополам, ох…

— Ты лжёшь, женщина, — сказал Натт; его голос был жёстким, обвиняющим, в то время как эти сильные руки легли на её ягодицы, приподняли её, широко раздвинули. — Ты не ждала этого. Ты не желала, чтобы я остался и наделал тебе сыновей.

О боги, о блядь, потому что это — это — был его член. Скользкий, гладкий и мощный, касающийся прямо там, её трепещущей, набухшей влаги. Ощущаясь как давно утраченная честность, как избавление, и Элла позволила себе почувствовать его, прикоснуться к нему, принять его. Позволила правде вспыхнуть и наконец вырваться на свободу.

— Я хотела этого, — выдохнула она. — Боги, да, я хотела тебя. А ты даже не спросил. Никогда не давал мне шанса сказать «да». Ты просто исчез.

Очередной жёсткий рык обжёг его горло, и она почувствовала, как эта сужающаяся головка проталкивается чуть глубже, проникая дальше внутрь.

— Только сегодня ночью ты сказала, что не хотела бы меня, — прошипел он в ответ. — Тебе не было до меня дела, как мне было до тебя.

Боги, какой же он был огромный, и как же чертовски хорошо это ощущалось; Элла зажмурилась, заставляя себя открыться, дышать.

— Ты правда думаешь, что мне не было до тебя дела? — услышала она свой голос, прозвучавший слишком высоко. — Ты ни разу не замечал, что я проводила почти каждую свободную минуту, бродя с тобой по лесу, годами напролёт? Думаешь, моя жизнь была лучше эти последние девять лет без тебя?!

Его головка, должно быть, вошла уже почти полностью, пронзая Эллу, широко распахивая её для него. И её собственное тело сжималось и цеплялось за него, одновременно сопротивляясь и приветствуя его, и она слышала его дыхание у себя за спиной — хриплое, пока он надавливал глубже, раздвигая её шире…

— Это то, чего ты желала, — произнёс его жёсткий голос у неё за спиной. — Ты только что сама мне это сказала, женщина. Ты желаешь выйти замуж за этого человека. Ты желаешь быть прекрасной леди. Ты желаешь иметь значение. Такие орки, как я, не имеют значения для таких эгоистичных маленьких людей, как ты.

В конце его голоса прозвучала странная интонация — и очень лёгкий толчок этой вторгающейся твердыни ещё глубже в неё. Достаточно, чтобы вызвать шокированный вздох изо рта Эллы и внести ещё больше хаоса в её и без того вопящие мысли. Он говорил правду, но и неправду тоже, он не понимал, терял суть, забывал…

— Ты имел значение, Натт, — услышала она свой сдавленный голос. — И я бы пошла с тобой. Я бы бросила всё. Если бы ты только… спросил.

Позади неё повисла лишь тишина, напряжённая и пустая, и каким-то образом, совершенно того не желая, Элла заплакала. Рыдая в спинку этой старой кушетки, её плечи тряслись, всё тело дрожало, и единственной оставшейся опорой была эта толстая тяжесть вторгающегося орочьего члена, всё ещё говорящего свою собственную правду внутри неё.

Но затем и он исчез, стремительно выскользнув и отдалившись, оставив её покинутой и пустой. И зачем ему это делать, после всего того, что он уже сделал; и Элла резко обернулась к нему, туда, где его лицо было потрясённым, смотрящим в пустоту и затенённым в резком лунном свете.

— Ах, — сказал он, его большая рука поднялась, чтобы потереть рот, глаза зажмурились, голова резко мотнулась. — Я… мне следовало… мне не следовало…

Он не закончил, всё ещё качая головой, и пока Элла смотрела, его большое тело сделало быстрый, целенаправленный шаг назад. К двери, прочь, и он не мог, не посмеет, нет, только не сейчас, не тогда, когда он наконец вернулся, и она так отчаянно в нём нуждалась…

Элла вскочила и снова дёрнула его на себя, хватаясь за его широкие плечи, таща его обратно к кушетке. И он не сопротивлялся, хвала богам, просто тяжело опустил своё большое тело на неё, моргая и глядя на Эллу снизу вверх ошеломлёнными, полными сожаления глазами.

И теперь настала очередь Эллы оседлать его, раскинуть своё обнажённое тело поверх его бёдер, взять его лицо в свои руки. И внезапно не осталось никаких слов, и, возможно, в них не было нужды, когда она потянулась вниз, нашла эту толстую твердыню и направила её гладкую головку обратно вверх, к себе, усаживая её глубоко в свой набухший, голодный жар.

Натт издал резкий, гортанный рык от этого прикосновения; его руки скользнули по её бёдрам, её талии. А теперь поднялись к её обнажённой груди, поглаживая мягко и благоговейно, задев напряжённый сосок легчайшим касанием когтя.

Элла тоже тяжело дышала, слегка опуская свой вес на эту скользкую твердыню, чувствуя, как она снова проникает внутрь неё. Но он всё ещё был таким огромным, невообразимо огромным, она ни за что не сможет этого сделать, и она почувствовала, как слёзы снова подступают, слишком близко. Он был здесь, сейчас он принадлежал ей, но нет, а что, если она не сможет, что, если он снова просто сдастся и уйдёт…

Но теперь эти тёплые руки снова оказались на её лице, приподнимая его. Заставляя её снова посмотреть на него, в его собственные, странно блестящие глаза, на его слегка дрожащую нижнюю губу.

— Ах, девочка, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Ты должна дышать и быть мягкой для меня. Мы сделаем это, сейчас.

Сейчас. Элла судорожно глотнула воздуха, принимая правду этого в его глазах, и почувствовала, как кивает, её тело слегка обмякло на нём. В награду она получила едва заметный проблеск белых зубов, а затем — о боги — он подался вперёд и прижался одним из этих мягких, скользких, грязных поцелуев к её открытому, тяжело дышащему рту.

С этим движением руки Эллы опустились на его широкие плечи, её рот внезапно стал отчаянным и жадным на его губах, но он сохранял поцелуй лёгким, тёплым, сочным. Его язык нежно сплетался с её, дразня её губы, заставляя их приоткрыться, уговаривая ответить взаимностью, приветствовать его сладкое, неумолимое вторжение.

— Да, — прошептал он, когда чуть отстранился и медленно, чувственно облизал губы. — Так и будет. Ты снова будешь мягкой и открытой, и примешь меня внутрь себя.

Тепло побежало по позвоночнику Эллы, глубоко в её сердцевину, в которую всё ещё была погружена лишь головка этого твёрдого, скользкого орочьего члена. И точно так же, как раньше, когда он делал это своим ртом, своими пальцами, своим языком, она думала о мягкости, об открытости, о том, чтобы принять его, Натта, туда, где он должен был быть всё это время. Туда, где было его место.

— Да, девочка, — пробормотал он; его взгляд опустился к зрелищу его набухшего члена, лишь слегка выступающего вверх между раздвинутыми ногами Эллы. — Поцелуй меня своими губами. Попробуй моё семя. Почувствуй, как я жажду наполнить тебя.

Элла услышала свой стон в ответ на эти слова, на это ощущение, на эту правду. Её тело целовало эту напористую твердыню, пробовало её на вкус, сжималось и вспыхивало навстречу ей. Чувствуя, как она жаждет оказаться внутри, как она набухает и вибрирует в ответ, нашёптывая о своём удовольствии, своём жаре, своём голоде.

— Да, — снова сказал Натт; одна его рука всё ещё покоилась на её лице, другая теперь широко и по-хозяйски легла на её обнажённое бедро. — Поцелуй его. Попробуй его на вкус. Видишь, как это легко. Как он создан, чтобы наполнять тебя.

И Элла видела это, чувствовала это. Каким он был скользким, гладким и сужающимся, созданным, чтобы раздвигать её и прокладывать путь внутрь. Как даже сейчас он погружался чуть глубже, вдох за вдохом, её тело оставалось открытым, всё ещё целуя, приветствуя его странную мощную полноту, всё глубже и глубже внутри неё.

— Хорошая девочка, — выдохнул Натт; его взгляд был по-прежнему прикован к этому зрелищу, к его напряжённому как кол члену, наполовину погружённому между ног Эллы. — Почувствуй меня внутри себя. Почувствуй, как мой член жаждет извергнуть моё семя глубоко в тебя. Узнай, каково это, — его грудь тяжело вздымалась, ресницы трепетали, — предложить свою девственность тому, кто мог бы забрать её, но не стал.

Кто мог бы её забрать. Либо сейчас, возможно, либо раньше, до того, как Элла достигла совершеннолетия и стала полностью способна осознать, что это значит. И это тоже было чем-то особенным, задуманным как проявление доброты со стороны орка — дикого, порочного, смертоносного, который её похитил…

Но эта мысль исчезла так же быстро, как и появилась, когда он погрузился глубже внутрь неё — туго, горячо и тесно, но по-прежнему не причиняя боли. Работая вместе с её телом, а не против него; и это тоже было даром от этого орка, от её орка, и Элла сделала глубокий вдох, опустилась глубже, почувствовала, как он содрогнулся и судорожно вздохнул в ответ.

— Ах, ты сделаешь это, — сказал Натт хрипло и прерывисто; его глаза снова метнулись к её глазам, удерживая их пристальным, властным взглядом. — Ты примешь меня, ты впустишь меня, ты насадишь своё нетронутое лоно на мой орочий член до конца, не пролив ни единой капли крови. Ты сберегла свою девственность для меня, теперь я сберегу её для тебя, теперь я накормлю тебя, и наполню тебя, и затоплю тебя своим семенем…

И вот оно, да, вот оно — эти непристойные слова орка вместе с непристойным, напористым поцелуем его члена, и Элла почувствовала, как он наконец погружается до самого основания; её пах плотно и ровно прижался к его паху. И там было так тесно, так полно, первобытно и странно, и когда растянутое тело Эллы сжалось, оно сжалось вокруг твёрдого, пульсирующего жара, который — она громко ахнула — на самом деле вспыхнул внутри неё, отвечая безмолвно, правдиво и чудесно под самой её кожей.

— Ох, — сдавленно выдохнула она, когда её тело рефлекторно сжалось снова, словно само по себе — и тело Натта снова ответило, жёстко и мощно вибрируя внутри неё. На этот раз вызвав беспомощный стон у Эллы и намёк на зубастую улыбку у него.

— Изучай меня, девочка, — прошептал он. — Пробуй меня. Выдои из меня семя и сделай его своим.

Боги, этот орк… потому что Элла уже делала это, её голодный влажный жар делал это, подёргиваясь и пульсируя навстречу ему, вокруг него. Чувствуя, как он отвечает, чувствуя его размер и мощь, погребённые так глубоко внутри неё, и если бы она придвинулась ещё чуточку ближе, изменила угол наклона бёдер…

— Ох, — снова ахнула она, когда он тоже застонал, и его чёрные ресницы затрепетали. Значит, ему это нравилось, и ей это нравилось, поэтому она сделала это снова. И на этот раз он ответил ей тем же: его бёдра качнулись навстречу её бёдрам, проникая в неё чуть под другим углом и ещё глубже. И блядь, это было хорошо, так хорошо, поэтому она делала это снова, и снова, и снова…

Натт отвечал на каждое её движение, мягко, но целенаправленно, и пришло осознание, что он позволяет ей вести, нащупывать свой путь. Не давил, лишь отвечал взаимностью, используя своё тело, чтобы направлять, показывать, отдавать, и это было так похоже на него — говорить своими прикосновениями, своими руками, своими глазами.

И его глаза, устремлённые на неё сейчас, были пристальными, внимательными, благоговейными. Словно в мире не было ничего, кроме неё, кроме этого момента: Элла, надёжно насаженная на его колени, скачущая на его набухшем члене, пронзающая на нём свою девственность. Отдавая это, беря это; её спина выгибается, рот хватает воздух, тело трётся жёстче, глубже, ближе. Огромный орочий член внутри неё, Натт внутри неё, вспыхивающий, набухающий и растягивающий её вокруг себя; он отдаст ей своё семя, он даст ей жизнь, она получит это, она получит его, сейчас…

Казалось, его ответный крик сотряс комнату; его бёдра рванулись вверх, сильные руки прижали Эллу — и эта мощь глубоко внутри неё совершила последний, погружающийся толчок, а затем выстрелила. Брызнув внутри неё с такой силой, что Элла могла это почувствовать — толчок за толчком, пропитывая её насквозь силой его обещания.

Это была мощь, не похожая ни на что, когда-либо испытанное Эллой; это была жизнь, краски и безумие. Это было настоящее орочье семя внутри неё, уже вытекающее между её ног, омывая их обоих в своей истине.

И орк, который поместил его туда, Натт, её Натт, тяжело откинулся на спинку кушетки. Каждый напряжённый мускул, казалось, расслабился разом, даже тот, что всё ещё был заперт глубоко и тайно внутри неё.

— Ах, — выдохнул он; его руки поднялись и прижались к глазам, и на мгновение под кожей Эллы кольнула тревога — но затем эти руки снова оказались здесь, скользнув по ней, притягивая её вниз, чтобы она легла прямо на его потную, тяжело вздымающуюся грудь.

— С тобой всё в порядке? — услышала Элла свой странно неуверенный голос, уткнувшись в его шею — но в ответ эти большие руки лишь крепче обняли её, пальцы широко раздвинулись.

— Ах, девочка, — сказал он, тепло и, возможно, почти с насмешкой. — Как я могу быть не в порядке. Я наконец-то получил свою собственную прекрасную, сладкую, чудесную женщину. Я забрал твою девственность себе. Я исполнил твою клятву и обрушил великую месть на моих врагов. Я сделал тебя полностью своей.

В его словах звучал несомненный триумф, нарастая по мере того, как он говорил; и Элла отстранилась, чтобы моргнуть, глядя на него, и обнаружила, что эти глаза смотрят на неё. Смотрят тепло, снисходительно, с несомненной нежностью, пока его губы растягивались в медленной, захватывающей дух улыбке.

— Я крайне доволен тобой, девочка, — пробормотал он. — Не всегда так просто научиться скакать на орочьем члене. Я получу великую радость, показывая тебе всё то удовольствие, которое ты можешь на нём найти.

Но эти слова внезапно зацепили её, натянулись не в ту сторону, и Элла почувствовала, как удовольствие медленно отступает, стекаясь во тьму. Не всегда так просто. Я забрал твою девственность. Я обрушил великую месть на моих врагов…

Его враг. Альфред. Суженый Эллы.

Паника взвизгнула и взметнулась ввысь в одно мгновение, проникая глубоко в кости Эллы, и она уставилась на Натта — на орка — под собой. Орк внутри неё, она только что отдала свою девственность орку, который похитил её, а ведь она должна была выйти замуж за лорда…

Она отползла назад, пинаясь и отталкивая его, но она всё ещё была в ловушке на нём, он всё ещё был внутри неё — пока эти большие руки осторожно не легли ей на талию и не сняли её. Высвобождая свою огромную тяжесть из неё с унизительным хлюпающим звуком, и Элла изо всех сил старалась не обращать внимания на внезапную леденящую пустоту, когда она отшатнулась и встала на дрожащие ноги…

Но тут что-то словно сжалось и рванулось, глубоко и тайно внутри неё. И прежде чем Элла успела осознать, подумать, спрятаться — хлынул поток. Поток густого, горячего белого орочьего семени, хлынувший из глубины между её ног. Стекая по её бёдрам густыми ручьями, разбрызгиваясь по полу и кушетке, и даже на Натта. Натта, который всё ещё сидел, развалившись на кушетке, его глаза ошеломлённо моргали, его огромный мокрый орочий член всё ещё торчал прямо в её сторону…

Вся эта сцена была шокирующей, совершенно возмутительной, но колотящиеся, мечущиеся мысли Эллы почему-то сосредоточились на Натте, на его податливом мускулистом теле, на этом ошеломлённом, развратном выражении его глаз. И возникло внезапное, почти непреодолимое желание подойти к нему ближе, позволить ему вдоволь насмотреться на то, что он сделал. Возможно, даже приложить руку к бедру и размазать этот липкий белый жар по всей коже, пока он вот так смотрит своими моргающими, ошеломлёнными чёрными глазами…

Нет. Нет. Он был орком, Элла была обручена, она должна была составить хорошую партию, сделать честь своей семье и делать это с Альфредом, Альфредом, Альфредом…

Липкое, перепачканное тело Эллы попятилось; её руки взметнулись вверх и больно прижались к глазам. Что она наделала. Боги, что, чёрт возьми, она наделала.

Слишком поздно она принялась шарить по полу в поисках одежды, в поисках чем бы прикрыться. Но там были только её сорочка и это уродливое платье — и после секундного замешательства она схватила платье и принялась судорожно вытирать им кожу. Стирая эту грязь, её было так много, как это вообще возможно…

Но ей удалось стереть самое худшее, отчаянно оттирая кожу дрожащими руками и стараясь не обращать внимания на взгляд Натта, наблюдающего за ней. Он так и не пошевелился, он всё ещё сидел с раздвинутыми ногами, забрызганный белым. И только когда Элла швырнула испорченное платье на пол и натянула через голову сорочку, она наконец рискнула снова взглянуть на эти моргающие чёрные глаза.

И в этот момент, вместо той ошеломлённой теплоты, что была в них раньше, эти глаза выглядели просто… полными боли. Почти… обиженными, а может, даже полными упрёка. Словно в этом почему-то была вина Эллы, словно Элла несла хоть малейшую ответственность за эту полную и безоговорочную катастрофу, а не он.

— Теперь ты счастлив? — услышала она свой тонкий голос. — Теперь, когда ты получил меня, и использовал меня, и погубил меня ради своей жалкой мести?!

Снова повисло мгновение неподвижности, нарушаемое лишь тяжёлым звуком его дыхания.

— Я не погубил тебя, — сказал он со странным напряжением в голосе. — Я не пролил ни капли крови. Ты не понесла семени. Эта месть была не против тебя.

Эти слова заставили Эллу замереть; она уставилась на него оттуда, где натягивала сапоги дрожащими, искрящимися пальцами.

— Благие боги, Натт, — выдавила она. — Ты правда думаешь, что на мне это никак не отразится? Я должна была делать это с Альфредом, я должна выйти замуж за Альфреда и стать настоящей леди, и что, чёрт возьми, он сделает, если когда-нибудь узнает, что я отдала свою девственность самому настоящему орку?!

Её голос стал высоким и паническим, дрожащее тело пятилось к двери; и внезапно Натт вскочил на ноги, огромной горой нависая над ней, натягивая штаны сжатыми в кулаки когтистыми руками.

— Ты сама желала этого, девочка, — прошипел он. — Ты просила меня об этом. Ты получила от этого радость.

Нет, нет, она не желала, она не могла, и Элла отчаянно замотала головой, нащупывая за спиной дверную задвижку.

— Я не могу, — выдохнула она. — Я должна стать настоящей леди, Натт. Я не могу.

И вот она, потребность, внезапная и отчаянная — чтобы Натт снова понял, чтобы согласился, чтобы знал… но его большое тело лишь ещё больше напряглось над ней, глаза вспыхнули, голова мотнулась.

— Ты не будешь леди, — зарычал он; его голос звучал медленно, размеренно, вибрируя силой и решимостью. — Ты будешь той, кто ты есть. А ты — женщина, которая предпочла отдать свою девственность мне!

На это нечего было возразить, этому не было оправдания, никаких мыслей, никакого смысла, никакой безопасности — и Элла вслепую нащупала дверь, рванула её на себя и побежала.