Хотя в «экспериментальном» гетто Вильнюса немцы добились успеха в «предварительной обработке» евреев, Панеряй все же не совсем удовлетворял Исполнителей. Слабость системы в этих масштабах стала очевидной, и этот способ был признан подходящим только для таких местных лагерей, как Бабий Яр для «обработки» евреев Киева или Яновский лагерь для евреев Львова.　

Неудобства системы, как технические, так и психологические, проистекали из метода уничтожения — расстрела. Он давал слишком малую производительность и, кроме того, создавал какие-то отношения между палачами и жертвами, что было предосудительно с точки зрения морали.　

Метод расстрела вызывал споры даже среди самих Исполнителей, которые делились на две школы: «классическую» и «современную». Первые считали, что стрельба должна производиться залпами с двенадцати шагов по команде, подаваемой командиром взвода. Вторые считали, что классические примеры не подходят для теперешней ситуации и предпочитали просто пулю в затылок. Последний метод, наконец, победил, благодаря своей большей эффективности. Но сразу же возникли психологические проблемы.　

При стрельбе взводом никогда не знаешь, кто кого убивал. При новой же системе акт расстрела, наоборот, становился личным делом. У каждого палача была «своя» жертва. Персонализация акта сопровождалась физической близостью, поскольку палач должен был стоять не далее как в полуметре от своей жертвы. Конечно, он стрелял, не глядя в лицо, но оказалось, что затылки, как и лица, у людей индивидуальны. Это скопление затылков — умоляющих, гордых, испуганных, широких, хрупких, волосатых или загорелых — быстро становилось непереносимым для палача, который не мог не ощущать определенного чувства вины. Как слепые лица, эти затылки преследовали его во сне. Парадоксально, что трудности возникали не из-за жертв, а из- за палачей. Поэтому Исполнители отнеслись к этим трудностям серьезно.　

Так возникла проблема, без сомнения, появившаяся впервые в истории: как ликвидировать людей миллионами. Сегодня решение кажется очевидным, и никто не задаст себе такого вопроса. В 1941 году было по-другому. Немногие исторические прецеденты были бесполезными, будь то уничтожение индейцев испанцами в Южной Америке и американцами в Соединенных Штатах или турецкая резня армян в начале этого столетия. В этих трех случаях не было попытки применить новую технику. Не было никакого движения вперед по сравнению с проверенными веками повешением и расстрелом, что, как мы видели, не удовлетворяло Исполнителей. Нужно было изобрести убивающую машину. С методичностью, которая нам хорошо известна, Исполнители определили ее особенности. Она должна была быть незаметной, чтобы не вызывать беспокойства у жертвы или любопытства у свидетелей, и достаточно эффективной, чтобы соответствовать великим планам организаторов Окончательного Решения. Она должна снижать ручной труд до минимума и обеспечивать жертвам спокойную смерть.　

Прошло много месяцев, пока прозвучало легендарное «Эврика!» Произнес его некто Беккер. Он изобрел фургон, в котором выхлопная труба вводилась внутрь герметически закрывающегося кузова. Жертву убивала окись углерода. Перед тем как послать свой проект по официальным каналам, Беккер провел ряд экспериментов и вывел определенную зависимость между мощностью мотора и объемом запечатанной камеры, в которой помещались жертвы. Они должны были умирать, спокойно засыпая в течение 10–15 минут, если мотор работал на средних оборотах. Кроме того, он предложил выкапывать огромные рвы на расстоянии 15–20 километров от мест концентрации евреев, для того чтобы фургоны, едущие со скоростью 40–45 км/ч, могли доехать туда, имея запас времени в 5-10 минут. Наконец, он предложил такую деталь, как фальш-окна, нарисованные на внутренней стороне кузова, чтобы поддержать доверчивость жертв на самом пороге смерти. Беккер утверждал, что благодаря его системе евреи будут умирать, даже не подозревая об этом.　

Исполнителей сразу же привлекла простота и рациональность проекта. Они начали быстро претворять его в жизнь. Первые газовые фургоны появились в эксплуатации в начале весны 1942 года. Их короткая карьера была серией разочарований для бедного Беккера.　

Менее чем через месяц после того, как фургоны стали заменять расстрелы, в Берлин стали поступать сообщения с жалобами. Во всех сообщениях с горечью подчеркивалось, что газовые фургоны плохо убивают свои жертвы. Когда двери фургона открывались, жертвы представляли собой такое ужасное зрелище, что эсэсовцы должны были напиваться вдрызг, чтобы его выдержать. Беккер, которому передали эти жалобы, почувствовал, что его творческая гордость уязвлена, и решил сам посетить места событий. То, что он увидел, убедило его в том, что убить людей значительно труднее, чем можно было предположить. И снова, не сопротивление жертв вызывало трудности, а нежелание людей быть палачами. Водители газовых фургонов, осведомленные, чем чревата эта поездка для их пассажиров, проезжали требуемую дистанцию, до отказа выжимая педаль газа, чтобы как можно скорее избавить себя от этого грешного груза. А жертвы, вместо того, чтобы спокойно засыпать, умирали в страшной агонии и после своей смерти представляли неприятное для глаз зрелище, на которое жаловались палачи.　

После напрасных попыток уговорить водителей, что и в их интересах и в интересах жертв ехать медленно, Беккер решил модернизировать свое изобретение путем введения в задней части фургона наклонной платформы, но его уволили.　

История с водителями произвела очень плохое впечатление в высших сферах, где чувствовали, что не было смысла вкладывать так много денег в этот метод, который был не в состоянии решить психологические проблемы, поднятые техникой уничтожения. Звезда Беккера закатилась. После приказа о ликвидации Варшавского гетто о нем забыли совсем.　

В гетто Варшавы было сконцентрировано свыше четырехсот тысяч евреев. Их уничтожение требовало создания техники соответствующих масштабов. Фургоны Беккера на пятнадцать или двадцать мест, в зависимости от типа грузовика, были не в состоянии справиться с такой задачей. Исполнители снова начали поиски. Но теперь они начинали не с нуля. В их распоряжении было два варианта: местный лагерь типа Панеряя и грузовики Беккера. Они сравнили их. Исполнители　Панеряя решили проблему, как утилизации трупов, поручив эту работу командам самих евреев, специально отобранных для этой цели. Но этот способ был возможен только в сочетании с определенной техникой уничтожения. Беккер же, с другой стороны, решил проблему затылков. Решение пришло в два этапа. «Исследователь», чье имя, к сожалению, утрачено историей, предложил совместить оба метода и установить грузовик Беккера в лагере типа Панеряя. Такое решение, покончив с теоретической проблемой, решало также и вопрос «выпуска продукции». Ограниченный размер газовой камеры был следствием того, что камера была передвижной, но поскольку теперь не камера приходила к евреям, а евреи шли к камере, то ничто не мешало увеличить ее, и незачем было оставлять ее на колесах. Короче, необходимо было спроектировать герметичное здание, в котором газ подавался бы мотором. Так родилась первая газовая камера. Долгий путь к ультрасовременным камерам Освенцима с использованием газа Циклон Б был открыт. Оставалось лишь разработать детали.　

С созданием газовой камеры дилетантство, предположения и ошибки, неизбежные в каждом новом деле, закончились. Окончательное Решение вступило в эру современной технологии. Машина пришла на помощь Исполнителям. Технология брала верх там, где отступали добро и разум. Была создана почти совершенная система. Должен был родиться новый мир.　

Перед войной на линии Варшава — Белосток, недалеко от железнодорожного узла, находилась маленькая, забытая станция со странным и красивым названием Треблинка. Она неожиданно возникала на сырой песчаной равнине, окруженной сосновыми лесами и болотами. Станция располагалась недалеко от советско- германской границы, установленной договором 28 сентября 1939 года, и использовалась для подготовки вторжения в СССР в июне　

1941 года. Ее стратегическое положение послужило причиной визита высших чинов германского военного командования. Случилось так, что их сопровождало несколько Исполнителей, и этот загадочный и уединенный уголок привлек их внимание. Так в августе 1941 года недалеко от гранитного карьера, созданного для отдельной ветки железной дороги Седльце — Малкиня, было решено устроить смешанный лагерь для евреев и поляков. Весной　

1942 года, когда подошла необходимость создать большой лагерь для уничтожения евреев Варшавы, Исполнители вспомнили об этой маленькой станции, затерянной в болотах.　

После беглого осмотра территории и всего, что на ней имелось, они остановились на участке размером примерно в восемь акров, ограниченном с юга веткой, ведущей к гранитному карьеру, и отделенном от железной дороги Седльце — Малкиня и шоссе Косов-Малкиня на севере грядой холмов, поросших сосняком и укрывавшей место от чересчур любопытных глаз.　

Поскольку день «Д», день депортации евреев из Варшавы, был назначен на день годовщины разрушения храма — девятое число месяца Ава, которое соответствовало в этом году 22 июля, работы начались немедленно.　

Тяжелые работы предназначались для заключенных рабочего лагеря. Они построили вторую железнодорожную ветку, идущую от первой, которая вела к карьеру, ряд бараков и основное здание, содержащее три газовых камеры. Кроме того, они выкопали несколько больших рвов. Вокруг всей территории узники протянули заграждение из колючей проволоки. После этого они были уничтожены и заменены евреями, которых Исполнители специально отобрали из близлежащих местечек Венгров, Сточек и Вингровски. Эти евреи, которые с самого начала должны были обеспечивать нормальную работу лагеря, уносить тела и следить за работой оборудования, образовали первое ядро нового класса, которому было суждено не умирать, а страдать, наблюдая уничтожение своего народа. Свидетелей и соучастников этого уничтожения связывало только одно: жить любой ценой. Морально сломленные тем, что в силу создавшихся условий им приходилось делать, они готовы были делать все, что угодно, только бы жить. Но эта воля к жизни была чем- то большим, нежели инстинктом самосохранения, и поскольку Исполнители не понимали этого, они совершили свою первую ошибку.　

Для еврея выжить — это больше, чем желание, это долг. Раввин Исаак Ниссенбаум из Варшавы, один из ярких представителей польского иудаизма, четко сформулировал этот долг. Во время своей кампании деморализации духа Исполнители создали в Варшавском гетто ряд военных заводов. Для того, чтобы избежать облав, евреи должны были иметь рабочие удостоверения. Чтобы получить их, они должны были работать на этих заводах и тем самым помогать своим врагам воевать. Как же следовало поступить? Помогать врагу, пытаясь выжить, или согласиться умереть, чтобы не унижать себя этой помощью? Они задали этот вопрос раввину Исааку Ниссенбауму. «Жить — это заповедь Б-га», — ответил он. — Когда они посягали на наши души, мы обращали свои молитвы к Его Священному Имени, но теперь, когда им нужны наши тела, пришло время считать священной жизнь».　

Был ли элемент трусости в поведении еврейских масс, которые предпочитали страдать от любых унижений, но не восставать? В условиях, созданных яростным антисемитизмом местного населения и стараниями Исполнителей, у масс было мало стимулов для сопротивления. Восстание во имя чести еврейского народа, к которому призывали молодые сионисты, не находило в них глубокого отклика. Народ Книги, они ставили собственное достоинство превыше всего. Но восстание могло возникнуть от отчаяния, от сознания, что терять больше нечего, что жизнь потеряла всякий смысл. В этом случае это было бы восстание не ради чего-то, не ради какого-то идеала, и восстание против безысходности. Но еврей, настоящий еврей, воспитанный только на еврейской культуре, может быть восприимчивым к мучениям, но невосприимчивым к отчаянию. Лидия погибла, после того кик убила офицера СС, Исаак Виттенберг умер, преданный теми, за кого он решил умереть.　

Дану Ариэлю удалось уйти из гетто перед его ликвидацией вместе с остатками организации. В лесах Литвы он собрал силы и организовал отчаянную борьбу, чтобы доказать немцам, партизанам, полякам, евреям, истории и самому себе, что евреи — не трусы. Но настоящий враг, с которым он сражался, был в нем самом, и он приложил столько же старания, чтобы погибнуть, сколько другие — чтобы выжить.　

Те, кто хотел жить, понимали, что унижение было только одним из методов Исполнителей, и что они должны были бороться не против унижения, а против смерти. Этот выбор был опасным. Он вел к тому самоотрицанию, которое делало евреев соучастниками немцев в деле их собственного уничтожения. Последствия этого выбора угрожали настолько скомпрометировать имя «еврей», что мог настать день, когда никто не захочет носить его. Тогда победа Исполнителей была бы полной.　

Первый эшелон вышел из Варшавы вечером 22 июля и прибыл в Треблинку утром 24-го. Был чудесный летний день, когда первый состав из двадцати вагонов отошел от ветки, обслуживающей карьер, и медленно вкатился в Треблинку. Как только все вышли из вагонов, женщин и детей отделили от мужчин. Не представляющий никакой ценности материал, после того как они разделись, был уведен в «душ». Все произошло очень быстро и без инцидентов.　

С мужчинами это заняло больше времени, так как унтерштурмфюрер СС Макс Билас хотел отобрать двести человек для обслуживания установок. Он мог выбрать двести человек наугад, но это было бы нерационально. Билас хотел иметь двести рабов определенного вида: руководимых могучим желанием жить, годных для тяжелого физического груда и обладающих профессиональными навыками.　

Так он определял основные черты последних евреев, евреев Смерти. Для того, чтобы произвести этот отбор, он изобрел четыре испытательных теста. Последнее развлечение должно было быть разыграно в четыре действия.　

Первое испытание было простым, это был тест ни минимальную образованность. «Квалифицированные рабочие — один шаг вперед!» Большинство сообразило, что квалифицированные рабочие, будучи полезными, имеют шансы на лучшее обхождение, чем остальные. Поскольку никаких　дипломов и удостоверений не требовалось, то на месте остались стоять только те, кто был уже слишком сломлен периодом гетто, чтобы иметь хоть какие-то желания. Их увели к газовым камерам, где их жены уже заканчивали «принимать душ».　

Второй тест, предназначенный сбить с толку кандидатов и уничтожить саботажников, был более сложным: «Все, кто может говорить по-немецки, — еще шаг вперед!» Конечно, все могли заявить, что говорят по-немецки, поскольку они знали идиш. Те, кто были поумнее, поняли эту ловушку и остались.　

Другие, предполагая легкую работу переводчиков, сделали шаг вперед и проиграли — их тут же увели.　

Четыреста кандидатов подошли к третьему испытанию. Это был тест на психологическую и физическую сопротивляемость. Построенные в шесть рядов, они были окружены украинцами, вооруженными кнутами и винтовками. Макс Билас, встав перед ними, объяснил идею предстоящего испытания.　

— Евреи, — сказал он им. — Сейчас вас будут бить кнутами и винтовочными прикладами. Тех, кто упадет, застрелят, остальных помилуют. Если кто-то из вас предпочитает отказаться, у него есть право сделать это сейчас. Я не одобряю излишнего насилия и разрешаю им выйти из строя. Когда я сосчитаю до десяти, мы начнем.　

Наступило глубокое молчание. Каждого искушало желание выйти из строя, присоединиться к своей семье и покончить со всем, но загадочная сила заставляла их не двигаться, ждать, играть в игру на выживание до самого конца. Макс Билас, строгий и безукоризненный в своей черной форме, смотрел на них. Его слегка располневшее лицо придавало ему одновременно и элегантный, и порочный вид. Издали его выцветшие голубые глаза были похожи на глаза слепого.　

Стоя в первом ряду, Меир Берлинер, не сводил с него глаз. За два года, прошедших с тех пор, как он вернулся в Варшаву, чтобы разыскать своих родителей, он все еще не привык к тому, что происходило с ним. Родившись в Варшаве, он уехал из польской столицы, когда ему было тринадцать лет, после того как тайком прочел письмо своего дяди к отцу. В письме дядя приглашал брата с семьей приехать к нему в Аргентину. Так как его отец никогда не упоминал об этом письме, Меир понял, что его родители уезжать не хотели, и однажды утром, он убежал, даже не попрощавшись. Адрес дяди, написанный на клочке бумаги, был его единственным достоянием. Путь до Буэнос-Айреса занял у него два года, но когда он попал туда, он знал английский и испанский языки. В двадцать лет он сделал свой первый миллион, а в двадцать пять имел первого сына. Его жена ожидала шестого ребенка, когда он вернулся из Аргентины, чтобы найти своих родителей. Кошмар начался, когда война застала его в Варшаве. Имея аргентинский паспорт, он мог уехать из Польши, но он не хотел уезжать без　

родителей, потому что не мог забыть, какими глазами смотрела на него мать, когда он вернулся. С такой радостью она не встретила бы даже самого Мессию. Пока она целовала его руки, отец смотрел на него, бормоча что-то неразборчивое. В ту ночь он снова спал в своей старой кровати. Но, в конце концов, началось гетто. Думая, что аргентинский паспорт защитит его от облав, он не предпринимал никаких мер предосторожности, даже когда отряды украинцев и эсэсовцев переворачивали гетто вверх дном Его арестовали на улице, и в ответ на все попытки объяснить что он иностранный подданный, Берлинер не получал ничего, кроме ударов. На Умшлагплаце — площади в Варшавском гетто, куда сгоняли евреев для посадки в депортационные поезда — у него забрали паспорт, часы, деньги. Тогда он все понял.　

Когда Меир Берлинер смотрел на Биласа, у него перед глазами промелькнули родители, жена, дети. Макс Билас выпрямился и медленно начал поднимать руку. Берлинер втянул голову в плечи, и в ушах у него зазвенело. Он услышал страшный крик, и его голова взорвалась от удара.　

Так велика была воля евреев к жизни, что третье испытание длилось пятнадцать минут, и в конце даже не пришлось стрелять в тех, кто упал. Солдаты новой войны, они умерли стоя.　

Последний тест продолжался до вечера. Уцелевшие после третьего испытания были разделены на две труппы. Одну послали переносить тела из газовых камер во рвы, а другую таскать одежду убитых на большое открытое место, где ее нужно было складывать в кучи. Все это они должны были делать бегом, не останавливаясь. Тех, кто спотыкался или тащил недостаточно большие связки одежды, били по лицу — делали отметки, как отмечают деревья перед вырубкой, и все они были уничтожены в конце дня.　

Когда последний труп был брошен в ров, наступила ночь. Уцелевшие, которых осталось не больше двухсот человек, получили по миске теплой воды, в которой плавало несколько кусочков картошки. Только некоторые смогли есть. Потом их заперли в бараках с песчаным полом. Треблинка прошла свой первый день.　

После того, как начали сыпаться удары, Меир Берлинер действовал, как автомат. Он чувствовал себя удивительно спокойно и просто. Он понимал, что все кончено, что даже если ему удастся выжить еще несколько дней, все равно ему никогда не уйти из Треблинки.　

Группа мужчин собралась в углу барака и начала читать вечернюю молитву. Их голоса монотонно гудели в тишине, наступившей после дневного шума. Берлинер задремал.　

Постепенно к ним стали примешиваться другие голоса: каждый хотел произнести Кадиш — заупокойную молитву — по членам своей семьи, которые были убиты в этот день. Снова разбудив боль, молитва приносила им некоторое утешение. Многие мужчины, которые давно уже не верили в Б-га и не молились, вновь открывали для себя слова молитвы по мертвым — Исгадал веискадаш — «Да возвеличится, да освятится…» Слова текли ровно как слезы. Б-г стал необходимостью, и они вновь открыли его для себя, вытащив из глубин памяти. Б-г жил в молитвах, и потому что они не хотели расстаться с Ним, они не могли перестать молиться. Но моменты облегчения прерывались внезапными приступами боли, и голоса поднимались, угрожая, вопрошая, обвиняя.　

Меир Берлинер, вздрогнув, проснулся. Его лицо было мокрым от пота. Через несколько секунд он вспомнил, где находится, и понял, откуда идут голоса. Внезапно его охватило ужасное бешенство.　

— Заткнитесь! — закричал он. — Прекратите эту ерунду! К кому вы обращаетесь? Кого вы славите?　

Бормотание, которое на мгновение замолкло, возобновилось.　

— Какой Б-г? Какое милосердие?! Бросайтесь на своих убийц, если вы хотите что-то сделать, но прекратите эти бесполезные молитвы. Непрекращающееся бормотание раздражало Берлинера. Ему хотелось обидеть их.　

— Это за то, что забрали ваших отцов и матерей, за то, что убили ваших детей, вы благословляете Его имя? Нет, это неправда. Б-га нет, потому что если бы Он был и разрешил весь этот ужас, Он был бы Дьяволом.　

В темноте к Берлинеру подошел человек и схватил его за руку. Это был Пинхас Альтер, хасид. Вся его семья сегодня была отправлена в газовую камеру. Но его фанатичная вера была настолько велика, что он видел в этом тяжелом испытании новый знак заботы Б-га о своем народе. Он решил жить для того, чтобы открыть таинственное значение этой катастрофы.　

— Наши мудрецы учили нас, — сказал он тусклым голосом, — любить Создателя, благословлять Его Имя и в милости, которой он одаряет нас, и в наказании, которое Он на нас насылает.　

— Отстаньте от меня! — воскликнул Берлинер, отворачиваясь от него. — Держите свой идиотизм при себе!　

Но религиозный человек сжал его руку еще сильнее. У него было вдохновенное лицо фанатика. В нем не было ни малейшего следа мягкости или вежливости. Берлинер заколебался.　

Фанатик заметил это и сказал:　

— Слишком много евреев оставили иудаизм. Это может быть предупреждением. Мы не имеем права нарушать Завет, данный нам Б-гом.　

Несколько человек собралось вокруг них, прислушиваясь. Гнев Берлинера сник, он чувствовал, что отчаяние истощило его.　

— Если Б-г наказывает еврейский народ за то, что он не соблюдает Закон, то почему Он наказывает и тех, кто соблюдает его? Почему Вы здесь, если Вы живете только в страхе Его разгневать? Если бы Он наказывал только неверующих, я бы понял это, но ведь Он не пощадил никого — ни набожных мужчин, ни детей?　

Берлинер подумал, что спор бесполезен, что здесь не время и не место обсуждать вопросы теологии, но с удивлением заметил, что вокруг них собрались люди. Хасид спорил, соблюдая все формы талмудической схоластики. Он делал частые ссылки на традиции.　

— Старые раввины, — сказал он, — верили, что когда в Израиле еврей уходит из общины, вся община в трауре. Мы все в ответе за то, что делает каждый еврей.　

Берлинер не хотел больше спорить. Ему казалось, что они говорят на разных языках. Он лег на спину и закрыл глаза. Он чувствовал себя еще более одиноким и отчаявшимся.　

Хасид еще стоял рядом. Он посмотрел на Берлинера, как бы раздумывая, и сказал:　

— Треблинка — это пропасть. Здесь нельзя жить без Б-га.　

Не открывая глаз, Берлинер проговорил:　

— А я и не хочу жить. Я хочу мстить. — Он впервые подумал об этом, но внезапно эта мысль заполнила все его существо.　

На следующий день их разбудили еще до рассвета, кнутами выгнав из барака. Тех, чьи лица были отмечены ударами, и кто накануне избежал проверки, увели прочь.　

Последние уцелевшие стояли в очереди перед маленькой полевой кухней, когда они услышали гудок паровоза. Удары, которые на некоторое время прекратились, снова посыпались. В этот день новый контингент тоже прошел селекцию. Их подвергли тем же самым испытаниям. Но если первые три теста нужно было пройти только один раз, то четвертый был постоянным. Это была эра «фонарей под глазами». Хотя и очень примитивная, но эта система давала Исполнителям определенные выгоды. Во-первых, она позволяла безошибочно узнавать и затем уничтожать плохих работников, а во-вторых, создавала в заключенных своего рода «комплекс лица», который либо приводил к их физическому уничтожению, либо полностью лишал человеческого достоинства.　

У узника Треблинки было два способа не оказаться отмеченным. Первый состоял в демонстрации его усердия. Он должен был работать, не позволяя себе ни единой секунды передышки. Но поскольку он никогда не мог знать, будет ли связка одежды, которую он выбрал, считаться достаточно большой, или тело, которое он тащит, достаточно заметным («умные» первыми выбирали женщин и детей, что приводило к тому, что всех их отмечали), заключенный был склонен работать выше своих сил. Но условия жизни — постоянные избиения, недостаток сна, плохая пища, к которой он зачастую не в состоянии был даже　притронуться — и постоянное стремление превзойти самого себя приговаривали заключенного к смерти от истощения тем быстрее, чем больше он старался показать свое усердие.　

Узники быстро поняли эту опасность и усовершенствовали технику выживания. Поскольку они знали, что удар в лицо приговаривает к смерти, они стали пытаться прятать свои лица. Эта «стратегия устриц» приводила их к комплексу лица, т. е. именно к тому, чего хотели Исполнители. Эти заключенные, уже не имевшие ни имен, не даже номеров, потеряли свои лица. Они стали обезличенной и презренной нечистью. Так родились рабы совершенно нового типа. Они образовали рабочую силу из двухсот единиц, которая почти полностью обновлялась каждую неделю.