Солнце плыло по небу. Был прекрасный жаркий день, наступил вечер, мягкий и светлый. Последняя ночь опускалась на Треблинку.　

В Лагере Номер Два Шломо удалось побыть несколько минут с Малкой в тихом уголке, во дворе. Охваченные волнением, они не могли говорить. Их немой диалог состоял из взглядов, вздохов и пожатий рук. Будет ли конец Треблинки и концом их любви? Малка казалась опустошенной, она безвольно прислонилась к колючей проволоке, ее глаза закрылись, она как будто желала умереть здесь. Страстно обняв ее, Шломо произнес:　

— Я приду за тобой завтра, и мы убежим вместе!　

— Да, завтра мы убежим вместе, — отвечала она мечтательно.　

Шолек Блюменталь, бывший ассистент доктора Циммермана, лежал на своих нарах. Болезнь костей сковала его суставы, и он не мог без боли шевельнуть ни рукой, ни ногой. Это чудо, что немцы до сих пор его не убили. Но сейчас это не имело значения. Он знал, что завтра он не будет в состоянии убежать и все равно умрет. Молча, он наблюдал за отблесками пламени костров, играющими на стене барака. Он не спал. Завтра он уснет навсегда.　

Иосиф Раппопорт, прижавшись к своему другу Пассомонику, старался сдержать свои чувства. Как только он закрывал глаза, ему представлялся лагерь, пожираемый пламенем. Но желая зафиксировать в себе каждую деталь последних мгновений Треблинки, он тотчас открывал их. «Я не должен забыть ничего. Я должен запомнить все», — повторял он себе снова и снова, и сцены Дантова ада метались в его голове. Чтобы обуздать смешавшийся поток мыслей, чтобы уверить себя, что он запомнил все, он задавал себе вопросы. Прибытие? Провал — он уже не помнил дату. Проблеск: о, да это было в день праздника Рош ха-Шана или днем раньше. Он вспомнил отчетливо: это было в тот вечер, когда Берлинер убил Биласа. Прорвав оковы его воли, память обратилась в кошмар, и он теснее прижался к Пассомонику. Унесенный воспоминаниями, он снова вызвал в памяти прибытие в Лагерь Номер Два и как он сжался при виде куч трупов, и Эрвина, садиста-эсэсовца, убивавшего по пятьдесят узников в день для развлечения. Стоя на маленьком мыске из песка, Эрвин подзывал выбранных им, которые бросались вперед, чтобы побыстрее окончить все, снимая на бегу одежду. Когда они падали к его ногам, они были почти голые — таков был приказ. Тех, кто не успевал раздеваться, жестоко били перед смертью. Также как и тех, кто слишком медлили или недостаточно низко склоняли голову. И узники подчинялись. Они подбегали, снимали одежду, падали на колени и наклоняли головы — все сливалось в одно движение. Самые счастливые умирали мгновенно. Это было похоже на фантастический балет ужаса.　

— Ты спишь? — прошептал Пассомоник.　

— Нет, меня мучают кошмары. Ты помнишь ворона?　

— Да.　

— Еще никто не страдал так, как мы.　

— Да.　

— Ты думаешь, нам удастся?　

— Да.　

— Мы увидим когда-нибудь друг друга?　

— Нет.　

— Завтра мы будем спать в лесу, во мху, огромные деревья будут над нашими головами. Воздух будет сладко пахнуть. Не будет ни звука, мы заснем навсегда. Я уже вижу себя лежащим, смотрящим в небо, слушающим шум ветра, вдыхающим чистый воздух. Свобода — это прекрасно, жизнь прекрасна.　

— Да.　

— Ты думаешь так же?　

— Да. Но вначале будет чуточку погорячее.　

— Мы побьем их, да?　

— Да.　

— Ты уверен?　

— Да.　

— Я люблю тебя, Пассомоник. Ты мой единственный друг.　

Джело и Адольф лежали рядом.

— Ну вот, все кончено, — сказал Джело.　

— Ты имеешь в виду для нас. Но не для других. Это никогда не кончается.　

— Что ты думаешь о плане?　

— Могло быть хуже. У нас есть шанс вывести отсюда нескольких человек.　

— Ты думаешь, немцы подозревают что-нибудь? Нет. По крайней мере, они не знают ничего, но, тем не менее, они настороже. Они не верят нам. До сих пор они были в состоянии убедить нас, что есть маленькая надежда, но теперь все: больше нет надежды, больше нет ничего. Они знали, это будет не так просто. Я думаю, они планируют окружить лагерь танками в день, выбранный для ликвидации.　

— Но мы опередим их.　

— Буквально на мгновение.　

— Как ты думаешь, что случилось с Комитетом?　

— Они желали совершенства и не могли принять решения. И к тому же они — не люди действия. Были также страх и неопределенность. Постарайся представить, через что они прошли с того первого дня, как пришли немцы: желтая звезда, гетто, голод, избиения, страх, коварно вкравшаяся надежда, затем Треблинка — погружение в другой мир, ужас, жизнь в перевернутом свете.　

— Да, я думаю, сейчас я понимаю. Я понял многое после прибытия сюда. Жужжащие бараки. Треблинка видела свое последнее вечернее небо, обращенное к заходящему солнцу. Измученные усталостью и нервным напряжением, узники устремились навстречу утру.　

В Лагере Номер Один Абрам Зильбер тщательно сложил свой скудный багаж: кусок мыла, свитер, запасную пару обуви. Чтобы не украли, он положил его под голову. Он уснул много позже, тяжелым сном, обуреваемый страхом и надеждой. Ему снился лагерь в виде одного гигантского костра. Он хотел кричать от радости и триумфа, но ни один звук не вырвался из его рта. Вдруг он открывает глаза. Слепящий свет будет его. Он поворачивается. Через одно из окон сияет обжигающим лучом солнце, освещая весь барак. Зильбер осознает сразу, где он и что произойдет сегодня. Ужас прошлого и радость будущего минуту борются в нем. Он дрожит от возбуждения, готового выплеснуться весельем или разразиться слезами. Затем он начинает молиться, восхвалять Б-га, благодарить Его. Он не знает, за что, почему: просто за существование, за то, что сотворил это солнце, за то, что позволяет смотреть на него. Он подходит к окну и далеко, за тройным ограждением колючей проволоки, видит поля, влажные от росы, над которыми стелется легкая утренняя дымка. Он будет жить, он знает это. Жизнь слишком сильна, ничто не может сопротивляться ей.

Бараки медленно просыпаются к жизни. Зильбер возвращается к нарам и вытягивается неподвижно, купаясь в свете этого лучистого дня.　

Шесть часов утра. Начинается перекличка. Герцель Вайнштейн не может оторвать глаз от двух старых деревьев, черных и неподвижных, между которыми маршируют офицеры СС. Безмолвные свидетели стольких драм, они поднимают свои сучковатые ветви, безразличные и спокойные.　

Галевский выходит вперед, держась прямо только усилием воли, шагая твердо, чтобы не упасть. Он останавливается, изможденный и усталый. Его рот открывается, он говорит:　

— Новый день начинается. Он не будет последним. Я надеюсь, что каждый будет стараться, как всегда, — смена тона, — сделать свою работу как можно лучше.　

Его лицо светлеет и узники видят, что он подмигивает.　

— Наши господа, немцы, сдержали свое обещание, и мы, те, кто был здесь все время, знаем, что они сделали для нас. Теперь наша очередь сдержать свое обещание — сделать нашу работу хорошо.　

Он обернулся к немцам и отдал честь.　

Девять часов. Генек поворачивает свою повозку на дорожку, ведущую к арсеналу. Только солнце, золотящее отдельные камушки — другое. Те же бараки, те же часовые на обоих углах, те же узники в нескольких метрах позади. Ничего не изменилось с того времени. Уже пять месяцев…　

В свежем чистом воздухе колеса скрипят по гравию, болтаются и останавливаются. Первые ноты «Хатиквы» поднимаются меланхолично. Окно уже открыто. Все три коробки показываются одновременно. Одним движением узник кладет их на дно повозки.　

Генек смотрит на одного часового, затем на другого, чувствует, как повозка дернулась три раза. Комитет решил взять автоматы тоже. Генек видит приклады, появляющиеся один за другим. Они возникают, наклоняются и исчезают. Появляется рука и дает сигнал. Окно закрывается снова. Повозка отъезжает. Все происходит без единого слова.　

По новому плану автоматы распределяются между двумя пунктами: картофельным погребом и гаражом. Подъезжая к гаражу, Генек замедляет ход. Узник подходит к нему.　

— Пять автоматов, — шепчет Генек, не поворачивая головы. Повозка останавливается около кучи хлама. Три узника стоят неподвижно. Неожиданно они наклоняются, хватают столько мусора, сколько могут нести и торопятся прочь. Появляются другие и создается что-то, напоминающее цепь, ползущую к двери барака.　

Оружие проносится по цепи, и она исчезает так же быстро, как образовалась. Повозка отъезжает. Главная улица спокойна. Поворачивая на улицу Переселенцев, Генек встречает немца. Немец смотрит на него, и Генек пугается, но эсэсовец неожиданно улыбается ему.　

Картофельный подвал. Новая цепь, новая дрожь. Она рассеивается, и ничего не остается. Генек видит, как Галевский подходит и исчезает в подвале. Боковым зрением он видит на его лице улыбку. Счастье бурлит в крови и захватывает его целиком.　

Десять часов. В Лагере Номер Два работа уже давно началась. Джело передал приказ: работать как можно медленнее, даже если будут бить. Трупы громоздились все выше и выше около костров. Джело играет свою последнюю комедию. Он кричит и размахивает наобум кнутом по спинам, которые движутся, как в замедленном кино. Но ни удары, ни проклятия не ускоряют это движение.　

Адольф переходит от группы к группе — там сжигает, там грузит, там высыпает корзины золы на решето: он проверяет все, воодушевляет людей, напоминает инструкции. Но постепенно время проходит, и он видит, как появляется и глубоко сидит в глазах узников один вопрос, одна боль. Это последний день? Это будет день нашей победы или смерти?　

Одиннадцать часов. Команда подметальщиков «Дороги на небеса» не отправлена сегодня на работу: контакт с Лагерем Номер Один прерван.　

Кажется, все под угрозой. Только один человек может спасти положение: Верник. Выслушаем его свидетельство:　

«Руководители были озабочены, так как мы не имели инструкций о времени восстания. Я не мог стоять на одном месте и должен был постоянно следить за собой, чтобы не вызвать возрастающих подозрений. Я старался сконцентрироваться на своей работе, но я знал: если я не найду пути связаться с Лагерем Номер Один — мы проиграли. Мысль о жалкой смерти после таких страданий и таких усилий была невыносимой. Необходимо было добиться успеха для себя самого, для остальных, для мира, чтобы спасти себя, спасти всех, рассказать… Из большого двора, где мои товарищи переживали свою бесконечную смерть, поднималась волна агонии и захватывала меня, и все внутри у меня переворачивалось. Я знал, что этот день определяет оправдание или приговор нашей длительной муке, нашему страшному соучастию. Под палящим солнцем и смерть и агония издавали смердящий запах…　

Наконец, я придумал способ. Мой начальник-немец, чье имя я уже не помню и которого мы прозвали «Коричневая рубашка», уважал меня немного, так как восхищался моим профессиональным умением.　

Я подошел к нему и сказал, что мне нужны строительные доски (дерево хранилось в Лагере Номер Один). Это был наш последний шанс. Когда он ответил, что пойдет туда сам с несколькими людьми, я почувствовал пустоту в желудке и бросился в конец мастерской.

Я не помнил, сколько времени они отсутствовали и что в это время делал я, но когда я увидел «Коричневую рубашку» в дверях, во мне вновь появилось желание жить и продолжать борьбу. Последняя хитрость пришла мне на ум в это мгновение. Я осмотрел доски, снял размеры и отбросил их с разочарованием, сказав, что они не подходят. «Коричневая рубашка» спросил меня, хочу ли я, чтобы он принес мне другие. Я ответил, что мы потеряем целый день в хождениях туда и обратно, и было бы лучше, если бы я сходил сам. Должно быть, у него был приказ, он выглядел растерянным. Я добавил, что мне, вообще говоря, все равно, и если я не получу досок сегодня, я могу подождать. После долгого молчания и колебания он приказал мне пойти самому.　

Я уже не был в Лагере Номер Один некоторое время и не знал, как будет мне сообщен сигнал. Я вошел в лагерь, нервно оглядываясь по сторонам, нетерпеливо всматриваясь в спокойные и отрешенные лица проходящих мимо узников. Мои вопросы не производили на них впечатления, и их глаза, казалось, оставались безразличными. Заведующий складом строительного леса был еврей лет пятидесяти, который носил очки. Я знал его в лицо и больше ничего. Когда я вошел на склад, я подумал, что ничего не выйдет. Он взглянул на меня, отсутствующим взглядом, и его лицо не выражало ничего, кроме скуки, ничего, кроме горькой замедленной агонии. Я подумал, что должно быть, дата опять отложена. Пока мои сопровождающие занимали немца разговором, я пошел в глубь барака выбрать несколько досок. Там было темно, и после ослепительного блеска дня я с трудом мог различать окружающие меня предметы. Неожиданно я услышал какой-то шепот. Я задрожал и медленно поднял голову. Заведующий складом стоял передо мной. Медленно, ни один мускул на лице не дрогнул, он повторил: «Сегодня в четыре». Затем добавил шепотом: «Сигнал — взрыв гранаты». Лихорадочно я собрал несколько досок и приказал сопровождающим взять их. Когда мы опять вышли на воздух, солнце вошло в мое сердце».　

Напечатано тайно в 1944 году в Варшаве Еврейским Координационным Комитетом.

В Лагере Номер Два новость распространилась мгновенно. Шум голосов нарастал. Молитвы, погребальные песни, дикие крики: «Сегодня земля разверзнется! Сегодня Судный День». Кнуты свистели, дубинки падали, люди бегали все быстрее и быстрее, и в то время как огромный ров разевал свою пасть и источал смерть, по безоблачному небу солнце продолжало свой победный марш к зениту.　

Полдень. В Лагере Номер Один колонны возвращаются в гетто получить свои миски баланды и горбушки окаменевшего хлеба. Громко и фальшиво они поют гимн Треблинки: «Пока знак не подаст судьба». «Это Галевский подал нам сегодня утром знак», — подумал Герцель Вайнштейн. Их животы сведены ожиданием, люди даже не подходят получить свои миски. Командиры групп заставляют их выстроиться в очередь у раздаточных окошек. «Как обычно — все должно происходить как обычно». Очередь молчаливо выстраивается. Они стоят неподвижно на жаре. Получив еду, люди отходят и садятся в пыль. Никто не ест. Под белым от жары небом абсолютное молчание.　

Час. В Лагере Номер Два работа заканчивается. Необходимо признать: не все тела, уже вынутые из рва, будут сегодня сожжены. Герберт Флосс разгневан. Петцингер угрожает. Запах становится удушающим, и люди, под действием жары и вони из рва, покачиваются. Некоторые падают. Джело подходит к Петцингеру и вызывается добровольно закончить работу после обеда. Он возьмет бригаду выносливых узников. Эсэсовец благодарит его и обещает двойной рацион.　

За колючей проволокой, окружающей бараки, люди изнемогают под неумолимым солнцем. Жара и напряжение сжимают их в тиски.　

Два часа. От длительного истощающего ожидания узники начинают постепенно терять контроль над собой. Перед тем, как возобновить работу, Джело приказывает Вайнштейну, охраннику барака, закрыть их внутри. Он уходит складывать костры. Охранник-украинец закрывает за ним ворота.　

Два часа пятнадцать минут. Заведующий кухней подходит к украинцу. Бак с водой пуст, и необходимо наполнить его. Украинец согласился оставить ворота открытыми, и начинается движение между кухней и колодцем, расположенным на расстоянии двадцати метров за проволокой.　

Два тридцать. В Лагере Номер Один жара вымела немцев и украинцев, которые пошли вздремнуть. Курлянд один в «госпитале». Он приводит в порядок свои бумаги и медленно, если не сказать неохотно, направляется к месту сбора Комитета. Вскоре он умрет, но вначале он должен еще повоевать. Опустошение и жалость охватывают его. Белый от солнечного света лагерь выглядит покинутым и молчаливым. Курлянд медленно пересекает его навстречу своей последней миссии, последнему сражению.　

Три часа. В Лагере Номер Два в запертых бараках удушающая жара. Напряжение узников достигает критической точки.　

Вокруг костров, молча, работают люди Джело. Сидя в тени колодца, три украинца пьют водку, принесенную евреями с кухни. Они разговаривают и кажутся дружелюбными.　

У подножия вышек другие евреи завязывают с часовыми знакомый диалог. В солнечном свете их ладони время от времени отливают желтым блеском. И один за другим часовые спускаются вниз.

Три тридцать. В Лагере Номер Один офицер СС медленно прогуливается в зоологическом саду. Капо Судович подходит к нему и говорит несколько слов. Они отбывают вместе. Абрам Зильбер сидит на корточках на лужайке, делая вид, что украшает ее, и провожает их взглядом.　

Словно паря в нескольких сантиметрах над землей, которая вибрирует от жары, дезинфекционная команда, тайный дозор, скользит над белой поверхностью широкой лужайки.　

Три сорок. В портновской мастерской, где уже собрались Галевский, Зальцберг и Курлянд, стоит молчание. Дверь барака открыта настежь, но застывший воздух не дает ни ветерка.　

Оглядывая двор, с лицом, подставленным солнцу, Галевский с трудом собирает одну за другой нити своей памяти. Разобрав вновь все детали восстания и уверив себя еще раз, что все в порядке, он переходит к мучительным воспоминаниям своего долгого пути: встреча с Шокеном и Берлинером, их первое сражение, его комендантство, ощущение его предназначения, дружба в аду, затем бегство Шокена, смерть Берлинера и вновь одиночество, длинная ночь мучений, Адольф, затем Хоронжицкий, Курлянд, Зальцберг, Монек и, наконец, Джело. Зима, эпидемия, первая попытка восстания, неудача, эшелоны, прибывающие нескончаемо, как повторяющийся лейтмотив, напоминающий, что смерть — это их дело. Весна, празднества, новое восстание, грядущая победа мертвых, побег из могилы. Сегодня он уверен в успехе, он знает, что умрет через несколько часов — оправданный, отмщенный, умиротворенный. Одно, последнее усилие — и все будет кончено. Сладкая пустота уже заполняет его душу. Слезы застилают окружающий мир, взгляд туманится, и он ничего не видит.　

Вдруг слышен крик. Тупой и полный боли. Бараки застывают. Галевский дрожит.　

Как дурное предзнаменование, Кива, Ангел Смерти, идет по гетто. В предчувствии катастрофы люди следят за его продвижением. Своей тяжелой походкой он достигает двери огромного барака. Темнота скрывает его. Время останавливается.　

Тридцать секунд. Минута. Две минуты. Вопль. Темный прямоугольник двери оживает. Три фигуры появляются на свет. Две первых с опущенными головами и за ними Кива.　

Двое узников прятались в бараке. Они опустошают свои карманы: падают золотые монеты.　

Галевский наблюдает, как Кива подталкивает их к воротам гетто по направлению к «госпиталю».　

Курлянд вспоминает историю Кроненберга и шепчет:　

— Они заговорят. Мы должны начать восстание немедленно.　

— Нужен доброволец убить Киву!　

И статуи возвращаются к жизни. Все бросаются вперед. Галевский выбирает Воломанчика, бывшего вора из Варшавы которого Адольф считал одним из самых надежных своих помощников.

Ударная группа Комитета имела в своем распоряжении пять винтовок, револьвер и гранату, которая должна была подать сигнал. Воломанчик берет винтовку. Он бежит через гетто и занимает позицию за углом большого барака. Он становится на колено, упирает приклад в плечо и ждет.　

Кива идет вдоль ограды гетто. В тридцати метрах Воломанчик следит за ним через глазок прицела. Он видит его, может различить каждую черточку его лица. Указательный палец медленно ложится на спусковой крючок. Кива идет. Через секунду он будет мертв. В бараке граната приготовлена, чека вынута. Один из узников держит ее, рука висит сзади и неподвижна. Кива доходит до середины барака. Воломанчик каменеет, задерживает дыхание и стреляет. Винтовка подпрыгивает. Кива падает. Тишина оглушает. Воломанчик спокойно прицеливается и стреляет еще раз. Тело Кивы в последний раз вздрагивает и застывает навсегда.　

Галевский кричит Воломанчику, чтобы он лег на землю. Летит граната, вертится на земле, останавливается и взрывается. Восстание началось.　

Преждевременное начало застает весь лагерь врасплох. Боевые группы, узники, немцы и украинцы застывают, пораженные, растерянные, оглушенные. Эхо взрыва долго слышится в воздухе и исчезает.　

Боевые группы приходят в себя первыми. Не дожидаясь пока соберутся все, они мчатся к назначенным местам. Это предвестники грядущего шторма.　

Неожиданно звучат раскаты грома. Дюжина гранат взрывается как по цепной реакции. Воздух рвется от грохота. Сразу же начинается ружейный огонь — беспорядочный, спорадический, ожесточенный, он разрастается, трещит, пылает. Затем изо всех уголков лагеря вырастает громовое «Ура!», первый крик свободы. Немцы приходят в себя. Отдаются приказы, бегут украинцы, огонь винтовок усиливается. Беспорядочная стрельба начинает смешиваться с ритмичным стуком пулеметов.　

Сражение началось.　

Преждевременное начало дезорганизовало атакующих. Командиры понимают, что исход битвы больше всего зависит от их готовности к самопожертвованию. Галевский, окруженный членами Комитета, управляет резервным соединением. Их задача — превратить гетто в крепость, задержать врага, чтобы узники могли скрыться. Стоять до последнего патрона, до последнего человека.　

Прыгая, стреляя, Рудек и его боевое подразделение мчатся сквозь это неистовство криков и взрывов. Они рвутся через облака бьющего в нос дыма, кишащего пулями. Все сливается в беспорядке, и они бегут, не обращая внимания на окружающие их языки пламени, стоны и крики раненых. Они не останавливаются даже тогда, когда один из них падает, сраженный на бегу пулей, лежащего в засаде украинца. Подразделение несет первую потерю. Судьба восстания зависит от их скорости. Они должны нейтрализовать бронемашину, стоящую около караульного помещения. Все было запланировано, приготовлено и отрепетировано. Перекрестный огонь должен помешать экипажу достичь машины. Но восстание разразилось слишком рано. Сейчас весь план забыт, их единственный шанс — опередить немецкий экипаж.　

Рудек первым достиг большого двора. Он видит бронемашину, большого черного жука, неподвижно стоящего на солнце. Он видит стену караульного помещения за ней, видит, как открывается дверь, и из тени возникает серый силуэт. Пуля Рудека настигает эсэсовца в нескольких шагах от машины. Немец хватается двумя руками за живот и очень медленно делает еще несколько шагов. Его изумленные глаза смотрят на Рудека и его товарищей, лежащих плашмя и стреляющих по окнам. Он оборачивается на ходу, падает и, наконец, умирает, глядя на своих соратников.　

Дверь вновь закрыта, но стрельба идет изо всех окон. Рудек кричит бойцам, чтобы они берегли боеприпасы, и ползет с одним из них за угол барака. Остальные, прижатые немецким огнем к земле, распластались на краю двора. Они не могут ни продвинуться, ни отойти. Они могут только стрелять и умирать. Рудек понимает, что это произойдет быстро. Через четверть часа оставшийся экипаж перейдет двор без затруднений. Бронемашина вступит в действие и подавит восстание. Она будет уничтожать сражающихся в их бессмысленном сопротивлении. Ничто не сможет выдержать огонь его тяжелого орудия. Боец, стоящий рядом с Рудеком, чувствует, как рука сжимает его плечо. Он смотрит на своего командира, в лице которого такая боль, что он думает — тот ранен.　

Рудек не может оторвать глаз от бронемашины. Он сжимает плечо товарища еще сильнее. Тот не знает, что сказать, и даже не знает, ждет ли Рудек ответа. Осторожно прислонив автомат к стене барака, Рудек немного подается вперед. Он вероятно даже не сознает, что он вопит, когда врывается во двор, но товарищи слышат его крик и видят, как он спотыкается после нескольких прыжков. По нему начинается стрельба из всех окон. Когда его люди открывают ответный огонь чтобы прикрыть его, он уже около машины.　

С обеих сторон огонь прекращается. Дальнейшее кажется нереальным. Пронизанный солнцем двор молчит — маленький островок внимающего, почти религиозного молчания. Люди Рудека с прижатыми к щекам прикладами автоматов наблюдают, как их командир взбирается на бронемашину. Предосторожности, которые он предпринимает, бессмысленны, его подъем немцам не виден. Его защищает от их пуль вся толщина стального корпуса. Он может достичь оружейной башни одним скачком Но Рудек продвигается медленно, прижимаясь к броне, как будто хочет стать ее частью, быть неотличимым от нее в тот неопределенно　страшный момент, когда он должен будет открыть люк орудийной башни и прыгнуть вниз.　

Когда он достиг верха, когда ему остается только протянуть руку, чтобы дотронуться до купола, они нацеливают свои автоматы на окна и кончики их пальцев белеют от напряжения. Они слышат отрывистую команду и в тот же самый момент открывают огонь. Они не видят, как рука Рудека касается задвижки люка, затем отдергивается, как будто башня раскалена добела. Немецкий огонь затихает, рука Рудека красна от крови. Дальнейшее происходит очень быстро. Люк открывается, и невероятно быстрым и гибким движением, под градом визжащих пуль, рикошетящих о броневик, Рудек соскальзывает внутрь.　

А, может быть, он свалился туда смертельно раненый?　

Снова тишина. Тишина, длящаяся бесконечно. Затем — характерный скрежет заржавленного железа во время разворота башни. Жалящее дуло орудия, направленного до этого в сторону лагеря, описывает медленную дугу к караульному помещению. Евреи, лежащие ничком на земле, слышат крики ужаса, которые издают немцы, видят, как посылаемые Рудеком снаряды выбивают остатки оконных стекол и рушат стены. Караульное помещение нейтрализовано. Бойцы встают, бросают на броневик прощальный взгляд и отходят. Их ждут еще задачи, еще смерти.　

Яцек и его отделение занимают гараж без единого выстрела. Они опустошают помещения, где хранятся бочки с бензином. Три или четыре человека работают вместе и выкатывают двухсотлитровые бочки на мощеную площадку перед гаражом, откуда небольшой уклон ведет к немецкой казарме. Бензин образует вначале лужицу, затем маленький водоем, который разрастается, движется, становится ручейком, рекой. Эта река медленно течет в направлении казармы. И люди Яцека смотрят туда, на фигуры, которые мечутся за окнами и на маленькую реку, движущуюся к ним. Яцек отдает приказ рассеяться. Они подчиняются и исчезают. Сейчас он один. Он берет стальной прут и подходит к бензиновому насосу. Его тяжелый шаг и робок и решителен одновременно. Яцек ожесточенно бьет по насосу, как будто валит дуб. Сильный запах бензина заполняет воздух. Тогда он бросает стальной прут и вынимает чеку из гранаты. Отходит на несколько шагов назад и поворачивается. Он бледен и напряжен. Он смотрит в лицо своей смерти. Когда он осознает и принимает ее, выверенным движением он медленно поднимает руку и бросает гранату в цистерну с горючим. Взрыв как будто взрезал землю. Фонтан пламени рванулся из этой раны и Яцек исчезает захваченный этим извержением, и речушка, которая уже достигла края спуска, неожиданно становится потоком огня, жестокого и разрушительного.　

Одна за другой сторожевые вышки зажигаются как свечки.　

В Лагере Номер Два Джело первый понимает, что происходит. Как только он слышит первый выстрел, он останавливается.

Когда взрывается граната, он бросается к колодцу и вопит во все горло: «Революция в Берлине!» Это сигнал. Евреи атакуют часовых, спустившихся с вышек.　

Джело достигает колодца в тот момент, когда в нем исчезает последний из трех украинцев. В спешке его люди бросили туда двух первых вместе с автоматами. Джело успевает схватить третий и открывает огонь по казарме украинцев.　

Винер знает свою задачу: разрушить мотор, подающий газ в газовые камеры. Он направляется к зданию, держа в руках канистру с бензином. В полумраке «машинного отделения» тускло поблескивает хорошо смазанный мотор, похожий на спящее чудовище. Винер опустошает канистру и чиркает спичкой. Взрыв потрясает воздух, затем через вышибленную дверь начинает валить густой черный дым. Неожиданно, шатаясь, в разорванной одежде, появляется Винер. Он делает несколько шагов, наклоняется вперед и падает — даже мертвый он ненавидит.　

Адольф бежит к газовым камерам. Он собирается поджечь их. Внезапно дорогу ему преграждает Иван — гигант-садист. Украинец кажется удивленным, но не испуганным. Его черные глаза пристально смотрят на Адольфа, обшаривают его руки, ремень в поисках возможного оружия. Они не видят ничего, и Иван решает не вынимать револьвер. Его ноги слегка согнуты, руки раздвинуты, он ждет этого маленького еврея, который продолжает бежать по направлению к нему. В его теле бурлит кровь, кожа, мясо, мускулы — все играет, он чувствует себя легко. Он блокирует попытку Адольфа ударить его головой в живот, не отступая. Обхватив обеими руками шею Адольфа, он приподнимает его и распластывает на земле. Лежа на нем, сминая его всем своим весом, он начинает душить Адольфа. Он умирает, продолжая душить. Через минуту, когда Джело бежит мимо, он видит вначале широкую спину украинца и погруженный в нее кинжал, который все еще сжимает рука Адольфа. Мертвое тело Адольфа почти полностью скрыто Иваном, но в его глазах выражение, которого обычно не бывает на лицах задушенных. Как будто в самый последний момент он чувствовал только невероятную радость от сознания, что ему удалось вытащить кинжал из ножен украинца и нанести ему смертельную рану.　

Кароль Петцингер бежит. Он вбегает в Лагерь Номер Два. Его руки подняты, его лицо искажено от изумления и страха, он кричит: «Не стреляйте, это я, ваш друг — Кароль!»　

В бараке на другом конце двора Вайнштейн бросается к двери. Его лицо блестит от пота, в глазах сверкает жестокость. Он выскакивает из двери, крича: «Революция в Берлине!» Вопль врывается в заполненный светом двор. Кароль Петцингер останавливается.　

За Вайнштейном масса, сила, слишком долго сдерживаемая грохочущая и ревущая. Поток, река, лава, стадо евреи — рабы, «соучастники», величественные герои или проклятый народ — забитый, затравленный газом, сожженный, тысячу раз умерщвленный и тысячу раз возродившийся, евреи — одна плотная масса человеческих тел, спущенная с привязи, ослепленная, выброшенная ненавистью, надеждой и гневом, течет, катится, извергается. Они воют, бегут, прыгают — те, кто смотрел, как убивают их близких, кто вырывал их зубы, кто умерщвлял их газом, сжигал их тела, превращая их кости в пыль, евреи отречения и чуда, евреи смерти и жизни, мучительной боли, веры и отчаянной надежды.　

Петцингер поднимает руки выше и кричит громче:　

— Остановитесь, это ваш друг Кароль!　

Как безумная машина, слепая, вышедшая из-под контроля, как стадо, как поток ненависти, масса бросается к нему, сбивает на землю, топчет его, оставляя за собой только черно-красно-белое месиво, переломанное, раздавленное, расчлененное.　

Малка лежит на нарах, глаза ее широко открыты и неподвижны.　

— Малка! — кричит Шломо, распахивая дверь. Он видит ее, подбегает к ней. — Малка, Малка, быстрее.　

Она не отвечает. Что-то сломалось у нее внутри под действием страшного эмоционального напряжения. Не проверяя, жива ли она, Шломо наклоняется, берет ее и вылетает наружу.　

Первые узники достигли проволочных заграждений. Они попали в путаницу колючей проволоки и отчаянно пытаются освободиться. Другие узники топчут их. В такой панике нельзя никого остановить.　

Шолек Блюменталь выбрасывает негнущиеся ноги перед собой. Он последний, он готовится умереть. Его взгляд туманится, но неустойчиво, гротескно он продолжает двигаться: одна нога, затем другая, одна нога, затем другая. За ним вновь слышится автоматный огонь. И вдруг происходит чудо: его колени гнутся, он может бежать, он спасен. Рыдая от радости, чувства страха и еще неизвестно от чего, он бежит все быстрее и быстрее к темной массе леса.　

Лагерь пуст. Джело отдает приказ своим людям отходить. Маша с ним. Он бежит с опущенной вниз головой, рвется к лесу, в котором уже появляются первые узники. Вдруг Маша, которая бежит рядом с ним, издает короткий стон, шатается и падает. Джело видит машину в тот момент, когда он склоняется над Машей. Он слышит ее шепот:　

— Беги, Джело! Пожалуйста, живи ради нас, ради нашей любви. — Полная эсэсовцев, ощетинившаяся винтовками и пулеметом, машина держит курс на узников, которые бегут безоружными. Через несколько минут она настигнет их. Джело уже понял. Он знает, что ему нужно делать, он знает, что он никогда не достигнет леса. Все еще стоя на коленях около Маши, он подбирает свой автомат, спокойно упирает его в плечо, прицеливается и стреляет: один, два, три раза. Посреди равнины машина поворачивается и останавливается. Она начинает движение снова, медленно описывает широкую дугу и, набирая скорость, бросается на него как раненый зверь. Джело снова поднимает свой автомат к плечу и стреляет, стреляет, стреляет. Последние узники уже достигли леса. Машина становится все больше и больше. Выстрелы Джело прекращаются.　

Огонь разделил Лагерь Номер Один на две части. На северной стороне Судович собирает своих последних людей. Он бросается вслед за узниками, которые уже добежали до леса и присоединились к беглецам из Лагеря Номер Два. Их около двух сотен, ошеломленных, сгрудившихся. Судович понимает, что быть вместе бессмысленно, узники должны рассеяться. Начиная с этого момента каждый за себя. Он потерял десятую часть людей во время отступления. Больше он ничего не может сделать для них. Он кричит узникам, чтобы они рассыпались, но они как будто находятся в трансе. Они держатся друг за друга, колеблются. Тогда он поднимает свой автомат, дает очередь в воздух и кричит:　

— Немцы!　

Безумный бег возобновляется.　

Рудек лежит в броневике. Он пытается завести мотор, но безуспешно. Орудие победы стало его могилой. Когда кончатся боеприпасы, он попытается выбраться. В цитадели гетто Комитет еще держится. Последние узники спасаются бегством.　

На юге потери были еще больше, чем на севере. Из четырех командиров подразделений уцелел только Клейнман. Оставшиеся бойцы перегруппировались за ближайшим укрытием. Они колеблются, но больше нет ни одного узника, взбирающегося по насыпи, которая отделяет лагерь от железной дороги в этой точке. Тогда, почти неохотно, Клейнман направляет своих бойцов к лесу.　

Но немцы и украинцы уже пришли в себя. Они бросаются за ними. Вокруг арьергарда начинают свистеть пули. Инстинктивно люди бегут быстрее. Прежний страх поднимается в них, страх перед немцами, этими сильными и неуязвимыми людьми. Под пулями они вновь становятся теми евреями, которых учили всю жизнь: «Если гой бьет тебя, не сопротивляйся, и он оставит тебе жизнь». Прежний страх охватывает их, увеличенный десятикратно долгим и страшным подчинением, которое почти умертвило их, и от которого они только что освободились. И они бегут быстрее и быстрее. Перед ними большое открытое пространство, они видны как на ладони. За этой равниной край леса, гавань, которую они должны достичь. Они бегут. Потом начинают падать, умирая на пороге спасения. Неожиданно Клейнман сознает, что ни один из них не достигнет леса.　

— Ложись! — кричит он, бросается сам на землю оборачивается и открывает огонь по преследователям.　

Еще один ложится на землю, затем третий, потом все. Они забыли свой страх. Обратившись лицом к врагу, они открывают огонь.　

Теперь немцы и украинцы на незащищенной местности. Теперь они видны как на ладони. Их фигуры выделяются на фоне пламени. Бег разбросал их. Первые утыкаются в землю. Вторая группа, бегущая в ста метрах позади, останавливается, колеблется, затем, охваченная паникой, бежит назад.　

Евреи возобновили свой бег и тут они видят, как слева прибывает первое немецкое подкрепление. Группа из пятидесяти человек приближается к ним. Клейнман оценивает ситуацию. На открытом пространстве у них нет шансов. Чудо, произошедшее несколькими мгновениями раньше, не повторится. Они должны достичь края леса раньше преследователей. Лес виднеется в километре, темный и ждущий. Отставшие последние узники только сейчас вливаются в него.　

— Быстрее! — кричит он. — Мы должны добраться туда раньше, чем они. Собрав всю оставшуюся энергию, люди ускоряют бег. Эсэсовцы, понявшие маневр Клейнмана, стараются отрезать их, но они слишком далеко. Лес приближается, деревья вырастают. Немцы, бегущие сзади, не стреляют. Клейнман видит насыпь, граничащую с лесом.　

— Быстрее! Быстрее! — повторяет он снова и снова, чтобы подбодрить себя и подтолкнуть других. Он больше не видит леса. Насыпь вырастает в глазах и оказывается перед ним. Все моментально взбираются на нее.　

— Занять позиции! — хрипит Клейнман.　

Люди уже поняли. Они бросаются на насыпь, лицом к равнине, по которой продвигаются немцы.　

— Подпустите их ближе! — снова хрипит Клейнман. — Никто не стреляет, пока я не начну.　

Немцы приближаются. Уверенные в себе, они бегут плотно, они охотятся, а не воюют. Клейнман наблюдает, как они увеличиваются в прорези прицела. Он вспоминает, что когда- то говорил ему Адольф: «Жди, жди, не стреляй слишком рано. Когда ты почувствовал, что противник перед тобой, медленно считай до трех и открывай огонь на три».　

Клейнман уже видит лицо человека, который несется на него. Один, два, три. Глаза закатываются, человек падает. Автоматный огонь раздается со всех сторон. Восемь немцев лежат на короткой равнинной траве в нескольких метрах от леса. Другие продолжают бежать, увлекаемые вперед инерцией. Клейнман приказывает стрелять прицельным огнем. И чудо повторяется. Немцы отступают.　

Клейнман опускает голову и плачет. Вокруг него люди вне себя от радости. Они обнимают друг друга, плачут, кричат, катаются по земле. Они свободны, они вырвались из ада. На другом конце равнины огромная, черная горящая масса, которая почти скрыта в пламени. Это — Треблинка.

Над водонапорной башней до сих пор развевается флаг, плывя над морем огня. Неожиданно остов башни покрывается пламенем, она разваливается. Флаг со свастикой тонет и исчезает охваченный пламенем. Слышится еще несколько выстрелов, затем наступает молчание.　

Восстание закончилось.　

День убывает, темнота охватывает лес. Небо, леденяще голубое в зените, на западе становится фиолетовым. Траву на равнине слегка колышет мягкий ветерок. Земля мягкая и сладко пахнет. Изнуренные, люди лежат неподвижно, цепляясь за эти мгновения счастья.　

— Друзья! — тихо зовет Клейнман. — Вставайте, мы должны уходить. Нам еще очень далеко. Наш путь только начинается.