Сопротивление создало новые проблемы для Исполнителей. Они не очень беспокоились, потому что могли сравнять с землей все гетто Вильнюса, не рискуя ни одним своим человеком. Они могли просто расстрелять его артиллерией. Конечно, было бы смешно использовать осадные орудия против евреев, но одними насмешками тоже не убьешь. Исполнители были просто удивлены. Эта проблема заставила их пересмотреть всю их стратегию, которая была основана на «доброй воле» жертв, доброй воле, которая устраивала всех: убийц, чья работа облегчалась, и жертв, чья смерть упрощалась. Действительно, рассуждения Исполнителей были не лишены логики: поскольку так или иначе евреи должны были умереть, это должно было происходить быстро, без протестов, без бесполезных восстаний — короче, без беспорядков. Исполнители, которые во многих областях допускали слабости, в этом вопросе были непримиримы. «Порядок и эффективность» — вот был их девиз. Взамен их жертвам гарантировалась быстрая смерть и минимум страданий. Эта гарантия основывалась на таком же логическом доводе: «Зачем нужно заставлять евреев страдать, когда животных же не заставляют?» За небольшим исключением, вытекающим из человеческой слабости, Исполнители не были садистами, они были всего лишь «Исполнителями».　

И поскольку все их помыслы были направлены на эффективность, они вынуждены были внимательно отнестись к проблемам, поднятым непредвиденным движением Сопротивления. Было одно обстоятельство, которое устраивало их в методе, применявшемся раньше — легкость, с которой они уже уничтожили две трети гетто. Этим методом были достигнуты неплохие результаты. Поэтому они решили продолжать придерживаться старого метода, приспособив его к новым условиям. Их принципом было моральное разоружение жертв посредством искусных доз паники и неопределенности. Это разоружение принуждало жертву совершать определенное число незначительных уступок, которые вели к другим, те, в свою очередь, к третьим и так далее, пока они, наконец, не получали пулю в затылок, стоя с наклоненной головой и руками, опущенными в полной покорности.　

С этой точки зрения, проблема была не в том, чтобы разрушить ядро Сопротивления, а в том, чтобы лишить его власти над еврейским населением. Для этого стадо должно было отвергнуть своих «плохих пастухов», в идеальном случае — предать их. Тогда не только защита их будет оголена, но и сами они будут настолько скомпрометированы, что и смерть их будет потом восприниматься как справедливое возмездие.　

Установив принцип, немцы стали претворять его в жизнь. Во-первых, следовало восстановить в гетто уверенность. Для этого нужно было заставить евреев поверить, что депортация закончена и жизнь возвращается в нормальное русло. Поэтому Исполнители вызвали к себе Якова Генса, шефа еврейской полиции гетто и главу юденрата. «Наш дорогой Генс, — сказали они, — время облав закончилось. Ваши евреи нужны нам для военной промышленности. Заставьте их работать, и мы гарантируем, что больше не будет депортаций». Затем он был провозглашен президентом юденрата.　

Яков Генс был беспокойным человеком. Выходец из низов, не имевший никакого образовании, он начал делать карьеру в начале оккупации Вильнюса простым еврейским полицейским. Когда первый юденрат, который понял уготованную ему роль, был уничтожен, Генс собрал вместе всех полицейских и произнес безумную речь, в которой утверждал, что их обязанность — оставаться и поддерживать порядок, в противном случае это сделают сами немцы и литовцы. Эта речь ознаменовала начало его головокружительного подъема к власти. Его «ответственное» отношение к делу принесло ему назначение на пост шефа полиции во втором юденрате. Старательно выполняя поручения немцев, он руководил еврейской полицией во время облав и пересчитывал у ворот тех, кого уводили в Панеряй. Он проявлял такое рвение во время этих операций, что все гетто стало ненавидеть его. От этого он очень страдал и однажды на литературной встрече попытался оправдаться. Оставив у двери своего охранника, он один вошел в комнату, которая встретила его враждебным молчанием.　

— Многие из вас думают, что я предатель, — сказал он. — Другие удивляются, что это я делаю на литературном вечере в гетто. Я, Генс, вскрываю подпольные убежища, в которых евреи прячутся от депортации, и у меня, у Генса, много хлопот, чтобы достать бумаги и сертификаты для обитателей гетто. Я Генс, охраняю еврейскую кровь, а не еврейскую честь. Когда они просят у меня тысячу евреев, я даю им ее, иначе немцы придут и возьмут сами, и возьмут не тысячу, а десять тысяч. Давая им сто евреев, и спасаю тысячу, а давая им тысячу, я спасаю десять тысяч евреев. Вы тут все посвятили себя высоким материям, вы не занимаетесь грязной работой в гетто. Вы хотите остаться чистенькими, и если вам повезет уцелеть, вы сможете сказать: наша совесть чиста. А я, Яков Генс, если мне повезет остаться в живых, буду грязным, и мои руки будут покрыты кровью.　

На следующий день его стали звать «лжемессия».　

После назначения главой юденрата, он начал проявлять интерес ко всем аспектам администрации гетто, и его тексты заполнили страницы местной газеты «Новости гетто». Одна из написанных им передовых статей, опубликованная после прекращения депортации, послужила тому, что Исполнители выбрали его для своих целей. «В управлении гетто, — писал он, — так же как и в рабочих командах, нашей обязанностью является доказать, что предвзятое мнение о нашей непригодности для работы совершенно неверно. Мы должны доказать, что мы необходимы дли процесса производства и что мы являемся незаменимыми в настоящих условиях военного времени. Сейчас в гетто 14000 рабочих. Нашей целью должно быть доведение этой цифры до 16000. Мы должны произвести отбор среди рабочих, чтобы увеличить выпуск продукции и тем самым увеличить свое право на существование. Поэтому наши рабочие вне гетто должны отказаться от своих работ, даже если они очень хорошие, и идти на те работы, которые будут полезны в общих интересах».　

Уходя из штаб-квартиры гестапо, Генс сиял от радости. Он был уверен, что немцы поняли призыв, содержащийся в его последней статье. Он, Яков Генс, заставил угнетателей прислушаться к разумным доводам. Он был новым спасителем своего народа. Решив щедро отметить начало своего правления, он в тот же вечер организовал большой банкет. На банкете полицейские преподнесли ему огромный букет цветов, который они собрали сами. Банкет продолжался всю ночь с многочисленными тостами за «здоровье Якова Генса, спасителя евреев».　

На следующее утро немцы прислали ему гуся.　

— Генс, Ганс[3] — это одно и то же, — объяснил посыльный, — этот гусь будет вашей эмблемой.　

Не подозревая иронии, Генс сердечно поблагодарил его. Он посадил этого гуся в большую клетку перед юденратом и назначил специального полицейского охранять птицу. Злые языки говорили, что этого гуся кормят лучше, чем людей в гетто.　

В тот же день объявления о его назначении были вывешены на всех стенах гетто, и Генс получил удовольствие от того, что смог выпустить свое первое воззвание. Для членов движения Сопротивления в нем предлагалось все — от амнистии до вечного мира. Воззвание открывалось тем, что стало его девизом:　

«Основные слова в гетто: Работа, Дисциплина и Порядок. Никто из нас не должен пренебрегать работой или вступать на дурной путь, который ведет к преступлению. Рассчитывая на понимание всего гетто, я отдал распоряжение освободить всех, ранее задержанных. Объявляя всеобщую амнистию, я даю преступникам возможность перейти к честному существованию. Однако пусть будет известно, что в случае необходимости, я незамедлительно прибегну к строгим мерам в объявленной мною кампании против преступников и их действий.　

Яков Генс,

Президент юденрата и шеф полиции»

Так в этом нелепом мире обреченных родилась собственная диктатура.　

Затем Яков Генс вспомнил о столпах своего режима — полицейских. Им сшили новую форму и фуражки, отороченные золотой тесьмой. Для себя он сделал адмиральскую форму. Его фуражка была отделана пятью рядами золотой тесьмы.　

Вначале в гетто были ошеломлены этим маскарадом. Но затем, когда снова воцарилось спокойствие, люди стали верить в Генса. Члены Сопротивления только улыбались, глядя на эту комедию. Они считали Генса более смешным, чем опасным.　

И все-таки гетто было одурачено этим спокойствием. Люди снова стали надеяться — так сильно желание жить у тех, кто много страдает. Наступила весна. Дни становились длиннее и теплее. Кошмары отступали, Панеряй казался только сном. По молчаливому согласию никто не вспоминал о тех, кто исчез.　

Это блаженное состояние продолжалось долго. Следуя своему методу, Исполнители назначили Генса шефом всех гетто Литвы и Белоруссии. Это событие было отмечено новой вакханалией. Новый «император», который вполне серьезно воспринимал свое назначение, направил инструкторов во все гетто своего государства, чтобы организовать их по образцу вильнюсского: «Работа, Дисциплина, Порядок». Вильнюс стал игрушечной столицей этой несуществующей империи.　

Все это очень забавляло Исполнителей, но проблема ликвидации гетто застопорилась. Члены Сопротивления успевали совершать самоубийство еще до того, как их начинали допрашивать. Каждый из них имел под поясом взведенную гранату и мог легко взорвать ее резким движением живота. Опасная группа фанатиков.　

Исполнители спрашивали не так уж много: только одно имя и этого будет достаточно, всего одно имя вождя. Они знали, что если станут искать всех участников Сопротивления, то потерпят неудачу. Слишком много семейных уз связывало членов движения с евреями гетто. Но если бы они стали требовать выдачи только одного вождя, одного человека, взамен двадцати тысяч — с помощью Генса они бы могли получить его. И даже не сам этот человек интересовал их. Идея была в том, чтобы его выдало само гетто. Бывают предательства, после которых трудно существовать, и Исполнители это хорошо знали.　

Наконец удача улыбнулась им. Литовский партизан на допросе открыл имя вождя Сопротивления — Исаак Виттенберг.

«Дьявольская машина» уже давно была готова, оставалось только поджечь фитиль. Для этого они послали за Яковом Генсом.　

— Наш дорогой Генс, — сказали они ему, — мы заключили соглашение. Мы тщательно его соблюдали. К несчастью, вы не были столь же скрупулезны.　

Генс был испуган и не знал, что происходит. Он выразил глубокую благодарность Исполнителям за то, как они держат свое слово, и заверил их, что все работают старательно и с энтузиазмом. Закончил он словами:　

— Если что-нибудь вам не нравится, будьте так добры сказать мне — и я это немедленно исправлю.　

Исполнители только этого и ждали.　

— Яков Генс, еврей и сын еврея, ты такой же обманщик, как и весь твой народ. — Они затронули его больное место. Генс с момента своего возвышения пытался подражать «честности» своих хозяев, но не зная, к чему они клонят, он мог только робко пролепетать что-то о своей чести.　

Исполнители дали ему некоторое время теряться в догадках. Когда они увидели, как у него на лбу выступил пот, они решили, что он уже готов.　

— Конечно, что касается работы, — сказали они очень серьезно, — у нас есть все основания быть довольными тем, как вы управляете.　

Генс просиял.　

— Но мы узнали очень важные новости, которые доказывают вашу некомпетентность или ваше предательство, что более серьезно.　

На этот раз Генс, как Авраам перед Б-гом, был готов принести в жертву собственного сына, лишь бы доказать хозяевам свою преданность. И они знали это.　

— Мы узнали, что один агитатор пытается восстановить гетто против нас. Генс удивленно спросил:　

— Агитатор? Никто не мог осмелиться…　

— Мы даже знаем его имя!　

Увидев возможность дешево отделаться, Генс слепо бросился в ловушку.　

— Скажите мне имя этого человека, я умоляю нас, и я завтра же доставлю его вам.　

— Мы и не ожидали от вас меньшего, наш дорогой Генс, — ответили Исполнители с улыбкой, намекавшей на предстоящее примирение. — Его имя Исаак Веттенберг.　

Возвращаясь в гетто, Яков Генс проклинал движение Сопротивления, «этих безумцев, которые чуть не разрушили всю мою стратегию». Он быстро шел, бормоча вполголоса: «По крайней мере, мне удалось избежать худшего, благодаря моем хорошим отношениям с немцами. Но Виттенберг не ускользнет, я сам прослежу за этим», — бормотал он. Полицейские, которые шли рядом с ним, услыхали, как он произнес имя Виттенберга, и один из них побежал предупредить того, что что-то стряслось,　

Узнав об этой новости, Виттенберг сразу же созвал руководителей Сопротивления. Уже наступила ночь. В гетто царила глубокая тишина. Собравшиеся чувствовали, что холодная война закончилась и что скоро начнется насилие. Встреча только началась, когда прибыл посланец от Генса и сообщил, что Генс хочет немедленно видеть у себя Виттенберга и остальных руководителей. Две параллельные власти гетто знали друг друга и иногда виделись, но при подобных обстоятельствах этот вызов казался подозрительным. Почувствовав ловушку, руководители Сопротивления вначале хотели отказаться, но Виттенберг настаивал. Имея 250 хорошо обученных и готовых на все людей, он чувствовал себя хозяином гетто. Он решил отдать приказ об общей мобилизации и идти к юденрату, где его ждал Генс.　

Через 15 минут все были на своих местах. Чувство гордости наполнило Виттенберга от такой оперативности. Двум специальным соединениям было приказано занять позиции вокруг здания юденрата и быстро разоружить бывших там членов еврейской полиции. Тем временем Виттенберг и его штаб вошли к Генсу.　

Комната была полна полицейских.　

— Исаак Виттенберг, ты арестован, — сказал Генс, делая знак своим людям. Виттенберг не оказал сопротивления. Генс ожидал схватки и был так удивлен, что начал бормотать извинения.　

— Извини меня, но немцы знают о твоем существовании и угрожают разрушить гетто, если я не выдам им тебя завтра. Двадцать тысяч за одного. У меня нет выбора.　

Виттенберг презирал Генса, но знал, что если бы не Генс, немцы нашли бы кого-нибудь другого для этой работы. В Вильнюсе было немало подонков. Он презирал Генса, но знал, что у него добрые намерения, что тот хочет добра евреям, как и сам Виттенберг. Только если один из них выбрал путь сотрудничества с убийцами, то другой выбрал путь сопротивления. Он захотел дать Генсу последний шанс исправить эту ужасную ошибку, которая вела евреев к деградации и неминуемой смерти.　

— Послушайте меня, Генс. Я знаю, что вы уверены, будто действуете на благо евреям, но вы ошибаетесь, потому что немцы приговорили к смерти нас всех. Все ваши трусливые действия, все ваши предательства могут только отдалить конец, но конец неизбежен. Мы и раньше достаточно страдали, вспомните, погромы были такой же ежедневной нашей пищей как хлеб. Но то, что делается теперь, превосходит самое худшее, что мы когда-либо знали. Раньше они убивали нас с ненавистью, но безо всяких методов. Сегодня они уничтожают нас без ненависти, но методично, и это особенно страшно. Теперь против нас не люди, а машины.

Сам не свой от радости, что заполучил свою жертву, Генс позволил себе роскошь выслушать его.　

— Если бы они еще ненавидели нас, мы могли бы попробовать поговорить с ними. Если бы они имели что-то против нас, мы могли бы попытаться доказать им, что они ошибаются. Но они ненавидят нас не больше чем пауков. В их глазах наша единственная вина в том, что мы существуем. Мы все мертвы, Генс — вы, я, ваш сын и мой. Это только вопрос времени. Но у нас осталось еще что-то, что мы должны спасти: нашу честь.　

Даже Генс был тронут. Он почувствовал близость к Виттенбергу, потому что его забота о еврейском народе была такой же большой, как и его, Генса.　

Будущее покажет, прав ли ты, Исаак, — ответил он дружелюбно, — и чье имя будут проклинать потом: мое или твое. Но что-то говорит мне, что ты ошибаешься. Ты говоришь о чести как христианин, а не как еврей. Честь для еврея в том, чтобы почитать Б-га, как велел нам это Моисей. В Испании, когда христиане пытались заставить нас отречься от нашего Б-га, мы умирали на кострах. Но сегодня под угрозой не наша честь, а наша жизнь.　

Было что-то невероятное в этой дискуссии о значении чести между двумя людьми, которые должны были стать и уже стали смертельными врагами. Обстоятельства диктовали так, что один из них должен был умереть, для того чтобы другой жил. Генс, если он не предаст Виттенберга, Виттенберг — если Генс предаст его.　

— Поэтому, Исаак Виттенберг, я говорю, что ты неправ, ты ошибаешься, когда говоришь о еврейской чести. Почему Б-г послал такое наказание своему народу, я не знаю. Но одно я знаю: Б-г не может хотеть, чтобы Его народ был уничтожен. Потому что если бы Он хотел этого, Он нарушил бы Свое Слово, Он нарушил бы Свой Завет. Вот поэтому я знаю, что подчиняюсь ему, когда я предаю тебя для того, чтобы спасти еврейские жизни. Моисей вызволил евреев из лап фараона, Эстер от Амана, а теперь, возможно, Б-г выбрал меня.　

Виттенберг слушал его ошеломленный и чувствовал, как в нем нарастает гнев.　

— Вы сошли с ума, Генс. Сошли с ума от гордости. Вы только марионетка в руках немцев, а мните себя спасителем еврейского народа!　

Оскорбленный Генс снова немедленно стал «диктатором» гетто.　

— Может быть, я и сумасшедший, но я хозяин гетто, — сказал он вставая.　

— Даже и этого нет, — презрительно ответил Виттенберг.　

— Забрать его! — прорычал Генс.　

Полицейские заколебались перед уверенностью Виттенберга.

— Посмотрите, кто хозяин гетто, — ответил Виттенберг, подходя к окну и открывая его.　

Генс подошел, и взглянув в окно, тихонько свистнул. Повсюду виднелись силуэты людей. Он быстро отступил назад.　

Виттенберг сделал знак своему штабу и они направились к дверям. Когда они пересекали порог, Генс выкрикнул с ненавистью:　

— Я доберусь до тебя, Виттенберг. Или ты, или я!　

Неотвратимое наступило. Руководители сопротивления объявили всеобщую мобилизацию.　

Генс не спал в эту ночь. Он видел, что вся его стратегия рухнула из-за одного человека. Сорок тысяч уже были уничтожены в Панеряе. Что значил один человек в сравнении с сорока тысячами уже мертвых и двадцатью тысячами, которые должны были умереть. Он не беспокоился о своей собственной жизни, он уже пожертвовал ею за свой народ, но все его усилия пропадут. Гетто ликвидируют из-за этого безумца, которому следовало уйти в лес, раз уж ему так не терпится сражаться. Так как он не мог полагаться на свою полицию, он решил настроить гетто против Виттенберга. Но тут он вспомнил изречение из Талмуда: “Когда идолопоклонник говорит: Выдайте нам одного из вас, и мы убьем его, а если откажетесь, мы убьем вас всех, — лучше все погибнем, но не отдадим добровольно ни одной души Израиля идолопоклоннику”. Это заставило его вздрогнуть.　

— Это невозможно, это невозможно, — повторял он, расхаживая взад и вперед по комнате перед своим помощником, который считал, что угрызения совести его шефа напрасны.　

— Вы сказали «ни одной души»? — спросил вдруг его помощник.　

— Да, а что? — ответил Генс, остановившись.　

— Но они же требуют не его душу, а его тело!　

Генс посмотрел на него с некоторым уважением. Подумав еще раз, он спросил:　

— Ты думаешь, люди поймут наше истолкование?　

— Они так боятся, что не будут вникать слишком глубоко.　

Остаток ночи Генс провел, подготавливая речь, с которой он на следующий день собирался обратиться к населению гетто для того, чтобы они предали Виттенберга.　

На рассвете следующего дня полиция проехала по городу, созывая население на площадь перед юденратом. Слухи о том, что немцы требуют Виттенберга, уже распространились по гетто, и все были в страхе.　

Когда в окне здания появился Генс, наступила тишина.　

Он начал с истории гетто. Он напомнил об ужасных облавах, о пропавших родственниках, о царившем тогда страхе и о том, в каком спокойствии уже несколько месяцев пребывает гетто. Затем трагическим тоном он добавил:

— Сегодня этот покой под угрозой. (Толпа задрожала). Под угрозой из-за одного человека. Я предупреждал его и его друзей. Я указывал им должный путь, но они предпочли не слушать меня. Я оставил их в покое, потому что они такие же евреи, как и мы. Но сегодня их наглость ставит в опасное положение существование всего гетто. Вчера я послал за этим человеком и потребовал, чтобы ради спасения гетто он сдался сам. Он отказался, думая, вероятно, что его жизнь более ценна, чем все наши жизни.　

Толпа уже знала, о чем он собирался просить ее, и задержала дыхание. Генс остановился и пробежал по лицам глазами, как бы выражая драму, происходившую в нем. Затем другим тоном, без патетики, он продолжал:　

— Вчера меня вызывали в гестапо. Они предложили мне выбор: Виттенберг или гетто. Сегодня ваша очередь выбирать: один человек или двадцать тысяч. Решить надо до вечера.　

Раздалось несколько выкриков: «Убить Виттенберга!», но на них никто не откликнулся.　

Виттенберг пришел в дом, где собрался его штаб, через несколько минут после речи Генса. Всем уже было все известно. Люди отводили глаза, когда проходили мимо него по улице. Он был бледен.　

— Несчастные люди, — сказал он, садясь. Никто ему не ответил.　

Они собираются предать нас. Это безумие, до чего жажда жизни ослепляет даже самые светлые умы. — И вдруг он взглянул на своих соратников.　

— Хоть на вас-то я могу рассчитывать? — спросил он агрессивно. Все подтвердили свою верность.　

— Хорошо, тогда мы должны разработать стратегию.　

— Мы загнаны в угол, — сказал кто-то, — восстание бессмысленно, если гетто против нас.　

— В любом случае его все равно скоро ликвидируют, — перебил Виттенберг. — Сегодня или через шесть месяцев, какая разница? Давайте выполнять наш план.　

— Народ обвинит нас в бойне, которую устроят немцы, — сказал кто-то еще.　

— Наплевать! Я хочу только, чтобы евреи защищались.　

Вдруг влетевший камень разбил окно, и они услышали крики: «Виттенберг трус. Он любит свою шею больше, чем гетто». На улице перед домом стояла толпа хулиганов.　

— Послушай, Исаак, — сказал его помощник. — Тебе лучше уйти отсюда. Если они найдут тебя, наш план рухнет и нам придется стрелять, чтобы спасти тебя, а я не уверен, что наши люди смогут стрелять в евреев.　

— Ты прав, — ответил Виттенберг. — Я переоденусь и уйду через черный ход. Ему дали черное платье и платок, и он молча переоделся. Но уходя, он тут же вернулся, и, глядя на своих товарищей, холодно сказал:　

— Пусть одно будет для вас ясно — я не сдамся.　

Они не осмелились поднять глаза и ничего не ответили ему. Когда он вышел, кто-то подошел к окну и сказал, что Виттенберга в доме нет, и если они не верят, то могут войти и сами убедиться в этом. Потом вернулся и сел на стул. Молчание продолжалось долго. Самый молодой из них предложил выйти на улицу и совершить самоубийство.　

Снова замолчали.　

Виттенберг не решился вернуться к себе домой. Он продолжал бродить по улицам гетто, сжимая рукоятку своего пистолета.　

Днем помощник Генса распустил слух, что немцы вызывают танки и самолеты. Новость быстро разошлась по гетто. Улицы прочесывались сворами собак. Началась охота на людей.　

К двум часам стало известно, что танки уже пришли, и половина гетто спряталась в своих тайниках.　

Доктор Гинзбург шел домой, и тут он встретил жену Виттенберга с ребенком. Она плакала. Ей удалось убежать, когда еврейская полиция собиралась взять ее как заложницу.　

— Спрячьте меня! — попросила она его.　

Ее сын смотрел на доктора, большие глаза были полны недетского горя.　

Доктор повел их, чтобы спрятать в тайнике в своем доме. Другие жильцы смотрели на нее враждебно, но доктор успокоил их, сказав, что он отвечает за все.　

Шум на улице был слышен даже в убежище. Никто не осмеливался пошевелиться.　

— Вдруг сквозь шум раздался голос: Евреи во всех домах! Если через час Виттенберг не будет выдан, гетто будет разрушено. Ищите его! Он переоделся женщиной, он одет в черное платье, на голове у него платок. Евреи во всех домах…　

Голос удалился, и стали громче слышны крики ненависти. Какая-то женщина в убежище сказала:　

— Господи, хоть бы они нашли его скорее.　

Жена Виттенберга посмотрела вокруг и увидела, что все согласны с этой женщиной. Она низко опустила голову, рыдание застряло у нее в горле.　

Виттенберг пытался скрыться в толпе. Он чувствовал, что его окружают. И вдруг он увидел двух полицейских, направлявшихся прямо к нему. Он обернулся: сзади еще двое отрезали ему путь к отступлению. Он сделал два шага в сторону и быстро вытащил пистолет. Затем выстрелил и побежал вперед. Ошеломленные полицейские не успели среагировать, и он пробежал мимо них. Но те, кто был сзади, побежали за ним с криком: «Вот он, Виттенберг, держите его!» И толпа с криком помчалась за ним. Шум усилился.

Тогда он решил вернуться к своим товарищам по движению.　

К этому времени ему удалось оторваться от преследования, но что-то сломалось у него внутри. Он вошел в комнату, где штаб заседал с утра. Помощник придвинул ему стул.　

— Исаак, — сказал он, — ты должен сдаться.　

У Виттенберга перехватило дыхание. Внезапно он вспомнил Лидию: «Нет больше леса, Исаак, ничего нет, весь мир мертв». Теперь он понял, что она имела в виду. Каким мечтателем он был! Честь, героизм — все это потеряло смысл. Осталась только ненависть, огромная, неистребимая ненависть, которую ничто не могло преодолеть. Но он не чувствовал в себе даже ненависти. Чтобы ненавидеть, нужно быть живым, а он уже был мертвым.　

Дыхание снова восстановилось. Он поднял глаза.　

— Ты прав, — сказал он таким голосом, как будто был уже далеко от них. — Мы даже не имеем права умереть, сражаясь. Мы были как дети, и этого оказалось для нас слишком много. — Затем, понизив голос, он добавил безразлично: — Пойди и найди Генса.　

Последовало долгое молчание, и его помощник вручил ему ампулу с ядом. Виттенберг взглянул на него, как будто очнулся от сна.　

— Спасибо, — сказал он и положил ее в карман.　

Улицы гетто были пусты, когда он проходил по ним. Автомобиль гестапо ждал его на углу. Наклонившись, чтобы войти в машину, он быстро поднял руку ко рту. Послышался звук раздавленного стекла. Дверь захлопнулась, и машина уехала.　

Через некоторое время гетто было ликвидировано.