Памяти Кадми Коэна, который дал мне жизнь, и Озиаса Штайнера, который научил меня любить ее.

Строители Тысячелетнего рейха хотели избавить свою империю от всех евреев. Поскольку их не удалось депортировать, они решили их уничтожить. Вторжение в СССР в июне 1941 года усилило эту проблему. На территории, оккупированной вермахтом, — в Польше, на Украине, в Белорусии и Прибалтике — проживало несколько миллионов евреев. Поэтому рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер отдал приказ «обработать» новые земли, завоеванные Третьим Рейхом в его продвижении на Восток.　

Операция должна была проводиться в два этапа. На первом этапе евреев нужно было сосредоточить в нескольких гетто. Второй этап состоял в постепенной ликвидации этих гетто. Согласно концепции «Исполнителей», евреи, будучи низшей расой, позволят уничтожить себя, не оказывая сопротивления. Совершенство нацистской системы исключало малейшую возможность сопротивления.　

Так началось время гетто, первой фазы Окончательного Решения. Переселение евреев не вызвало особых проблем. Антисемитизм местного населения был настолько сильным, что евреи воспринимали эту операцию даже с облегчением.　

Для литовцев Вильнюс был их столицей. Для евреев это был «Литовский Иерусалим», «Иерусалим диаспоры». Он был известен своими изданиями Вавилонского Талмуда. Евреи из Франции и Америки приезжали сюда учиться у его раввинов. Крупный духовный центр иудаизма — Вильнюс — был известен всему еврейскому миру. И хотя его слава пересекла моря, в самом городе она не вышла за границы еврейских кварталов. Для поляков и литовцев, живших в Вильнюсе, бородатые ученые были только грязными евреями, которых они избивали, сжигали и убивали во время погромов.　

За исключением некоторых личных связей, в течение столетий две городские общины контактировали между собой лишь посредством погромов. Малые погромы длились день, большие — неделю. Евреи никогда не защищались, никогда не оказывали сопротивления. Наиболее богобоязненные видели　в них наказание, ниспосланное Б-гом, другие рассматривали их как совершенно естественное явление, как град на виноградниках или саранча в Африке. Они твердо усвоили только одно: нееврей сильнее, и сопротивление разъярит его еще больше. Матери учили детей: если гой ударит тебя, нагни голову, и он тебя не убьет.　

Право линчевать было своего рода неписаным законом, который никем не оспаривался. Оно было признанным фактом и из поколения в поколение передавалось в обеих общинах.　

Поэтому в июне 1941 года, когда советские войска оставили город под натиском превосходящих сил немцев, евреи заперлись в своих домах в ожидании погрома, которым нееврейское население обязательно отмечало всякое событие. Таковы были правила игры.　

Было много споров о том, что принесет евреям присутствие немцев, и только немногие видели в нем особую причину опасаться за свое будущее. Среди этих немногих был старый доктор Яков Выгодский, один из руководителей общины. И когда, обращаясь в эти дни к студентам, он сказал: «Собираются грозовые тучи, наступают тяжелые времена, будете ли вы в состоянии помнить дух нашего учения?» — многие подумали, что преклонный возраст все-таки сказался на разуме большого ученого. Ему было тогда 86 лет. Главным аргументом оптимистов была известная декларация 1917 года, с которой генерал Людендорф обратился на идиш «К моим дорогим польским евреям». Было много споров, но к единому мнению так и не пришли.　

Немецкие войска днем и ночью шли через город — и ничего не происходило. Напуганное этой необычной демонстрацией силы, нееврейское население, также как и евреи, заперлось в своих домах, выжидая, каковы же будут намерения их новых хозяев. Никто еще не понимал, что грядущему было суждено превзойти самые страшные предположения. Этот день в июне 1941 года стал началом плодотворного альянса между страстью и технологией, любительством и знанием дела, традициями и организацией, безграничной ненавистью и холодным расчетом.　

Исполнители Окончательного Решения прибыли в Вильнюс в грузовиках вермахта. Не теряя времени, они принялись за претворение в жизнь первого пункта программы — переселения евреев в гетто. Для того чтобы при этом не возникло беспорядка, они решили достичь соглашения с самими евреями и провести для этого необходимую психологическую обработку.　

До этого погромы были результатом выражения определенных народных настроений и проходили в обстановке полного беспорядка и всеобщей анархии. Конечно, местные жители совершали погромы с душой — они сжигали несколько домов, вешали нескольких «жидов» — но этот процесс стал настолько обычным, что евреи уже почти не боялись его. Они встречали этот всплеск ненависти с безграничным презрением и ждали, когда все закончится.　

Такая анархия не устраивала Исполнителей. Для них погром был не самоцелью, а средством заставить евреев самих искать убежища за стенами гетто. Поэтому было необходимо организовать и направить в нужное русло естественные наклонности местного населения.　

Первым шагом было формирование специальных погромных отрядов. Им дали выразительное название Ипатинги (по- литовски — особые, чрезвычайные) и их членов одели в военную форму. Придавая большое значение всем деталям предстоящих операций, Исполнители заставили членов Ипатингов пройти специальный ускоренный курс антисемитизма, где давались объяснения почему нужно ненавидеть евреев. Эта ситуация выглядела нелепо, потому что антисемитизм литовцев был, возможно, еще более древним, чем сама еврейская раса.　

Подготовительная фаза длилась несколько дней — время достаточное для того, чтобы евреи успокоились, и оптимисты могли сказать: «Ну, видите, мы же говорили, немцы — настоящие люди».　

Оптимисты еще продолжали смеяться утром 4 июля, когда немцы издали свои первые распоряжения, обязывающие евреев носить на левой руке белый квадрат, в центре которого в желтом круге должна быть вышита буква J. Евреям запрещалось общаться с неевреями, продавать свои вещи, пользоваться любым видом общественного транспорта, ходить на рынки и появляться на улицах после шести часов вечера.　

Первый погром состоялся на следующий день в Шнипишкесе, пригороде Вильнюса. Синагогу сожгли, а евреев собрали вместе и заставили танцевать вокруг нее. Они танцевали долго. Затем испуганных и почти бездыханных, их увели в неизвестном направлении. Несколько следующих дней были спокойными. Погром в Шнипишкесе показался возвратом к привычному прошлому и заставил забыть все новые распоряжения. Жизнь возобновилась.　

Надежда постепенно возвращалась, когда 17 июля разразился большой погром. Захваченные врасплох, евреи растерялись, наступила паника. И все же, как они решили позже, этот погром имел причину. Утром одного еврея побили и он убежал. Евреи сделали вывод, что не следует убегать, когда тебя бьют. Еврейский квартал прочесывали всю ночь. Утром на окраине квартала, на площади, собрали семьсот мужчин. Среди них был раввин Новгород. Их заставляли становиться на колени, ползти, потом прыгать, как лягушки. Страдание было их вечным уделом, поэтому когда неевреи, с презрением смотревшие на них, гнали их в тюрьму, лица евреев были непроницаемы. Они не вернулись обратно, и тайное беспокойство охватило вильнюсских евреев. Они начали строить потайные убежища под лестницами, на чердаках, в подвалах, в шкафах и стали даже возводить дополнительные　стены в середине домов. Ночью еврейский квартал жужжал как улей, с наступлением дня таинственные шумы и шорохи прекращались.　

После шторма последовало затишье. Потайные убежища давали ложное чувство безопасности. Евреи вновь обрели уверенность. Когда Исполнители приказали им создать орган еврейского управления — юденрат — многие поверили, что жизнь снова наладится, и что погромы были только уступкой, которую оккупационные власти сделали по отношению к литовцам. Когда немцы поручили юденрату провести перепись всех евреев, те приходили регистрироваться без промедления.　

Затем возобновились рейды, проводимые Ипатингами, но они не были сталь жестокими, как первые погромы. Это был последний рубеж, отделявший евреев от обычной жизни. Поэтому когда начали распространяться слухи о создании гетто, многие думали: внутри гетто мы будем в нищете, в тесноте, но там нас оставят в покое.　

Подготовка продолжалась два месяца. Все происходило без намека на сопротивление, без намека на насилие.　

Исполнители подготовили «Операцию Гетто» весьма тщательно. Семнадцать улиц, включающих пятьсот домов или 10000 комнат были выбраны для 60000 евреев города. Создавая условия, когда многие семьи были бы вынуждены жить вместе с посторонними людьми, в среднем по шесть человек в каждой комнате, Исполнители рассчитывали усилить эмоциональное напряжение. Названия этих улиц и дата операции держались, конечно, в секрете, а для того чтобы сделать ожидание еще более мучительным, распускались различные ложные слухи. Наконец — и это было важной отличительной особенностью операции — Исполнители решили во время переселения задать евреям первую задачу.　

Сущность этой задачи, которая потом применялась очень часто, основана на довольно точном знании еврейского ума, который является больше теоретическим, чем практическим. Она состоит в том, чтобы поставить человека перед необходимостью разрешить проблему в форме альтернативы. Столкнувшись с такой сложной ситуацией, обычный средний человек хочет поступить как Александр с гордиевым узлом, т. е. взять меч и разрубить этот узел пополам. Такой способ решения проблемы уничтожает ее существование. Еврейский ум, особенно ум, воспитанный на Талмуде, имеет скорее противоположную склонность. «Не ответы интересуют меня, — говорит он. — Я знаю их все. Я хочу знать, какой вопрос соответствует заданному ответу». Теоретическое мышление, которое иногда теряет контакт с реальностью, еврейское мышление, склонно придавать большее значение способу постановки задачи и способу ее решения, чем самому решению.

Головоломка, придуманная Исполнителями, была простой. На пути к гетто на одном из перекрестков они разделили колонну идущих на два потока. Олин поток направлялся в гетто, чье расположение евреи еще не знали, а другой… Перекресток выбрали на таком месте, где дорога начинала подниматься после долгого спуска, так что евреи, издалека видя, как колонна делится на две части, имели достаточно времени, чтобы спросить себя: «Налево? Направо? В гетто? Или в неизвестность?»　

2 сентября, за несколько дней до перевода в гетто, неизвестность получила имя. В этот день забрали шестнадцать членов юденрата. И впервые евреи узнали, куда их увезли: в Панеряй. Это было название места у края леса, в семи километрах от Вильнюса. Кто-то вспомнил, что крестьяне говорили о том, что слышали там выстрелы. В то время они думали, что это была ружейная перестрелка.　

Удача на этот раз была на стороне Исполнителей, и совершенно неожиданный случай еще более сгустил ореол тайны вокруг Панеряя. Руфь Варнштейн, дочь одного из шестнадцати увезенных членов юденрата, прождав весь день, пыталась узнать, что произошло с ее отцом. Проходя мимо здания юденрата, она расплакалась. Солдат вермахта подошел к ней и узнал в чем дело: Панеряй. Тронутый ее горем, он пообещал съездить туда, увидеть Варнштейна и вернуться на следующий день. Слух об этом происшествии быстро разнесся по еврейскому кварталу, и назавтра, когда солдат вернулся, площадь перед юденратом была полна людей. Солдат был смущен. Он сказал, что его не впустили в Панеряй, что даже старшие офицеры не могут попасть туда. Так Панеряй стал тайной, полной ужаса.　

Как Исполнители и предполагали, перевод в гетто происходил беспорядочно. Одна треть отправилась в Панеряй через маленькое транзитное гетто, а другие думали: «Это только маленькая лазейка». Еще не осознавая этого, они уже свыклись с мыслью о смерти. Незаметно Исполнители заставляли людей принять эту мысль, не задумываясь о сопротивлении. Конечно, смерть казалась неизбежной, но кажущаяся анархия в проведении всех мероприятий позволяла каждому надеяться, что он сможет ускользнуть, что это зависит от него самого. Когда евреи увидели, как на их глазах колонна делилась на два потока, они спрашивали себя, какое решение будет правильным, и выбирали, полагаясь больше на интуицию, чем на логику. Те, кто выбрал налево — выиграли, направо — проиграли. Те, кто выиграл, говорили себе: «Я был прав» и делали вывод, что все, что им нужно, — это тщательно все обдумать, чтобы принять правильное решение. Их жизнь стала игрой в русскую рулетку, но они отказывались понять трагическую реальность этой игры, потому что когда смерть неизбежна, жизнь становится невыносимой.

Однажды утром, через несколько дней после переселения в гетто, доктор Гинзбург был разбужен осторожным стуком в дверь комнаты, которую он снимал вместе со своей семьей. Рассвет только наступил и весь дом еще спал. Обеспокоенный этим стуком, еще не решаясь открыть дверь, он услышал женский голос, называвший его по фамилии. Голос умолял:　

— Доктор Гинзбург, откройте дверь. Это я, Песя Аранович, я из Панеряй. Открыв дверь, доктор увидел женщину, одетую как литовскую крестьянку, с букетом цветов. Он уже собрался закрыть дверь перед незнакомкой, когда заметил, что ее лицо искажено страхом.　

— Кто вы, что вы хотите? — спросил он враждебно.　

Доктор хорошо знал Песю Аранович. Она выросла и вышла замуж на его глазах. Это была красивая молодая женщина, она часто смеялась. Эта грязная крестьянка, выглядевшая безумной, не могла быть Песей.　

— Я ранена, — сказала она ему.　

Он впустил ее и предложил сесть. Потом пошел нагреть немного воды на маленькой спиртовке, которую ему удалось принести в гетто.　

— Откуда вы знаете имя Песи? — спросил он.　

— Доктор! Но я же и есть Песя Аранович! Я убежала из Панеряй, а эту одежду и цветы дала мне одна крестьянка, чтобы я могла незаметно вернуться в гетто. Ипатинги приняли меня за местную крестьянку и впустили в гетто, а здесь кто-то сказал мне, где вы живете. Я пришла к вам за помощью. И я должна рассказать. Панеряй — это не рабочий лагерь. Это место, где убивают всех евреев.　

— Всех евреев? О, этого не может быть! Зачем им убивать всех евреев? — Доктор Гинзбург спрашивал осторожно, как бы взывая к ее разуму.　

Она покачала головой, и ее лицо приняло детское выражение. Доктор еще раз посмотрел на нее с возрастающим удивлением, теперь он узнал ее.　

— Расскажи мне, что ты видела, — сказал он, чувствуя, что ей необходимо выговориться.　

— Когда мы увидели, как поток людей делится надвое, все начали задавать вопрос: «Что происходит? Что это значит?» Муж сказал мне, что сегодня многим не придется спать в своих постелях. Вначале я не поняла, тогда он добавил, что сейчас нельзя ошибиться. Он хотел, чтобы я с маленькой дочкой пошла налево, а он направо. Я была против. Я сказала ему, что если нас депортируют, то надо быть всем вместе. «Будем надеяться, что те, кто выберут неправильную дорогу, рискуют не больше, чем депортацией», — ответил он. Я не поняла, что он имеет в виду, но мной овладел страх. Мы искали любой знак, который указал бы нам верное направление. Мы продолжали двигаться вперед и перекресток все приближался. Люди смолкли. Все чувствовали, что на этом перекрестке решается их будущее. Как-то незаметно мы свернули налево. Мы уже смогли различить нескольких немцев и полицейских, которые там стояли. Их фигуры были неподвижны, их лица непроницаемы. Они были похожи на нос корабля, о который разбивалась волны людей. Первый солдат, стоявший на острие клина, был типичным немцем: высокий красивый блондин. Он дружески смотрел на нас с легкой улыбкой, выражение лица у него было какое-то отвлеченное. Его взгляд ни на ком не останавливался…　

Голос Песи стал спокойнее. В нем не было больше страха. Она рассказывала о том, что произошло в другом мире, в другой жизни. Жена доктора встала и приготовила чай. Песя не дотронулась до чашки, которую поставили перед ней.　

Этот немец очаровал меня, такой красивый, такой далекий, так непохожий на нас. Я внимательно следила за ним, пытаясь по его лицу определить, какая дорога будет правильной. Мой муж что-то прошептал, но я не поняла. Он повторил глухим и взволнованным голосом: «Направо, направо, быстрей!» и мне показалось, что меня что-то подтолкнуло, прежде чем я успела понять. Когда я осознала, что произошло, немец был уже сзади нас. Муж объяснил мне, что когда он увидел, как немец жалостливо улыбается тем, кто идет налево, он понял, что мы должны идти направо.　

Улица стала уже, и мы пошли быстрее. Потом мы услышали сзади чьи-то крики. Кто-то сказал: «Они ведут нас в тюрьму Лукишки». Все слышали это, но никто ничего не сказал. «Пока я был прав», — угрюмо сказал мой муж. Когда мы подходили к тюрьме, мы уже шли медленно, едва дышали. «Так вот оно что! — подумала я. — Мы ошиблись. Что теперь будет?» Кто- то сказал шепотом: «Надо бежать!» Другой голос ответил: «Куда? Подождем и осмотримся. Для этого всегда будет время». Никто не пытался протестовать. Нельзя протестовать против неизвестного. Вдруг по толпе прокатилось: «Мы идем дальше!». Колонна пошла. Муж сжал мне руку и улыбнулся. «Мы слишком нервничаем и пугаем друг друга», — сказал он.　

Наконец мы пришли в какое-то место. Мы думали, что это будущее гетто. Я настолько устала, что мне было уже все равно. Моя маленькая дочка уснула у меня на руках. Муж потащил меня к какому-то дому. Мы вошли в комнату. Она была уже занята, но у нас не было сил идти дальше. Окно было сломано и в комнате не было никакой мебели, даже стула. Я села на пол и уснула.　

В середине ночи я проснулась от шепота. Муж стоял у окна с группой мужчин. Хотя они говорили тихо, было видно, что они отчаянно спорили.　

— Мы должны бежать, — сказал один.　

— А как же женщины? — спросил другой.

— Мужчины разрушат ограду и женщины пойдут за ними.　

— Нас всех убьют.　

— Нас убьют в любом случае. Они окружили гетто. Нас всех схватят здесь.　

— А у Вас есть доказательства, что они убивают евреев в Панеряе?　

— Зачем же тогда они увозят их в лес?　

У того, кто хотел сопротивляться, был очень низкий голос и он говорил на идиш с украинским акцентом. Я могла видеть только его невысокий, но крепкий силуэт. Он вселял в меня уверенность.　

— Зачем им убивать евреев? — спросил другой голос.　

— А почему литовцы убивают нас?　

— Они не убивают нас, они бьют нас. Они убивают только тех евреев, кто сопротивляется.　

Спор прекратился. Мужчины, видимо, не хотели сопротивляться.　

— Мы не можем. Мы ничего не знаем.　

— Может быть, они собираются послать нас на секретные заводы или заставить копать окопы. Не могут же они быть настолько глупыми, чтобы убивать людей, которые могут принести им пользу.　

— Фашисты — наши враги, — убежденно сказал украинец.　

— Весь мир — наш враг. Гитлер, может быть более страшный, чем другие. Но рано или поздно он проиграет войну. Я хочу жить, чтобы увидеть это.　

— Жить как раб?　

Украинец задал свой вопрос резко. Другой мужчина ответил ему мягко и печально.　

— Даже как раб. Самое главное — это выжить. Оставим героизм полякам. Мы должны жить, чтобы потом мы могли рассказать, что может сделать один человек другому. Может быть, это божья воля.　

— А кто же будет свидетелем, если нас всех убьют?　

— Другие расскажут, как мы умерли. Бегите, если хотите. Вы выглядите сильным, Вам удастся.　

— Я останусь с вами, — ответил украинец.　

Они разошлись. Украинец лег в углу, муж вернулся и я уснула.　

На следующее утро нас разбудили рано. Я разговорилась с украинцем. Он сказал, что был офицером Красной Армии и остался при отступлении в Вильнюсе, чтобы организовать партизанскую группу. Он был очень некрасивым, но казался невероятно сильным. Когда я спросила, что он делает среди нас, он ответил, что решил остаться со своим народом и попытаться организовать его.　

В полдень один квартал окружили и всех людей оттуда увели. Наша очередь наступила на следующий день. Нас повели из Панеряя колонной. Советский офицер шел как раз сзади меня. Я слышала, как он пытался убедить соседей.

— Сейчас или никогда, — говорил он.　

— Я слышал, они убивают только старых и больных. Если мы попробуем бежать, они наверняка убьют и нас, а так у нас есть шанс, — сказал кто-то.　

Это было позорно, но так думали мы все. Советский офицер был прав, но он не понимал…　

Доктор наклонился и мягко спросил:　

— Чего он не понимал?　

Песя, казалось, очнулась от сна. Она посмотрела на доктора.　

— Он не понимал этого желания жить. Мы не боялись умирать, но мы хотели жить. Вы это понимаете, доктор?　

Доктор все еще недоверчиво ответил:　

— Да. — Он удержался от желания начать дискуссию, чтобы она могла рассказывать дальше. — Продолжай, Песя, — сказал он мягко.　

— Наша колонна двигалась медленно, и голос офицера становился все более настойчивым. Я обернулась и увидела у него на лбу повязку. Его, должно быть, избили во время облавы.　

— Охрана небольшая. Мы должны убить их и забрать у них оружие.　

— Куда мы пойдем?　

— В лес.　

— А что будет с нашими женами и детьми?　

— Мы не имеем права умирать так! — Никто ему не ответил.　

— Сопротивляться! — закричал он яростно.　

Я снова обернулась. Люди, шедшие рядом с ним, шептали: «Шма, Исраэль» — «Слушай, Израиль». Его лицо было измучено, маленькие, близко посаженные глаза горели. Я только собралась сказать ему, что нужно немного обождать, как он вдруг вскрикнул, растолкал людей, бывших между ним и стражей, бросился на ближайшего охранника и выхватил у него винтовку.　

Когда он закричал, колонна остановилась, но никто не понял, что произошло. Охранники остановились и нацелили на нас винтовки.　

Украинец стал медленно отступать, прикрываясь охранником как щитом. Он перебросил винтовку в правую руку и призывал нас напасть на других охранников, не позволить вести себя на смерть, как овец. Но все мужчины, наклонив головы, шептали: «Шма, Исраэль».　

— Евреи, — кричал офицер. — Защищайтесь! Убейте нацистских бандитов! Смотрите, они боятся нас!　

Охранники не знали, что делать. Тогда вперед вышел эсэсовец, спокойно поднял винтовку, прицелился и выстрелил. Охранник, которым защищался украинец, закричал и упал. Украинец поднял его. Эсэсовец выстрелил второй и третий раз. Советский офицер закричал, чтобы мы легли, но никто не шевельнулся.　

— Зачем он это делает? — пробормотал мой муж. — Это бесполезно. Он все равно погибнет и мы тоже. Так зачем?　

Голос офицера слабел. Наверное, пули эсэсовца попали в него через тело охранника. Эсэсовец с винтовкой в руке приближался, готовый стрелять. Потом все произошло очень быстро. Украинец оставил охранника, которым он прикрывался, отскочил назад и побежал. Эсэсовец остановился, вскинул винтовку, прицелился и с полным спокойствием начал стрелять. После первого выстрела украинец споткнулся, после второго он упал. Он попытался подняться, но третья пуля настигла его. Тело рванулось и затихло.　

Эсэсовец приказал двум евреям подойти, взять тело офицера и идти во главе колонны, таща его за ноги.　

Мы снова тронулись вперед. Мужчины шептали молитву о мертвом. Моя маленькая дочь начала плакать. Всхлипывая, она спрашивала: «Мама, где мы? Я боюсь, я боюсь».　

Я укачивала ее и говорила: «Не бойся, моя дорогая, мы на пути к небесам. Спи, дитя мое. На небесах так чудесно».　

Доктор слушал с большим вниманием, но эта история, рассказанная как бы в полусне, казалась ему нереальной. Его недоверие усилилось, когда Песя начала рассказывать о Панеряе.　

— Мы шли как похоронная процессия. Два человека впереди тащили тело, а все остальные пели «Эль мале рахамим». Дорога была пыльной, и наши усталые ноги поднимали высоко над замлей облака пыли. Когда вдали показался лес, мужчины запели громче. Тихий шепот перешел в громкое ревущее пение и время от времени из хора прорывался сильный и красивый голос, полный молящей любви: «Слава нашему Б-гу, слава Вечному, будь благословенно Имя Его». Голос поднимался, резкий и лихорадочный, потом быстро падал и терялся в общем хоре. Мысленно мы были уже с душой того Справедливого Человека, чья голова билась о каждый камень дороги.　

Я не заметила, как мы вошли в лес. Вдруг послышались крики, ругань, удары. Появилась колючая проволока и в ноздри ударил ужасный запах. Мы остановились. Я не знаю, как это случилось. Я крепко держала на руках дочку и закрыла глаза. Я открыла их, когда муж сказал мне: «Прощай!» Он был очень спокоен и внимательно смотрел на меня. «Прости меня! — добавил он. — Я ошибся».　

По пять человек люди выходили вперед, проходили метров сорок и останавливались. Затем раздавался залп, и они исчезали.　

Когда впереди меня уже никого не осталось, я сама пошла вперед. Я не боялась, я уже перестала жить. Вдруг почти под ногами я увидела огромный ров, заполненный телами. Я не услышала выстрелов, но почувствовала боль в руке. Я упала вперед, думая: «Это все, я мертва». И потеряла сознание.　

Доктор смотрел на эту женщину, которую спасло чудо. Ее лихорадило. Он подумал, что она бредит или у нее помутилось сознание. Он не мог поверить этому чудовищному рассказу, который казался порождением помутившегося рассудка.　

— Успокойтесь, Песя! — сказал он ей. — У Вас высокая температура и Вам приходят в голову кошмары.　

Но Песя не слышала его.　

— Я открыла глаза. Было темно и холодно. Я пыталась повернуться, но не могла.　

Доктор попросил жену принести горячей воды и хотел развязать самодельную повязку на руке у Песи. Но женщина была в таком напряжении, что он не мог оторвать руку от ее тела.　

— Моя маленькая дочка была мертва, наверное, она умерла от удушья. Я не знаю, как я выбралась из-под всех тел, которые лежали на мне. Я помню, что я ползла. Где-то была колючая проволока, но я смогла проползти под ней. Я так боялась, что ползла еще очень долго, потом поднялась и побежала. Потом я встретила крестьянку. Она дала мне это платье и букет, повязала мне тряпкой руку и посоветовала вернуться в гетто под видом крестьянки, продающей цветы. Когда я пришла сюда, я спросила, где Вы живете. Никто не знал. Я не помню, как я попала сюда. Но я была уверена, что Вы здесь.　

— Бедную девочку, наверное, били, — сказал он жене. — Она вся горит. Но откуда, черт побери, она взяла всю эту историю?　

— То, что мы переживаем сейчас, слишком тяжело для таких детей, как она, — ответила жена.　

Доктор снял повязку с руки Песи. Тряпка была вся красная от крови. Он отодвинул руку от тела.　

— Она действительно ранена, — сказал он.　

Жена принесла кастрюлю воды. Доктор положил руку Песи себе на колени. Наверху у плеча была безобразная черная рана.　

— Это похоже на пулевое ранение, — пробормотал он.　

Он намочил в воде носовой платок и наклонился, чтобы почистить рану. Что-то застряло в ней. Он наклонился ближе и вдруг замер от ужаса.　

— Сарра! Это же красные муравьи из леса!