Это началось в ночь на Йом-Кипур.　

Все предшествующие дни в импровизированных синагогах гетто раздавалось эхо отчаянных молитв-проклятий. В эти дни, глядя в лицо Вечности, евреи Вильнюса отрекались от своих напрасных надежд. Они представали перед Б-гом во всей своей наготе и полные страха и мольбы отдавали себя в Его руки: «Услышь мой голос, посмотри на мои слезы, защити меня и скажи мне наконец: “Я прощаю тебя”. Мы в Твоих руках, подобно глине в руках гончара, подобно камню в руках каменотеса, подобно топору в руках плотника. Так и мы в Твоих руках, Ты, кто дает нам все».　

Так пришел Йом-Кипур, день Искупления, день Гнева, темный и грозный в своем молчании. В час заключительной молитвы все гетто стояло в огромной синагоге, покачиваясь в мистическом экстазе. «Все города тверды в своих зданиях, Святой Город утонул в недрах земли» — пропел кантор, и толпа задрожала, напряженная, печальная, молящая. Экстаз достиг　кульминации, когда прозвучал священный рог — Шофар, оповещающий о конце поста.　

В ту ночь забрали и увели тысячи людей. Они уходили в ледяной тишине все еще под влиянием мистического пыла, который еще не рассеялся, хотя уже угасал. Тишина нарушалась только отдельными приглушенными рыданиями, которые едва слышно сотрясали воздух.　

В эту ночь тайные группы выскользнули из гетто через систему канализации в лес, чтобы встретиться с Мордехаем Тененбаумом, который собрал вместе первые ядра того, что впоследствии стало Объединенной Партизанской Организацией.　

Все участники были моложе 20 лет. Все были членами сионистских молодежных групп. Со времени прихода немецких войск они жили в укрытиях, не проявляя интереса к тому, что происходило вокруг. Они считали, что все происходящее с евреями диаспоры их не касается, что их жизни и все их силы принадлежат только земле Израиля.　

Встреча была короткой. Мордехай Тененбаум задал им только один вопрос:　

— Какое значение имеет сионизм, если не будет больше евреев?　

Впервые эта проблема предстала перед ними в новых условиях. Мордехай попросил каждого из них подумать об этом и обосновать свою позицию по этому вопросу. Потом он ушел в лес.　

Несколько недель спустя на окраине Вильнюса в бенедиктинском монастыре состоялось собрание членов молодежной левосионистской организации Ха-Шомер Ха-Цаир. Обсуждалась проблема, поставленная Тененбаумом. Дискуссию открыла Хайка Гроссман:　

— Мы подходим к концу того периода, когда все наши усилия были направлены на спасение членов нашего движения. Были ли мы правы, поступая так? Должны ли мы продолжать игнорировать судьбу нашего народа? Как движение, мы не интересуемся диаспорой. А как евреи?　

Дан Ариэль, чья роль позже стала наиболее значительной, ответил первым.　

— Я хочу напомнить факты, — начал он. — Вы все слышали о Лесе Аронович, женщине, которой удалось убежать из Панеряя. С тех пор у нас были и другие свидетельства очевидцев. Мы не можем больше закрывать глаза и верить, что те кто были депортированы, еще живы. Правда в том, что их увезли в Панеряй на смерть».　

Дан Ариэль говорил сухо, без эмоций. Он сообщал факты, и его короткие, отрывистые фразы развеивали последние остатки надежды.　

— И если это еще не вся правда, то вся правда еще ужаснее.　

Уничтожение нескольких тысяч евреев — это только прелюдия к уничтожению миллионов, т. е. к нашему полному уничтожению.　

— Я не понимаю, почему Вильнюс залит кровью, а Белосток продолжает жить мирной жизнью. Те, кого мы посылали туда, вернулись назад, ничего не понимая. Там считают все кошмары плодом нашего воображения, настолько спокойна обстановка в городе. То же самое происходит в Варшаве и во всех городах Польши. Я не знаю, почему так происходит, почему Белосток пощадили, а Вильнюс — нет, или почему все города не залили кровью одновременно. Но одно мне ясно: урок Вильнюса касается не только его одного. Панеряй — это не причуда вильнюсского гарнизона. Желтая звезда — это не изобретение местной комендатуры. Все это — часть целой системы. Остальное — чистый макиавелизм. Мы присутствуем при работе хорошо отлаженного механизма, ключа к которому у нас еще нет.　

В ночь на Йом-Кипур не они одни задавали себе подобные вопросы. Но многие, даже если они и понимали правду о Панеряе, не хотели верить, что они являются свидетелями начала уничтожения еврейского народа. И теперь каждая фраза, произнесенная Даном, болезненно ранила их.　

— Есть ли какой-нибудь путь к бегству? Нет, при этой отлаженной системе бегство из одного места в другое — только иллюзия. И как любая иллюзия, она глупа. Да и кто сможет убежать из Вильнюса и добраться до Белостока и Варшавы? Молодые и здоровые! А слабые, старики и дети останутся в городе, приговоренные к уничтожению. А когда трагедия достигнет тех городов, где мы думаем найти убежище, она застанет нас одинокими, совершенно дезориентированными и морально сломленными тем бесполезным трусливым актом, который мы бы совершили, бросив свой народ. Возможно, мы уже сейчас достаточно виновны в такой трусости. Вот почему нашим первым ответом должно быть: побег — это не решение проблемы.　

Какие же шансы есть у евреев? Каким бы жестоким ни был ответ, мы должны ответить ясно: их нет. У евреев нет ни малейших шансов спастись от уничтожения. Нескольким десяткам, может быть, сотням, удастся уцелеть. Но для нашего народа в целом, для миллионов евреев, живущих на захваченной немцами земле, нет ни малейших шансов. Что же нам делать, если, с одной стороны, мы не можем бежать, а с другой — нас истребляют?　

Дан Ариэль секунду помедлил, а затем другим тоном произнес:　

— Наше единственное решение — готовиться к бою прежде, чем мы умрем.　

Наступила долгая мучительная тишина. Бывает правда, которую трудно вынести. Некоторые должны были еще подготовить себя к этой правде. Яков был первым, кто смог ответить:

— Вся наша жизнь, — сказал он, — была направлена на то, чтобы попасть в страну Израиля, это только несчастный случай, что мы еще в изгнании. Европейское еврейство переживает сейчас катастрофу, но мы порвали с ним в тот день, когда присоединились к движению. Мы воспитывались, чтобы работать и бороться в стране Израиля, а не здесь. Ради этой цели мы пожертвовали всем — нашими радостями, нашими ночами, нашим отдыхом и даже нашими семьями. Я не трус, но я спрашиваю: имеем ли мы право пожертвовать страной Израиля ради бесполезной битвы здесь? Кто мы — романтические мечтатели или строители будущего? Для меня единственное будущее еврейского народа только в стране Израиля, и только строительством этой страны мы можем спасти наш народ.　

— Яков, — перебил Давид Розен, — я хочу задать тебе один вопрос: что ты скажешь детям Израиля, когда они спросят тебя, а что ты делал, когда уничтожали тысячи и миллионы наших братьев?　

— Ну, я… — Яков заколебался.　

— Ты скажешь им: «Мы спасали наши шкуры, мы стали королями подполья. Конечно, это было не очень героически, зато мы остались живы».　

— Нет, Давид, — проговорил Яков, — ты меня не понял. Я не боюсь, по крайней мере, не больше, чем любой. Я не трус, но смерть, о которой говорит Дан, кажется мне совершенно абсурдной и бесполезной.　

Им не было еще и 20 лет, а они говорили о смерти как ветераны или философы. Но эта смерть была не просто возможностью или гипотезой: она была определенностью, и только способ смерти зависел от их выбора, и этот выбор был очень трудным. Давид продолжал:　

— Ты прав, Яков, думать нужно только о будущем, поскольку настоящее мертво. Но над нашим народом нависла двойная угроза. Во-первых, физическая угроза уничтожения. Но есть еще и моральная угроза, которая даже серьезнее первой, — это как нас уничтожают. Если ни один еврей не окажет сопротивления, кто же захочет когда-нибудь снова быть евреем? Со времени разрушения Храма и героической обороны Масады вся наша история — это сплошное уничтожение и беспомощность. Если нас сейчас истребят, как мы можем надеяться, что новое поколение, которое родится в стране Израиля, будет сильным и смелым? В чем будет оно искать источник героизма? Это наш долг обеспечить их будущее. Мы должны бороться за честь нашего народа, и тогда наша смерть не будет бесполезной.　

Все молчали и пытались представить себе, как выглядит смерть. Вдруг заговорил Нахум Эпельбаум:　

— Я не против смерти, — начал он глухим голосом.　

Ему было 17, но он выглядел тридцатилетним. Это был　высокий, крепко сколоченный парень с телом, покрытым густыми черными волосами. Никто и никогда не видел его расстроенным или усталым. Его сила снискала ему прозвище «Бык».　

— И я не против, если мне поставят памятник в стране Израиля. Но мы не хотим действовать, как дураки.　

Эти простые слова прозвучали контрастом с тем, что говорили другие.　

— У нас есть ответственность за будущее, но мы также несем ответственность за 20000 евреев, которые еще находятся в Вильнюсе. Если верить Дану, они все знают. Я готов. Я думаю, Дан знает обо всем больше меня, но у нас еще нет полной уверенности. Мы не хотим начинать чего-то такого, что может принести им смерть, потому что история не простит нам этого.　

Вернувшись к более практическим проблемам, Нахум разрядил атмосферу, и дискуссия стала общей.　

Потом продолжал Дан Ариэль:　

— Конечно, доказательство того, что наш народ приговорен к уничтожению, может быть получено только тогда, когда последний еврей упадет, скошенный смертельной пулей. Но именно сегодня мы должны выбрать — или подготовить себя и евреев гетто к борьбе, или отдать себя на милость победителя.　

— Предположим, что евреи не захотят сражаться?　

— Это будет нашей работой — заставить их захотеть. Мы развеем их иллюзии, предложим им выбор — умирать в бесчестии или умирать в борьбе.　

— Из двух решений я всегда выбираю третье, — пробормотал Нахум.　

— Что же именно? — спросил Дан Ариэль.　

— Ничего. Просто я вспомнил, как мой отец, бывало, говорил: из двух решений я всегда выбираю третье.　

Идея вооруженного сопротивления была рождена. Сионистская молодежь пересмотрела свои взгляды: если не жить, то, по крайней мере — сражаться. Пока одни наводили контакты с другими сионистскими группировками и с коммунистами, Дана Ариэля назначили ответственным за неорганизованную молодежь и за всех тех в гетто, кто был способен принять участие в борьбе. Задача была трудной, потому что для того, чтобы убедить людей сражаться, необходимо было прежде всего лишить их надежды. Что он мог предложить им вместо иллюзий? Почетная смерть — это еще не очень много. Но он говорил с такой верой, что скоро в гетто зародилась идея самообороны.　

Первый публичный митинг состоялся 31 декабря 1941 года. Снег, непрерывно падавший целую неделю, покрыл все вокруг, и даже гетто казалось чистым. Из арийской части города слышались крики, смех, пение. Отрывки из песни «Хорст Бессель» оскорбляли уши людей, которые тайно пришли к дому 2 по улице Страшуна, где должен был состояться митинг. «Когда еврейская кровь потечет под нашими ножами», — слышали они и еще ниже наклоняли головы, как если бы чувствовали холод лезвия у своего горла. Чувство беспомощности больше не вызвало у них гнева. Они страдали слишком много. Они чувствовали себя растоптанными дьявольской силой, неизмеримо большей чем они сами, и шли на это собрание, чтобы не испытывать совершенного одиночества, чтобы хоть на несколько часов почувствовать рядом чье-то тепло.　

Дан Ариэль был взволнован. Помещение быстро наполнялось. Здесь уже было больше 200 молодых людей. Они говорили низкими испуганными голосами, и весь дом, казалось, мягко жужжал. Все в них говорило о нищете, страхе и растерянности: их большие не по размеру шапки, спускающиеся на глаза, их истощенные лица, но больше всего их глаза, увеличившиеся от голода и отупевшие от страха. Огромное чувство любви к ним наполнило его, и на какое-то мгновение он подумал, хватит ли у него смелости отнять у них все иллюзии, не лучше ли будет дать им спокойно умереть в их упрямом стоицизме. Они казались ему одновременно и очень близкими и очень чужими — близкими из- за своего несчастья, чужими из-за своего отказа сопротивляться. И это покорное подчинение страданию восстанавливало его против них. «Евреи как-то особенно созданы для страданий и в этом их несчастье», — думал он. Он принял решение: он сделает из них бойцов.　

— Братья евреи, — начал он. Он почти не повысил голоса, но напряжение было так велико, что все смолкли. — Прекратите слушать тех, кто обманывает вас. Из 60000 евреев Вильнюса осталось не больше 20000. Где те тысячи людей, которых депортировали, где женщины и дети, которых забрали, где тысячи взятых в Йом-Кипур, где все те, кто не дошел до гетто? Ни один из этих людей не вернулся, потому что их забрали в Панеряй. А Панеряй означает смерть.　

Он остановился и окинул взглядом собравшихся. Все смотрели на него не двигаясь, молча, непроницаемо.　

— Бросьте иллюзии! Ваши дети, ваши мужья, ваши жены мертвы. Панеряй — это не трудовой лагерь, никто еще не вышел оттуда живым. Гитлер намерен уничтожить всех евреев Европы, и начал он это с Литвы. Мы слабы и безоружны, но разве должны мы поэтому разрешать вести себя на убой как баранов?　

Люди заволновались.　

— Есть только один способ ответить мясникам — восстание. Не разрешим больше ни одному еврею покидать гетто, ответим ударом на удар, кровью за кровь. Давайте, по крайней мере, защитим нашу честь, поскольку наши жизни не принадлежат больше нам самим.　

Все замерли. Никто не мог говорить. Глаза у всех сверкали, а у многих они были полны слез. Дан Ариэль, который был　также взволнован, как и его слушатели, тоже молчал. Он не знал, выиграл он или проиграл, и ждал реакции собрания с таким же напряжением, с каким штангист стоит на помосте с поднятой штангой, прежде чем сбросить ее на пол. Вдруг раздался голос, одинокий и дрожащий. Дану показалось, что никто не подхватит песню, но когда зазвучал второй голос и почти одновременно третий, произошло чудо. Все помещение словно взорвалось. Это была не песня, а крик. «Ха-Тиква»[2] стала криком ненависти, песней отчаяния и надежды, ответом на немецкую фашистскую песню.　

На следующий день в гетто воцарилась новая атмосфера. Каждый, кто был на митинге, стал пропагандистом идеи сопротивления. Одни слушали их с симпатией, другие боялись, что эта затея плохо кончится. Некоторые считали, что трагедия, которую переживает еврейский народ, послана ему Б-гом как наказание, и что эти молодые сионисты, которые говорят о чести еврейского народа, а сами даже не верят в Б-га, просто безответственные юнцы. Что они знают о чести еврейского народа или о его миссии? Но большинство было слишком забито, чтобы слушать или спорить. Для них имело значение только одно — жить, выжить — и чем больше их запугивали, тем важнее это становилось.　

Благодаря серьезным организационным усилиям были налажены контакты со всеми другими организациями: Поалей Цион (Сионистской социалистической рабочей партией), Бундом (несионистской социалистической партией), Бетар (молодежной группой экстремистских сионистов) и коммунистами.　

23 января на чердаке дома 6 по Рудницкой улице состоялось первое общее собрание участников Сопротивления. Вначале обсуждалось спокойствие, царившее в других гетто и скептицизм евреев. Было решено послать сообщения в другие города, чтобы предупредить людей и чтобы урок Вильнюса не был напрасным. Пронести эти записки было поручено двум сестрам Зильбер, Сарре и Розе. Обе они были блондинками, не похожими на евреек. Именно их арест на обратном пути в Вильнюс и открыл Исполнителям существование движения Сопротивления в гетто.　

Затем долго обсуждался вопрос, где следует сражаться — в гетто или в лесу. Идеалисты хотели сражаться в гетто, чтобы привлечь всех евреев к финальной демонстрации чести. Реалисты думали, что сражаться в лесу эффективнее.　

В конце дискуссии Исаак Виттенберг, рабочий-коммунист, который должен был возглавить Объединенную Организацию Партизан, предложил оставаться в гетто до конца, чтобы навязать врагам заключительное сражение и затем бежать, захватив с собой сколько можно будет людей, по заранее разработанным маршрутам.

— Как коммунист, — сказал он, — я считаю, что сражение в гетто неразумно, но как еврей я чувствую ответственность за своих братьев.　

Но откуда они могли узнать, когда будут ликвидировать гетто? Было решено устроить молодую девушку с арийской внешностью в штаб-квартиру гестапо. Это был очень смелый план, и возможно поэтому, он удался.　

Когда Виттенберг упомянул о красивой молодой девушке с арийской внешностью, все подумали о Лидии. Мало было мужчин в еврейской общине Вильнюса, кто не был в нее влюблен. Ее отца одним из первых забрали в Панеряй и после этого она исчезла. Потом узнали, что она живет в арийской части города. Один литовец взял ее к себе и зарегистрировал как дочь. Когда ей предложили пойти работать в гестапо, она согласилась, и ее глаза загорелись. Исаак Виттенберг решил лично поговорить с ней. Его встревожил тон, которым она ему отвечала.　

— Лидия, — сказал он, — это очень опасно.　

Она долго смотрела на него. Впервые у нее были глаза взрослой женщины.　

— Я люблю опасность, — ответила она. — И никакая опасность не заставит меня забыть, что они сделали с моим отцом.　

— Но ты еще совсем молодая девушка, Лидия!　

— Я больше ничто. Я больше не девушка, не женщина. Я только ненависть. Я живу только чтобы отомстить. Я никогда не увижу Израиля, я никогда не буду любить, не буду иметь детей или свою семью.　

Виттенберг был сильным человеком, и его нелегко было растрогать. Он знал, что борьба, которую он начал, восстание, которое он хотел организовать, могли закончиться только его смертью, и он требовал наивысших жертв от всех окружающих мужчин. Но даже сейчас, в глубине души, он сохранил веру в жизнь, в человека, в будущее. Он был готов умереть, но все же иногда говорил: «потом», «позже». Лидия же, наоборот, закончила все счеты с миром и не ждала больше ничего ни от кого. Он пожалел, что доверил ей эту миссию.　

— Слушай, Лидия, — сказал он взволнованно. — Ты погубишь себя. Будет лучше, если ты уйдешь в лес и будешь работать там.　

— Нет больше леса, Исаак, ничего больше нет. Весь мир мертв.　

— Ты не можешь выполнить свою задачу с таким настроением. Тебя тут же схватят.　

— Ты хочешь знать, когда будут ликвидировать гетто? — перебила она нетерпеливо. — Я узнаю об этом за несколько дней до ликвидации. Прощай, Исаак.　

Виттенеберг быстро взглянул на нее. Затем, чтобы что-то сказать, пробормотал:　

— До свидания, Лидия. Будь только осторожнее.　

Снова он увидел ее через месяц. Она была одета в форму, оттенявшую ее светлые волосы. Она «инспектировала» гетто вместе с эсэсовским офицером. Виттенберг подумал, что она не узнала его, но когда он проходил мимо, то услышал, как она спросила глухим и глубоким голосом:　

— И эти евреи все еще не сопротивляются?　

— Не могут. Слишком трусливы, — прорычал офицер Виттенберг уже прошел мимо них, но почувствовал на себе чей-то взгляд. Он повернул голову. Лидия смотрела на него своими проницательными глазами.　

Военная часть организации движения сопротивления была создана через несколько дней. Она состояла из центрального штаба численностью пять человек. Старшему, Исааку Виттенбергу, было 23 года. Все участники были разделены на 2 бригады, состоящие из восьми секций, каждая секция состояла из трех групп по пять человек в каждой. Оба командира бригад были членами центрального штаба. Каждая бригада должна была выделить резервную секцию в распоряжение центрального штаба. Задача каждого была простой: как только объявят мобилизацию, он должен занять свою позицию с любыми подручными средствами, если у него нет никакого оружия. Если нет и подручных средств, то с голыми руками.　

— А что насчет стратегического отступления? — спросил кто-то в ходе обсуждения.　

— Мы не делаем стратегию, мы делаем войну, — ответил Виттенберг. Это не было ответом, но все поняли. Они сражались не для того, чтобы выиграть или выжить, а для того, чтобы послать известие будущему, истории, человечеству или Б-гу, каждый в меру своих убеждений.　

Они собирались обсудить проблему оружия, когда кто-то рассеянно спросил:　

— А чем же мы будем сражаться?　

— Вот этим, — ответил Дан Ариэль, бросая на стол пистолет. — Борух Гольдштейн украл его у немца, которому он больше не понадобится. Нам придется доставать оружие везде, где только сможем его найти.　

После начальной фазы подготовки — создания специальных групп подрывников и минеров, установки радиоприемников, издания подпольного журнала «Знамя свободы», производства самодельного оружия и взрывчатки, организация решила продолжать готовиться к обороне. Диверсии должны были тренировать людей, давая в то же самое время разрядку их нетерпению. Было много случаев, в которых смелость сочеталась с изобретательностью. Вдруг грузовики переставали заводиться, а винтовки — стрелять, бензоколонки начинали взлетать на воздух, меховая фабрика сгорела, пороховой склад взорвался.

Однажды был взорван поезд с оружием, отправлявшийся на фронт. Взрывом были выбиты окна в городе. Сотни поляков и литовцев были арестованы, но расследование ничего не дало. Гестапо уже собиралось закрыть дело о взрыве, когда бригада из Малкини сообщила об аресте Сарры и Розы Зильбер.