Доктор Гинзбург долго стоял, оцепенев, не в силах произнести ни слова. Он уже не думал о Песе. Он думал обо всех тех, кто ушел и уже никогда не вернется. Глубокое горе охватило его.　

— Почему? — спросил он вслух, как бы говоря сам с собой. — Почему их убили? Он вспомнил все облавы, начиная с самого начала, он представил себе лица тех, кого забрали. Знали ли они?　

— Давид! — мягко позвала его жена. — Что с нами будет? Он вопросительно посмотрел на нее.　

— Что это значит? — продолжала она. — Почему их убили?　

Я не понимаю. Что они сделали? Почему их уничтожили, а нас оставили в живых?　

— Я не знаю, Сарра. Я не понимаю, — ответил он растерянно.　

— Он представил себя в толпе, идущей в гетто. И вдруг он понял, это было как озарение.　

— Но, — его голос слегка дрожал, — их не выбирали!　

— Это значит, что… — она не осмелилась закончить фразу.　

— Да, мы приговорены все.　

— Что с нами будет? — снова повторила она ровным голосом. Доктор пришел в себя.　

— Мы должны предупредить всех. Отныне мы не позволим никого забирать отсюда. Мы должны решить: или сопротивляться в гетто, поскольку в любом случае нам нечего терять, или попытаться бежать. Мы еще поговорим об этом позже. Теперь самое главное — предупредить как можно больше людей. Ты позаботься о Песе, а я пойду и расскажу людям ее историю. Новости быстро расходятся по гетто. К вечеру все будут знать.　

Хотя доктор Гинзбург был молодым практикующим врачом, он пользовался большим авторитетом в еврейской общине Вильнюса. Еще студентом он принимал участие в сионистском движении, и с тех пор сохранил не только большую целеустремленность, но и дух решительности и готовности к действиям. Это вызывало к нему большое доверие у всех, кто его знал. Он был физически очень силен и не мог представить себе, чтобы человек мог сдаться. Даже если его охватывали сомнения, он никак этого не показывал. Эти события виделись ему очередным испытанием для еврейского народа.　

Выйдя на улицу, он подумал о том, со сколькими людьми ему удастся поговорить в течение дня — с десятью, самое большее с пятнадцатью, ведь придется научить их не предпринимать ничего необдуманного, а ожидать приказаний. Только теперь он понял, что известие об убийстве в Панеряе может вызвать восстание.　

Все эти мысли нахлынули на него разом, пока он шел. Гетто было спокойно, улицы безлюдны. Он подумал, что люди, вероятно, все на площади перед юденратом, и решил пойти туда. В этом случае он сможет переговорить сразу с несколькими. Площадь находилась примерно в трехстах метрах от его дома. Ускоряя шаг, он мысленно готовил речь: «Друзья, нас обманули! Панеряй — не рабочий лагерь…»　

— Доброе утро, доктор! — чей-то голос прервал его мысли. Его приветствовал пожилой человек. Он сидел на стуле перед дверью. Доктор не узнал его и не хотел останавливаться. Он собрался идти дальше, когда старик сказал:

— Я думаю, Вы правы, доктор. Кажется, к нам в гетто вернулся покой. Вчера даже не было облавы.　

Понимая, что старик просто хочет, чтобы кто-то подтвердил его надежды, доктор почувствовал, что обязан сказать ему правду. Лучше сказать ему все. Он, видимо, так верит мне, что может быть удастся удержать его от полного отчаяния и от возможности совершить что-то неразумное.　

— Послушайте, я должен вам кое-что сказать. Это очень важно, — начал он.　

— Ну? — спросил старик довольно бодрым голосом.　

— Панеряй — это не трудовой лагерь.　

Он остановился. Лицо старика оставалось бесстрастным, как если бы он не понимал, о чем говорил доктор. Молчание старика обеспокоило его. Он понял, что-то в его словах оттолкнуло старика. Чувствуя себя неловко, он продолжал:　

— Никто не мог себе этого представить, потому что это невероятно, только ненормальный мог придумать такое. И Германия казалась такой цивилизованной страной. Но теперь больше нет сомнений. Утром ко мне пришла молодая женщина, ей удалось убежать из Панеряя. Это чудо, что она осталась жива. Всех остальных расстреляли!　

Доктор понизил голос в конце фразы как бы желая смягчить значение последних слов. Старик моргнул, его лицо дрогнуло и снова приняло безразличное выражение.　

Доктор подумал, что он говорил слишком тихо и старик не услышал его.　

— Всех остальных убили, — повторил он, подчеркивая каждый слог. Старик не пошевелился. Доктор подумал, что он глухой.　

— Убили! — крикнул он.　

Старик не шевельнулся. Доктора охватило сомнение. Молчание старика раздражало его, и он стал говорить не щадя.　

— Панеряй — значит смерть. Все люди, которых забрали туда — убиты. И тоже будет с нами. Нас всех уничтожат.　

Потрясенный собственной жестокостью, доктор замолчал. Тогда губы старика зашевелились и упрямо, как ребенок. Он сказал:　

— Это неправда.　

Доктор смотрел на него, окаменев. Значит и старик давно думает об этом, хотя вести о Панеряе еще не разнеслись по всему гетто. Но эта правда была настолько страшной, что он не в силах решиться ее принять, поэтому и разыгрывает комедию надежды. И доктор понял, что сейчас говорить человеку правду было бы просто непростительно. Он взглянул на старика и извинился.　

— Да, это неправда! — сказал доктор и ушел.　

Он пошел медленнее, обдумывая произошедшее. Он снова обрел контроль над собой, но теперь видел проблему в ином свете. Он понял, что был вдвойне слеп, что многие подозревали правду, но предпочитали оставаться в неведении, которое защищало слабых от отчаяния. Доктор не имел права отнимать у них надежду. Он решил говорить о Панеряе только с надежными людьми.　

На площади у юденрата он встретил своего бывшего одноклассника, адвоката и, отведя его в сторону, рассказал историю Песи.　

— Зачем создавать атмосферу паники? — спросил адвокат. — Мы должны успокаивать и подбадривать людей.　

— Но как можно подбадривать людей, когда их готовятся убить?　

— Кто тебе сказал это? Женщина, которая наполовину сошла с ума? Мы не можем начать восстание, которое будет стоить всем нам жизни из-за женских кошмаров. Пока у нас нет доказательств, мы ничего не будем делать.　

Доктор попросил его прийти и послушать рассказ самой Песи. Вначале адвокат отказывался, но поскольку доктор настаивал, он, наконец, согласился.　

Адвокат был членом юденрата и хотел порядка. Он был хорошим евреем и честным человеком, но боялся, что этот непроверенный рассказ может привести к неприятностям. Он решил быть очень осторожным. Он готов был поверить, что евреев убили, но не с такой методичностью, как говорил его бывший одноклассник. Женщина могла быть сумасшедшей, или хотела создать панику в гетто, ей нельзя было доверять полностью.　

Они подошли к дому. Доктор чувствовал себя подавленным, он сомневался, стоит ли продолжать разговор. Вначале старик, потом его бывший одноклассник — каждый по-своему показали ему, что их заботила не правда, а надежда.　

Когда доктор вошел в комнату, Песи не было. Его жена сидела на полу, опершись спиной о стену. Она увидела мужа, но у нее не было сил даже улыбнуться. Доктор поспешил к жене и помог ей подняться. Она казалась очень усталой, и он не решился спросить ее, где Песя.　

Монотонным голосом жена сама рассказала, что после его ухода пришло несколько соседей, и она попросила Песю рассказать о том, что она видела. Вначале все ей очень сочувствовали, но когда она начала рассказывать о Панеряе, одна из женщин, чьи родные пошли направо, назвала ее лгуньей. Песя настаивала, но они заставили ее замолчать, со словами, что у них и так достаточно горя, разве она не знает. Песя начала плакать и они ушли. После их ухода она еще долго плакала: «Я не хотела обидеть их. Почему они так обошлись со мной?» — повторяла она. Потом она решила уйти, жена доктора была не в силах удержать ее. Она, должно быть, бродит по улицам гетто, отвергнутая общиной, после своего рассказа о том, как она потеряла семью.

— Она сказала что-нибудь, когда уходила? — спросил доктор.　

— Да, — ответила жена. — Она сказала, что лучше было не возвращаться из Панеряя. Адвокат тихонько ушел. Доктор подумал, что то, что он услышал и пережил — исключительное событие, и решил вести дневник, чтобы когда-нибудь можно было рассказать людям о том, что происходило в эти страшные времена.

Через некоторое время он снова увидел Песю. Она работала в швейной мастерской гетто. Казалось, что она забыла обо всем и смеялась вместе с другими девушками. Она не осмеливалась больше рассказывать о том, что произошло с ней.　

Исполнители с большим удовлетворением узнали об истории с Песей Аранович. По их глубокому убеждению, это было прекрасным завершением их двухмесячных усилий и доказательством правильности их метода. У них было основание радоваться — Вильнюс был первым, экспериментальным гетто. И вот, мастерский удар с первой попытки. Тридцать тысяч евреев уже было убито, и никакой реакции. В городе царило исключительное спокойствие.　

Другие на их месте были бы удовлетворены и решили, что гетто уже созрело для уничтожения. Но их одолевала жажда усовершенствования и скрупулезное чувство детализации. Они понимали — и правильно — что в таком деле наиболее трудны не первые шаги, а последние и что настанет время, когда евреям придется взглянуть правде в глаза. И тогда, ведомые отчаянием, они могут совершить какие-то поступки, которые усложнят задачу немцев и посеют смуту среди еврейского населения Польши, которое еще не было «обработано».　

Поскольку Исполнители не хотели подвергаться никакому риску, они решили не только продолжать, но и усилить свою политику. Для того, чтобы евреи покорно подходили к своей смертной черте, они усилили тактику «головоломки» посредством деления и разложения.　

Часть населения гетто работала на немецких предприятиях. Им немцы выдали рабочие удостоверения, которые защищали их во время облав. Гетто было разделено на два лагеря: те, кто имели рабочие удостоверения, и те, у кого их не было, кто чувствовал себя беззащитным, изолированным, отвергнутым. Против тех, кто не имел удостоверений, облавы продолжались. Для тех, у кого они были, это было началом компромисса. Предъявляя удостоверение во время облавы, они отдаляли себя от своего народа, они теряли чувство общности с его судьбой.　

Но в скором времени и сами владельцы удостоверений были разделены. Удостоверения стали двух видов: с фотографией и без нее. Люди стали строить догадки — какой вид удостоверений обеспечит лучшую защиту. Большинство решило, что с фотографией, поскольку она придавала документу более официальный вид. Исполнители раздали очень много удостоверений, а потом начали облавы на тех, у кого не было фотографий. «Мы в выигрыше», — думали те, кто с фотографиями. Но потом и эти удостоверения были аннулированы и заменены бланками с печатью бюро по труду Панеряй. Это слово вызывало тревогу, и бланки не имели успеха до тех пор, пока не была проведена новая большая облава. На этот раз забирали всех, у кого были удостоверения с фотографиями и без них, и уцелели только те, у кого были бланки. Но затем и бланки в свою очередь были разделены на две категории — на одних стоял штамп «квалифицированный работник», на других — нет. Поскольку для того чтобы получить этот штамп, нужно было только заявить, что имеешь квалификацию в любой области, выбирать было легко. Одни думали, что иметь такой штамп хуже и предпочитали удостоверения без него, другие, наоборот, полагали, что поскольку квалифицированные работники более полезны, то удостоверения со штампом скорее помогут им уцелеть. И так они ожидали решения своей судьбы. Но оно пришло совсем с другой стороны и выяснилось, что проблема эта куда более сложная, чем они предполагали. Исполнители объявили, что так как многие квалифицированные работники не зарегистрировались, а другие, кто не имел настоящей квалификации, пытались обмануть добрую веру предпринимателей. В конце концов, все удостоверения были аннулированы…　

Облава застала население врасплох, и гетто охватило отчаяние. Оно было особенно глубоким потому, что многие чувствовали себя виноватыми. С поразительной наивностью они думали: «Они поверили нам, а мы их обманули».　

В это время юденрат объявил, что собирается раздать желтые удостоверения, которые будут годиться сразу для всей семьи. Евреи подумали: «Как видно, наш юденрат еще имеет некоторый авторитет у оккупационных властей».　

На самом же деле это было просто трюком, рассчитанным на то, чтобы все было сделано руками самих же евреев. Исполнители действовали так не из любви к играм или из каких-то эстетических соображений. Они хотели, чтобы люди, поняв, что их обманули свои же, обратили свой гнев на них, а не на оккупантов. Предположения были точны: люди чувствовали больше злобы к своим, которые их предали, чем к врагам, которые их убивали.　

Вторая фаза операции началась также как и первая. 3000 удостоверений были распределены среди 23000 уцелевших обитателей гетто. Снова евреи были разделены на «привилегированных» и «париев».　

Вначале жертвами облав были только парии. Но потом был создан новый тип удостоверений — «розовое» удостоверение на всю семью. На этот раз распределение было щедрым и их хватило на всех. Теперь люди опять гадали, какое же удостоверение обеспечит лучшую защиту. Некоторые владельцы желтых удостоверений думали, что розовые, поскольку они более новые, имеют большую ценность и обменивали их с теми «розовыми», которые придерживались противоположного мнения. Некоторые думали, что самое умное — не иметь вообще никаких удостоверений, а просто прятаться. Все ждали следующей облавы, чтобы узнать, кто же выиграл. Облава была на редкость жестокой. И «желтые» и «розовые» были уничтожены.　

Эта облава означала переход к третьей фазе. Удостоверения уже прошли все цвета радуги: желтые, розовые, потом зеленые, потом голубые, и, наконец, красные. Теперь все они были заменены простыми красными паспортами, которые выдали всем оставшимся. Но номера на паспортах были двух видов — до 10000 и свыше 10000. Извечный вопрос: какой лучше? Исполнители уже ответили на этот вопрос: до 10000 — выигрыш, после 10000 — проигрыш. Но никто еще не знал об этом.　

С момента введения семейных удостоверений «головоломка» стала ужасным, разрывающим сердце оружием. Теперь проблема была не только в том, чтобы спасти самого себя, теперь ответственность за правильный выбор распространялась на всю семью и даже на друзей. Когда появились семейные удостоверения, возникла проблема — регистрировать ли своих родственников, указывая их как иждивенцев. Многие стали подозрительными и предпочитали не регистрировать. Но в первую же облаву забрали всех незарегистрированных — опять ошибка. Теперь все спешили зарегистрировать своих родных и даже друзей как родных. Но в некоторых рабочих командах провели облаву на зарегистрированных родственников — и снова ошибка. Заметили, что эти команды были самыми плохими, и все поспешили зарегистрировать свои семьи по удостоверениям «хороших» рабочих команд. Рабочие, которые были заняты в личном обслуживании немцев, неожиданно приобрели семьи в 20–30 человек. Но 4 декабря 1941 года всех родственников, работавших в этой команде, и настоящих и фальшивых, забрали в Панеряй, тогда как наименее привилегированных, которые вообще не регистрировались, пощадили. Искушение не регистрировать родных было слишком велико. Но кто знает, может быть, следующая облава будет именно на незарегистрированных?　

Детей до 16 лет, зарегистрированных в рабочих удостоверениях, не принуждали ходить на работу, которая была для них слишком тяжелой. Но это рождало новую проблему: следует ли регистрировать тринадцатилетнего ребенка как несовершеннолетнего и тем самым определить его как иждивенца, или сказать, что ему уже 16 лет, и послать его на тяжелую физическую работу.　

Высшее искусство Исполнителей состояло в том, что они давали каждому возможность обманывать. Для регистрации　семьи не требовалось никаких официальных бумаг. Холостяки, вдовцы и сироты могли зарегистрировать своих матерей как жен. Но люди сами должны были делать ужасный выбор, который приводил их в отчаяние.　

— Кого ты предпочитаешь, — спрашивал бессовестный Макиавелли ребенка, — папу или маму?　

— Кого вы предпочитаете, — спрашивали Исполнители евреев Вильнюса, — мать или жену? Если вы хотите жену — отдайте нам мать, а если выбираете мать — отдайте нам свою жену.　

Как мог мужчина ответить на такой вопрос? И у евреев, которые пытались ответить на него, разрывалось сердце.　

Да и какое значение имел ответ? Все они проиграли. До 10000 — выигрыш, свыше 10000 — проигрыш. Выиграешь жену — потеряешь мать, выиграешь мать — потеряешь жену.　

Перед смертью евреев Вильнюса совершенно измучили.　

Весь этот невыносимый процесс достиг апофеоза, и Исполнители уже готовы были уничтожить всех, когда они узнали о движении сопротивления, которое возникло в гетто.　

На станции Малкиня на пути из Варшавы в Вильнюс были арестованы две девушки. При них была найдена записка, адресованная Объединенной партизанской организации. Они погибли под пытками, но никого не выдали.　

Гетто стало пороховой бочкой и Исполнители прекратили облавы. Малейший инцидент мог вызвать восстание, которое угрожало перекинуться на все остальные гетто Польши, Литвы, Украины и Белоруссии.