Управление лагеря было довольно своим человеческим материалом. Изнуренные в гетто, прошедшие проверку тестами Макса Биласа, охваченные страхом получить отметку на лице, узники едва походили на какое-то подобие мужчин. Один случай показался Исполнителям значительным. Это был маленький инцидент, но в их глазах он открывал всю приниженность евреев.　

Происшествие было очень коротким. Ребенок, который прибыл в одном из эшелонов, среди евреев, уносивших одежду жертв, узнал своего отца. Ребенок был еще очень маленьким. Вероятно, он был схвачен один на улицах Варшавы и не понимал, куда его привезли. По тому, как загорелось радостью его лицо, когда он увидел отца, эсэсовец, наблюдавший эту сцену, понял, что он давно искал его. На лице ребенка не было удивления, только радость. Такая невинность почти тронула эсэсовца, и он двинулся к ним. Отец, бросив кучу одежды, которую он тащил, обнял сына.　

— Папа, — прошептал ребенок. — Я знал, что я тебя найду. Когда ты исчез, они мне говорили, что я тебя никогда не увижу. А я побежал на улицу тебя искать. И они посадили меня в поезд. Я очень хотел пить и немного боялся. И вот, видишь, я нашел тебя. Я знал, что найду!　

Но отец видел приближающегося немца и попытался перебить сына.　

— Да, да, — проговорил он ласково, голосом, дрожащим от волнения. Сын поднял голову и посмотрел на отца.　

— Ты такой грустный, — сказал он, — как те люди в поезде.　

— Нет, ничего. Но тебе нужно идти и принять душ вместе с остальными, — ответил отец успокаивающим голосом.　

— Я не хочу снова уходить от тебя, — сказал сын.　

— Иди, иди. Мы увидимся через несколько минут.　

Отец выпрямился и тайком взглянул на немца. Тот стоял неподвижно. Жизнь остановилась на те несколько секунд, которые длилась эта сцена. Ребенок ушел. Отец нагнулся, собрал кучу одежды, выпрямился и, поколебавшись долю секунды, побежал…　

Когда об этом случае доложили коменданту лагеря, он произвел на него большое впечатление.　

— Жертва Авраама, — проговорил он.　

Он был когда-то священником, но свое настоящее призвание нашел в СС. Это был высокий широкоплечий человек, небольшая лысина впереди не портила его красивого умного лица. Он в совершенстве знал древнееврейский язык и иногда пускался в обсуждение некоторых вопросов перевода с одним из узников лагеря. За первые десять дней в Треблинке он ни разу не поднял руку на заключенного. Его высокая темная фигура появлялась во всех уголках лагеря, но больше всего его тянуло к газовым камерам. Туда он постоянно возвращался, влекомый как бы наперекор собственной воле. Он, молча, смотрел и неохотно уходил оттуда. В некоторые моменты он казался озадаченным, как будто в нем происходила напряженная внутренняя борьба.　

Однажды, когда он возвращался после одного из таких посещений, он напал на заключенного. Он ударил его с такой яростью, что выбил ему глаз. Потом он сразу же успокоился, и, казалось, даже расстроился. Доктор сказал ему, что раненый умрет. Он может прожить еще несколько дней, но это будут дни мучений. Комендант ответил, что берет на себя ответственность за его смерть, и зашагал прочь. В тот же вечер он зашел посмотреть на раненого и прикончил его выстрелом в висок. С тех пор он постоянно нападал на заключенных, которых встречал на своем пути. Он также изобрел набор пыток, совершенство которых производило впечатление даже на других эсэсовцев. Но остальной персонал лагеря не слишком любил его. Курт Франц, молодой унтер-офицер СС, мечтавший о ярком будущем, презрительно звал его «интеллектуал».　

Поэтому коллеги отнеслись равнодушно к замечанию бывшего священника. Для них этот случай был только лишним доказательством еврейской трусости.　

— Это от их смиренности перед Б-гом, — заключил комендант.　

Но теологические размышления были весьма редкими в среде рядовых эсэсовцев, и обсуждение на этом закончилось. Все Исполнители сошлись во мнении, что практический вывод из этой истории один: каких-либо инцидентов со стороны евреев им бояться не приходится.　

Поскольку проблема дисциплины была явно решена, Исполнители посвятили свои усилия материальной организации лагеря с тем, чтобы максимально увеличить выпуск «продукции».　

По мысли своих создателей, Треблинка, как и пять других лагерей уничтожения: Освенцим, Майданек, Собибор, Белжец и Хелмно — имели двойную задачу: уничтожение и утилизация. Уничтожение евреев и утилизация их одежды, денег, имущества, различных предметов, которые им удавалось привезти с собой. Для Исполнителей утилизация была не менее важной, чем уничтожение, и Гиммлер лично настаивал на том, чтобы и этому вопросу уделялось большое внимание. Наблюдая, в ходе своего посещения Генерал-губернаторства Польши, как «сотни тысяч и даже миллионы часовых камней выбрасывают, вместо того, чтобы передать их немецким часовщикам», и пораженный этой бессмысленной расточительностью, он писал своим коллегам Крюгеру и Полю: «Я понимаю, что в каждом отдельном случае мы не можем быть мелочными… Но я прошу обергруппенфюрера Поля разработать и установить правила, касающиеся каждой детали этих операций, потому что тщательность, с которой мы будем работать сегодня, сбережет нас от многих неприятностей в будущем».　

Утилизация, как вспомогательная сторона уничтожения (это можно сравнить с выпуском побочного, но ценного продукта в промышленности) требовала не только исключительной организации производственного процесса, но и более специализированной и многочисленной рабочей силы. Поэтому в Треблинке, где до сих пор в этом вопросе царил сплошной хаос, родились предпосылки для организации социальной структуры среди заключенных.　

В тот день в конце августа, когда Треблинка праздновала первый месяц своего существования, ее общество было разделено на три абсолютно замкнутых, обособленных класса: во-первых, хозяева — Исполнители; затем помощники хозяев — украинская охрана и, наконец, рабы — евреи. Этот последний класс был образован из совершенно неотличимых друг от друга низших существ, которые находились вне признаков социальной жизни, времени и даже пространства. Эти существа находились в промежуточном состоянии между жизнью и смертью. Для этих новых видов социальной и физиологической изоляции понятие о времени — прошлое, настоящее, будущее, часы, дни, недели, годы — свелось к простому отличию между днем и ночью. Даже боль исчезла.　

Молитвы еще продолжались. Вероятно, нигде и никогда за всю историю человечества люди не были так наглухо отрезаны от внешнего мира, порабощены душой и телом. Им велели бежать — и они бежали, танцевать — и они танцевали, говорить — и они говорили, петь — и они пели. Если бы им сказали — убивать, они сделали бы и это. Исполнители сформировали новый тип неполноценных существ, идеальных рабов, абсолютно послушных и покорных.　

Но была и другая сторона медали: успех был слишком полным. После месяца этого обращения евреи достигли такой степени нечувствительности и автоматизма, что не реагировали больше на удары и угрозы. Они были неспособны выполнять относительно сложные действия. Если им приказывали маршировать, они маршировали, но как только приказание чуть- чуть усложнялось, их сознание отказывалось его воспринимать. Было невозможно, например, приказать им сходить куда-то, что- то там взять и принести в другое место. Для того, чтобы такое простое поручение было выполнено, нужно было отдать три отдельных приказа: «Иди туда!», потом «Возьми это!» и потом «Отнеси туда!» И даже тогда необходимо было указать на предмет, а не просто назвать его, потому что узники оказывались совершенно неспособными к простейшим рассуждениям.　

Что касается ударов, они, кажется, уже не чувствовали их. Так, например, один заключенный позволил разрубить себя на куски лопатой, не издав ни звука, не делая никаких движений. Его поймал комендант лагеря во время одного из своих посещений выходных бункеров газовых камер. Заключенный с широко раскрытыми глазами ползал по куче тел с плоскогубцами в руке. До сих пор его работой было таскать одежду, а в то утро его назначили быть «дантистом», т. е. он должен был выдергивать золотые зубы у трупов. Это был спокойный вежливый человек, хороший еврей, хороший отец и хороший муж. Его привезли в Треблинку со всей семьей, и он никак не мог понять, какая сила заставила его сказать, что он плотник. После того как он провел всю первую ночь, читая Кадиш, он впал в состояние каталепсии, которое, по-видимому, спасало его от ужаса ситуации. С тех пор он держался только загадочной и древней силой жизни, которая помогла его предкам пережить все империи, все испытания, всех своих врагов и всех своих друзей, всех тех, кто говорил ему: «Живи, брат мой. Ты такой же человек, как все люди». Никто не знал его имени. Устная летопись лагеря Треблинка сохранила только воспоминание, что он был человеком невысокого роста, с круглым, как бы расплывшимся в улыбке лицом, с бессмысленным взглядом. Его привели в этот отдаленный угол, куда трупы складывались в кучи, перед тем как их оттаскивали во рвы. Ему дали в руки плоскогубцы и велели открывать всем рты и вытаскивать оттуда золотые зубы, но он не понял, это было слишком сложно для него. С плоскогубцами в руке он ползал по трупам, читая Кадиш по всем мертвым братьям. Проходя мимо, эсэсовцы и украинцы много раз били его, но это останавливало его только на мгновение.　

Его вид привел коменданта лагеря в сильное возбуждение. Он спросил заключенного, почему тот не работает, но заключенный не ответил. Комендант приказал ему работать, но узник не реагировал. Тогда он ударил его рукояткой кнута, но тот даже не моргнул. От огромного количества трупов вокруг, бешенство коменданта удесятерилось и перешло все границы. Он приказал охраннику принести лопату и вытащить еврея на середину двора. Вначале заключенный стоял как вкопанный, но первый же удар свалил его на землю. Комендант приказал узнику подняться, и тот встал. Его рука была разрезана, и кровь из нее тяжело и мягко стекала по кончикам пальцев. Следующий удар пришелся ему по голове. Единственным звуком было кряканье эсэсовского охранника и треск расколовшегося черепа. Другие евреи проходили мимо, перетаскивая трупы. Ни одного любопытного взгляда, ни одного жеста волнения. Когда узник больше не встал, комендант взвизгнул, выхватил из рук эсэсовца лопату и сам стал колотить ею тело. Когда он пришел в себя, от «дантиста» уже ничего не осталось.　

Этот инцидент доказывал, что поведение евреев диктовалось не сознанием или ухищрениями. Наоборот, было очевидно, что этот человеческий материал был непригоден для той работы, которой от него ожидали. Это объяснение привело Исполнителей к необходимости специализации, к организации первых зачатков социальной жизни в Треблинке.　

Эта организация происходила на двух уровнях: образование социальных классов, соответствующих различным задачам, и образование иерархии внутри этих классов. Задачи, предназначенные для заключенных, можно было грубо разделить на три категории: подготовка живых к ликвидации, обработка трупов и их имущества, поддержание порядка в лагере.　

Те, кто имел дело с трупами, кто выносил их из газовых камер, выдергивал из них зубы и тащил затем во рвы, выполняли работу совершенно необычную. Управление ими требовало особой бдительности. В самом деле, Исполнители не знали, чего можно ожидать от людей, занимающихся такими делами. Они решили изолировать их внутри лагеря в особый лагерь, в своего рода темницу, святую святых. Они дали им название «Тотен-юден» — «Евреи смерти».　

Этот второй лагерь, значительно меньший по размерам, расположили в северном углу главного лагеря. Ограниченный с юга зданием, где находились газовые камеры, он был окружен песчаной насыпью высотой в два с половиной метра, по которой протянули колючую проволоку. В этот лагерь вели два входа. Один — с западной стороны, был предназначен для эсэсовского персонала и украинцев, другой — с южной стороны, приспособили для евреев, идущих в газовые камеры. Исполнители называли его «Дорогой на небеса». Внутри этого Лагеря Номер Два были построены бараки, в которых узников запирали на ночь. Рядом с этими бараками колючей проволокой огородили еще один небольшой участок, где евреи обедали и проводили время от окончания рабочего дня до наступления ночи. Было ясно, что никто никогда не сможет уйти из этого тройного ограждения, и евреи называли этот вход «Дорогой без возврата».

Основная часть заключенных оставалась в Лагере Номер Один, в бараке между платформой, куда прибывали эшелоны, и газовыми камерами. Восточнее этого барака была площадь для перекличек, «аппельплац», где прибывшие раздевались. Дальше на восток шло огромное открытое пространство, где складывали вещи и одежду. Оно называлось «Площадь старья» или «Сортировочная площадь» или еще чаще «Площадь». Заключенные, работавшие там, получили имя «Плац-юден» — «Евреи с площади». Они были разделены на определенное число рабочих команд, соответствующее различным занятиям, для которых предназначили их Исполнители.　

Рабочей команде на железнодорожной станции или «Голубой команде» было поручено встречать эшелоны, выводить евреев из вагонов, собирать их багаж и очищать вагоны. Задачей другой — «Красной команды» — было помогать евреям из эшелонов быстро раздеваться и тащить их одежду на сортировочную площадь. Работа этих двух команд, совершенно очевидно, была отвратительной, поскольку их члены принимали непосредственное участие в окончательном процессе уничтожения. Этот метод, который состоял в том, чтобы сделать жертвы соучастниками своих собственных палачей, был своего рода догмой для Исполнителей. Благодаря этому принципу они заставили вильнюсское гетто уничтожить самое себя, и надо признать, что результаты были более, чем удовлетворительными.　

В своем желании довести специализацию до максимума Исполнители учредили сортировочные команды по каждому роду предметов: команда по верхней одежде, команда по нижнему белью, команда по посуде, команда по письменным принадлежностям, команда по инструментам, команда по меховым вещам и т. д. Многообразие предметов, взятых с собой этими людьми, которых привозили для уничтожения, было удивительным: это было доказательством неспособности еврейских масс осознать реальность уничтожения. Это многообразие стало еще большим после того, как «очистив» от евреев Польшу, Исполнители стали охотиться за ними в Чехословакии, Болгарии, Германии и Греции. В это время сортировочная площадь стала своего рода «Блошиным рынком», каким-то немыслимым складом, где одежда и музыкальные инструменты лежали рядом с протезами ног и зубоврачебными креслами.　

Евреи, ответственные за сортировку золота, денег, различных ценных бумаг, документов, драгоценностей и т. п., имели особый статус. Их называли «Голд-юден» — «Евреи золота». Их центром был сарай, куда все приносили оптом, но кроме того, у них был целый ряд установленных ими передвижных точек, где они собирали сырой, необработанный материал. Старший этой команды находился на площади, где раздевались люди из эшелонов. Эта служба имела два отделения: одно　в сарае, где раздевались женщины, и другое в середине «дороги к небесам». На площади и в сарае голд-юден только ходили среди прибывших с чемоданами и просили их вручить им сбережения, драгоценности и т. д. На «дороге к небесам» производилась окончательная проверка. Установленный здесь пост состоял из кабины, в которую заводили мужчин и женщин для тщательного обыска. Кроме главной конторы, на сортировочной площади находилась еще и вспомогательная, работники которой должны были ходить по сортировочным командам и забирать от них золото, серебро, ценные бумаги и драгоценности, которые те находили в багаже. Только рты прибывающих евреев оставались вне сферы деятельности голд-юден. Исполнители решили что легче вырывать золотые зубы из мертвых людей, чем из живых. Такое допущение вызывало необходимость контрольной операции на выходе из газовых камер. Поэтому было более разумно иметь «дантистов», обязанных собирать любые драгоценности, которые евреи прятали в своих ртах. Это золото и другие драгоценности, которые собирала команда Лагеря Номер Два, затем отсылались обратно к голд-юден после предварительной работы по сортировке и очистке золотых зубов.　

Кроме того, были учреждены и некоторые другие команды: «маскировочная команда», чьей задачей было укрывать колючую проволоку собиравшимися в лесу ветками, чтобы скрыть существование лагеря от самолетов; строительная команда, которая была еще в зачаточном состоянии, но которой предстояло яркое будущее; гаражная команда и, наконец, команда дровосеков, ответственная за снабжение строительной команды лесоматериалами.　

Многие из этих команд существовали только формально с числом работающих от нуля до пятидесяти человек в зависимости от необходимости, но основания будущей организации были заложены.　

И, наконец, на вершине социальной лестницы был создан класс аристократов: хоф-юден — «придворные евреи». Это были первые евреи, привезенные в Треблинку еще до начала ее функционирования. В их обязанности входило поддержание порядка в лагере и личное обслуживание Исполнителей. Их поселили в хижинах, расположенных в нескольких сотнях метров к западу от комплекса, образованного сортировочной площадью, аппельплацем, «дорогой к небесам» и зданием, где помещались газовые камеры, которые стали называть «фабрикой». На этом месте рос лес, и перед тем, как строить хижины, нужно было расчистить землю. Поскольку рельеф местности слегка опускался в направлении хижин, то это место стало называться «Низ», а весь комплекс «Верх». Для того, чтобы подчеркнуть ужас ситуации евреев в Лагере Номер Два и их изоляцию от всех, этот лагерь стали называть «Тот Лагерь». Так, параллельно социальной　структуре родилась географическая структура лагеря: «Низ», «Верх», «Тот лагерь», «Придворные евреи», «Евреи с площади», «Евреи Смерти» — аристократы, массы, неприкасаемые.　

Но Исполнители были неутомимыми организаторами. Их главной мечтой было, чтобы лагерь управлялся сам собой. В Вильнюсе, как потом и в других гетто, они контролировали положение евреев до такой степени, что чего бы Исполнители ни захотели, они всегда могли добиться. Необходимо было создать аналогичное положение в Треблинке. Это стремление к рационализации в сочетании с заботой о деталях ясно показывает силу организационной машины Исполнителей, которые в своем постоянном и ненасытном поиске улучшений использовали даже человеческие недостатки. Поднятая на такой уровень, эта техника стала искусством, которое создавало свою собственную эстетику, собственную мораль и даже собственную метафизику.　

Курт Франц, великий организатор этих реформ, так определил стоящие перед ними цели: «Мы должны достичь такого положения, когда нам не нужно будет ничего делать, даже не нужно будет нажимать кнопку, когда мы встаем утром. Мы создадим совершенную систему, а потом будем наблюдать за ее работой. Наша роль, как хозяев, должна будет заключаться в том, чтобы ничего не делать, а просто быть». Это, конечно, чисто риторическое замечание, но оно показывает, с каким рвением Исполнители хотели изменить мир.　

Для того, чтобы лагерь управлялся сам по себе, необходимо было, как в Вильнюсе, организовать лагерную администрацию из заключенных. Евреи сами должны были стать ответственными за выпуск продукции и за дисциплину. Самым легким решением было бы присвоить ранг капо нескольким детинам — внушительным, но ограниченным. Однако для того, чтобы евреи слушались, они должны были уважать начальника. Кроме того, повышение выпуска продукции требовало от заключенных определенного усердия, к которому мог принудить только начальник, пользующийся авторитетом. И потом, такие капо своей грубостью и своеволием могли оказывать давление на заключенных и, кто знает, даже довести до достойных сожаления крайностей. Конечно, решение о назначении уважаемых начальников имело и свои опасности. Их ранг лидеров, более или менее защищал их от физического насилия, освобождал от постоянного давления страха и мог когда-нибудь сделать их способными взять на себя руководство каким-либо движением. Исполнители сознавали этот риск, но опыт в гетто научил их, что человек, сознательно скомпрометировавший себя, не восстает против своих хозяев, неважно, какая идея привела его к сотрудничеству — он уже связан с ними слишком большим числом совместных преступлений. Черняков, президент Варшавского юденрата, покончил с собой в июле того же года,　когда узнал правду о депортации. Генс в Вильнюсе отказался бежать, когда узнал, что приговорен к смерти. Было очень много доказательств абсолютного повиновения, которого можно ожидать от порядочного человека, если он стал коллаборационистом.　

Конец Генса был даже более характерным, чем Чернякова. После смерти Виттенберга Исполнители, которые больше не нуждались в Генсе и решили разорвать сотрудничество с ним, велели ему явиться. Но, как выяснилось позднее, произошла утечка информации, и Генс раскрыл их планы. Его помощник дорого заплатил за эти сведения, но когда он пришел к Генсу и сказал, что нужно бежать, Генс ответил своим напыщенным тоном, который на этот раз не казался смешным: «Мой дорогой Десслер, нужно быть логичным. Вся моя политика могла бы быть оправдана, только если бы я оказался прав. Но сегодня я понял, что ошибался. Моя жизнь не имеет больше смысла». Потом он снял свою прекрасную смешную форму и свою знаменитую шапку Лжемессии и пошел на последнюю встречу с Исполнителями.　

Схема предусматривала для Треблинки еврейского коменданта, двух старших капо (по одному на лагерь) и по одному капо, которому бы помогали два старших, для каждой команды.　

Отбор их Курт Франц взял на себя. И тут же столкнулся с большими трудностями, потому что если добровольцы легко находились среди подонков, то они были весьма редкими среди уважаемых евреев.　

Курт Франц проявил твердую настойчивость в выборе коменданта, который, по его мнению, должен был быть первоклассным во всех отношениях. После нескольких неудачных попыток ему показалось, что он нашел настоящую жемчужину. Это был ассимилированный еврей, который заявлял, что он даже крещеный. Он был отставным офицером и держался как польский аристократ. Недавно прибыв в Треблинку, он, казалось, даже не понимал, что происходит вокруг. Хотя его гордость сразу же не понравилась Курту Францу, он решил не показывать своих чувств, поскольку потенциальные коменданты были весьма редкими. Он даже заставил себя разговаривать с этим евреем как с человеком.　

— Немецкий комендант лагеря решил назначить еврейского партнера. Вы, кажется, вполне подходите по всем условиям, и я предлагаю вам эту должность.　

Эта почти дружеская манера разговора настолько удивила еврея, что он подумал, не привиделось ли ему все окружающее до сих пор только во сне. Он взглянул так, как если бы хотел сказать: «Это слишком большая честь». Потом как солдат солдата спросил, какими будут его обязанности.　

Голосом, преувеличенная мягкость которого должна была насторожить еврейского офицера, Франц объяснил.　

— Я не чувствую себя полностью евреем, — холодно ответил офицер, — но я никогда не соглашусь выполнять такую работу. Я попросил бы вас разрешить мне воспользоваться вашим пистолетом.　

Курт Франц посмотрел на него и расхохотался. Потом он быстро встал, схватил офицера и вышвырнул его на двор. Вечером он собрал весь лагерь и вызвал еврейского офицера.　

— Вы, наверное, думаете, что я недостаточно силен, чтобы убить вас своими руками, сударь, — сказал он ему, издевательски подчеркивая слово «сударь». — Ну что ж, вы правы, — произнес он после небольшой паузы. — Пусть это сделают за меня несколько добрых украинцев.　

С офицера сорвали одежду, и он был забит до смерти прикладами винтовок. Когда от него осталась только красная бесформенная куча мяса, Курт Франц повернулся к узникам:　

— Если к утру у меня не будет имени еврейского коменданта, — сказал он им, — вы все будете убиты.　

Инженер Галевский всю ночь провел в размышлениях. Мысль о том, чтобы стать лидером коллаборационистов, была отвратительной для него. Он был уже достаточно стар, и вся его семья была отправлена в газовую камеру почти у него на глазах. Самый факт, что он пережил их, казался ему предательством. Но сейчас все узники умоляли его. Он чувствовал столько страха в их голосах, что оставить их на произвол судьбы тоже было бы предательством.　

Утром, когда двери барака распахнулись и раздались дикие крики «Raus!» — «Выходи!», он сказал себе, что возможно он сумеет когда-нибудь что-нибудь сделать. Потом подумал снова и решил, что это плохое оправдание. Все столпились вокруг него.　

— В конце концов, — пробормотал он, — какое это имеет значение в том положении, в котором мы все находимся.　

Когда Курт Франц спросил, решился ли кто-нибудь, Галевский вышел вперед. Франц тщательно осмотрел его. Высокий, достойного вида, без гордости, явно выбранный остальными, ну что ж, это возможно.　

Он приказал ему подойти. Галевский сделал несколько шагов. Франц посмотрел на него, а потом изо всей силы дважды ударил. Галевский пошатнулся, его плечи упали, он опустил глаза.　

— Это будет в последний раз, если все пойдет хорошо, — сказал ему Франц.　

Затем, повернувшись к заключенным, он крикнул:　

— Смотрите на своего лидера. Лидер недочеловеков. Для меня он только еврей, для вас он лидер.　

После этого Франц повернулся к Максу Биласу и отдал честь:　

— Задача выполнена.　

Создание Треблинки заняло у Исполнителей два месяца. Теперь они думали, что смогут отдохнуть.