Пока увеселения набирали темп, в Лагере Номер Два машина восстания была запущена. Как только Джело и Адольф пришли в себя, они начали организационную работу. Первые шаги были трудными и неудачными. Узники столкнулись с теми же препятствиями, которые встретил Галевский, когда он начинал готовить восстание в Лагере Номер Один — тот же эгоизм и, что хуже всего, тот же скептицизм. Доктор Циммерман был мертв, и у Лагеря Номер Два не было нравственного лидера. Побег, группами или в одиночку, казался всем единственным шансом. Джело и Адольф были чужаками, они не знали начала этого лагеря, они не прошли путь страдания с другими. Конечно, им помогли сжиться с новой обстановкой, но они остались чужими. Страдали они в новых условиях ужасно и никак не могли привыкнуть к близости трупов, которых многие узники, находясь в Лагере Номер Два так долго, уже не замечали. Одна вещь особенно потрясла их: определенный, «профессиональный» жаргон в среде узников. Каждый живой рассматривался как будущий труп, который необходимо будет переносить. Когда узник ел слишком много, его товарищи говорили ему: «Эй, Моше! Не ешь так много, располнеешь. Подумай о нас, ведь нам придется тебя нести!» Хорошим эшелоном считался эшелон, состоящий из истощенных, давно не евших людей, исхудалых, а, следовательно, легких. Слабые узники считались «специалистами по детям». Прибытие эшелона смуглых и хорошо сложенных балканских евреев было событием. В бараке в эту ночь можно было услышать: «Какие они красивые, но как тяжелы!»
Дежло и Адольфу удалось сплотить несколько человек, но большинство не последовало за ними. Одним из первых, кто примкнул к ним, был Шломо Финкельштейн, бригадир команды подметальщиков «дороги на небеса». Так они смогли переслать первое сообщение Комитету. Потом были Герцлик и плотник Верник. Но контакта с массой не получалось, и два спелеолога ада начали приходить в отчаяние. Рвы пустели. Но когда в одном из первых эшелонов из восставшей польской столицы приехала Маша, ее рассказ о варшавском восстании сыграл ту же роль для Лагеря Номер Два, какую предсмертная мольба Ланглера сыграла для Лагеря Номер Один.
Всколыхнулась надежда. Ночью в бараке говорили только о великом сражении евреев. Историю пересказывали бесконечно, были добавлены тысячи новых деталей. Джело, почувствовав живую атмосферу страстного желания и надежды, неожиданно выпалил в темноту барака: «А мы?» Этот голос, возникший из мрака, поразил узников. Всевышний не сказал бы иначе. Разговор прекратился, но в головах началась работа.
После этого, пока Адольф занимался организацией развлечений, Джело начал готовить план. Ввиду того, что Лагерю Номер Два не предназначалась главная роль в восстании, стратегия была проста. Самое главное, чтобы каждый участник был готов преодолеть насыпь, как только развернется восстание. Джело, Адольф и несколько специально отобранных людей возьмут на себя задачу уничтожения слабого гарнизона. Немцы и украинцы, которые будут во дворе, не представляли проблемы. Их никогда не бывало больше дюжины, и можно было быстро справиться с ними, тщательно отработав взаимодействие, напав быстро и согласованно. Труднее было со сторожевыми вышками. Их было четыре, по одной на каждый угол лагеря, и пулеметы, установленные на них, перекрывали неумолимо весь двор, как показала история ворона, совершившего набег на трупы однажды зимой.
— Их нужно уничтожить, во что бы то ни стало, — сказал Джело, — или это будет мясорубка. Мы не можем ничего сделать пока эти птички будут сидеть в своих гнездах. Вышки должны стать первой целью.
Вначале было решено их сжечь, но Джело указал, что они прикрывали друг друга, и каждый, подошедший к вышке, будет в зоне досягаемости трех остальных. «Не говоря уже о том, — добавил он, — что сжечь вышки не так легко, как зажечь спичку».
Проблема казалась неразрешимой, но, в конце концов, у Верника появилась идея. Его талант плотника получил надлежащую оценку немцев, и за это украинцы уважали его. У него была возможность изучить их, и он обнаружил невероятную, магическую власть, которую имело над ними золото. Он провел опыт: вид желтого металла вводил украинцев буквально в транс.
— Их любовь к золоту так же сильна, как страх перед немцами, — объяснил он. Совещание проводилось на его нарах в дальнем углу барака в багряном мраке ночной Треблинки. Подождав немного, чтобы дать возможность остальным осознать сказанное, он развил свою мысль.
— Я уверен, что украинец спустится со своей вышки, чтобы получить золотую монету. Он, возможно, будет колебаться вначале, но воспротивиться искушению не сможет. Нам необходимо приучить их спускаться за золотом, необходимо несколько раз создать прецеденты, и тогда в день восстания мы сможем заставить их всех спуститься на землю одновременно.
— Ворона и Лисица, — прокомментировал Адольф, но никто не знал басню Лафонтена. Он пояснил. Прецедент из литературы выглядел убедительно, и они решили попробовать. Результат был стопроцентно удовлетворительным.
Рвы пустели.
Было 15 мая, обратный отсчет времени приближался к нулю. Джело потребовал от Комитета решительных действий.
Обстановка в Лагере Номер Один не обещала ничего хорошего. У власти был Раковский, и его активность мешала Комитету. Галевский ответил, что они должны ждать.
Через некоторое время Раковский был казнен. Хацкель, который хвастал, что он станет новым еврейским комендантом лагеря, вызывал у Комитета страх. Галевский прилагал все усилия, чтобы казаться здоровым. Сапожники сделали ему специальную обувь, был найден корсет, чтобы он мог держаться прямо, и он хлестал себя по щекам каждое утро, чтобы придать им цвет.
По возвращении из командировки, Лялька попал в ловушку и вновь назначил его еврейским комендантом лагеря.
«Дорога на небеса» передала очередное донесение:
«Будьте готовы, назначим дату через несколько дней».
Рвы пустели, и празднества были в разгаре, когда большая неудача настигла Лагерь Номер Два. Из-за жары рабочие часы были смещены, в час дня всех узников запирали за оградой, окружавшей бараки, и, следовательно, они не могли ничего сделать. Решение должно было быть найдено, но сейчас они были загнаны в тупик.
Новое сообщение:
«Задержка, отмените операцию до следующего извещения».
В Лагере Номер Один немцы в качестве меры предосторожности усилили надзор. Члены комитета старались казаться бодрыми, чтобы успокоить нетерпение узников. Они даже ввели некоторые изменения в первоначальный план: Рудек захватит бронемашину, а Яцек, его ассистент в гараже, взорвет запасы бензина.
В Лагере Номер Два решение было найдено после нескольких дней раздумий. Начались свадьбы, и Джело с Адольфом решили в день восстания организовать церемонию. В этом случае все немцы, регулярно посещающие свадьбы, будут под их контролем. Они подыскивали кандидатов, которых было мало. Согласился Шломек, который смазывал мотор, подающий газ в камеры. Он был слабый человек, и эта работа слегка помутила его рассудок. Маша взяла на себя поиски «невесты». Это была низенькая и полная женщина, ее звали Эстер. Вначале она отказалась, но Маша внушила ей, что это важно. Джело сообщил в Лагерь Номер Один, что они готовы.
Ответ Комитета был:
«Установленная дата — последний понедельник мая».
Лагерь Номер Два принял сообщение и подтвердил, что все готово, и они с нетерпением ждут.
Рвы пустели.
Воскресенье прошло в вихре веселья. Никто не спал в эту ночь. В понедельник утром, когда узники направлялись на работу, послышался скорбный свист паровоза. Галевский был на платформе, когда депортируемых снимали с поезда. Многие были ранены, некоторые обожжены. Немцы и украинцы обращались с ними с ужасной жестокостью, добивая раненых прикладами ружей и увеча тех, кто мог передвигаться. Это были остатки повстанцев из варшавского гетто. Немцы настолько боялись их, что состав сопровождала вооруженная охрана из ста человек. Галевский решил отложить восстание. Силы были слишком неравными. Информация была была немедленно передана в Лагерь Номер Два.
В этот день варварство эсэсовцев и украинцев не знало пределов. По «дороге на небеса» Иван, гигантское животное двадцати лет, вспарывал животы женщин огромным ножом. Другие женщины были брошены в огонь живыми. Вначале туда бросили их детей, потом им было предложено присоединиться к ним. Одни сделали это добровольно, другие не могли решиться. Тем, кто колебался, сказали, что у них нет материнского чувства и швырнули их следом. Напряжение достигло предела среди узников обоих лагерей, и подпольной организации стоило больших трудов успокоить их. Адольфу пришлось сбить с ног одного заключенного, который пытался напасть на Ивана. Этот зверь заставлял узников у дверей газовых камер поднимать мертвых изуродованных женщин и изображать акт любви.
На следующее утро Джело послал срочное донесение:
«Торопитесь, мы не можем сдержать людей».
Комитет отвечал, что необходимо успокоить и немцев, чтобы они забыли, что евреи могут восстать, и заключенных, находившихся на последней стадии ненависти, чтобы они не расстроили все в последний момент.
Тогда Джело понял, что затея со свадьбой больше не нужна. Необходимо придумать что-то другое. Снова, после нескольких дней размышлений, пришло решение. Во-первых, кухонная команда попросит разрешения набрать воды из колодца, лежащего за оградой. В этот день Адольф выйдет с этой группой, состоящей из надежных людей. Во-вторых, они проследят за тем, чтобы утром не была выполнена норма по трупам, даже ценой жестоких избиений. После обеда Джело вызовется добровольцем закончить укладку костров вместе с группой специально отобранных людей. Таким путем проход, через который сможет ринуться масса узников, будет открыт.
Рвы пустели.
Жизнь возобновилась — вначале медленно, затем набирая все более бешеный темп. Боль и страдание уничтожали память в Треблинке.
Было новое отчаянное послание из Лагеря Номер Два и новый успокаивающий ответ Комитета:
«Две недели максимум».
Лихорадка нарастала. Агония усиливалась. Рвы все пустели.
Время истекало, когда произошел обеспокоивший всех инцидент. В течение нескольких дней в подготовке к последнему акту, к окончательному уничтожению, эсэсовцы стали устанавливать противотанковые заграждения. Бетонные столбы и пирамиды укрепляли исключительно плотные ряды колючей проволоки вокруг всего лагеря и выносились на 50 метров от ограды. Комитет наблюдал за темпами этой работы с болью. Это казалось непреодолимым препятствием, опутывающим лагерь. Случай произошел во время этой работы, которая велась маскировочной командой. Только чудом Клейнман, командир боевого отряда этой команды, сумел избежать провала. Для установки противотанковых заграждений необходимо было очистить маленький лесок. Во время работы один из узников нашел под деревом пистолет. Клейнман успел заметить синеватый блеск стали, когда тот сунул его в карман. Он подошел и потребовал отдать пистолет. Узник вначале отказался, потом отдал. Клейнман взял оружие и, прежде чем спрятать за пояс, осмотрел его. Он был почти новый, и сталь не потускнела. Клейнман задумался и вдруг понял: это была ловушка, проверка. Он возвратил пистолет тому, кто нашел его, приказал положить его на прежнее место, подождать немного, притвориться, что нашел, и отдать его эсэсовцу. Когда узник передавал оружие офицеру, Клейнман наблюдал за его лицом со стороны. Теперь он был уверен — это была проверка.
Комитет собрался ночью. Галевский рассказал о случае с пистолетом. Вывод был очевиден: немцы не знают ничего, но они настороже. Если бы они знали наверняка, они бы уничтожили Лагерь Номер Один, который вряд ли был им теперь нужен; но они что-то подозревают, это доказал инцидент с пистолетом. Лидеры Комитета разошлись во мнениях окончательно. Рудек хотел рискнуть всем немедленно, Галевский предлагал подождать, чтобы усыпить подозрения немцев.
Рудек был сильный и простой человек. По его мнению, вся эта тонкая стратегия была прикрытием страха и беспомощности Комитета, который был сформирован из старых евреев, способных скорее говорить, чем действовать. Его взгляд на вещи был взглядом бойца.
— Вы готовите восстание, как будто изучаете Талмуд. Это не Комитет Сопротивления — это иешива.
Но и аргументы Галевского были вескими. Вначале он напомнил о предыдущей попытке и предчувствии, которое у него было. Затем он объяснил, что восстание будет трудным, и единственный шанс на успех — в его неожиданности.
— Если немцы настороже, у нас нет ни одного шанса, ни один человек не выйдет отсюда живым. И мы не должны забывать, что наша цель не избежать нашей собственной смерти, а вывести отсюда достаточно людей, чтобы, по крайней мере, один уцелел и был в состоянии рассказать. Мы не отчаявшиеся! Наша цель — не самоубийство! У нас есть миссия, которую мы обязаны выполнить. Я не боюсь умереть. Я хочу, чтобы кто- нибудь смог рассказать о трагедии нашей смерти.
— Ты — сломленный человек, — швырнул Рудек ему в лицо. Но Рудеку пришлось сдаться. Комитет решил ждать.
Рвы пустели. Пир продолжался.
В этом невероятно чувствительном мире напряжение перешло границы, и все происходило в магической и нереальной атмосфере. Каждый день Комитет ходил по краю пропасти, избегая катастрофы только чудом. Один раз Курлянд подумал, что все кончено.
«Естественный отбор» — система Ляльки — продолжала действовать неотвратимо. Обычно это происходило вечером, во время переклички. Именно в этот день Кива решил ликвидировать целое подразделение, в котором работало много слабых. Оно было создано самими узниками, для того чтобы дать менее напряженную работу своим истощенным товарищам. Работа была настолько же легкой, насколько бесполезной. Она состояла в окраске ручек бачков в черный цвет. Почему бы и нет? Длительное время немцы закрывали на это глаза. Затем однажды, возможно, чтобы облегчить себе работу по окончательной ликвидации, они вывели узников этой команды и направили их в «госпиталь».
Среди приговоренных был бывший варшавский журналист по имени Кроненберг. Это был мужчина средних лет, больной, на грани истощения. Когда он подошел к краю рва, его охватило страстное, отвратительное желание жить, ужасный страх смерти. Он знал, что восстание близко, и не мог вынести мысли о смерти, когда избавление было уже так недалеко. Пережить все это только для того, чтобы умереть сейчас, было невозможно — это было слишком. Столько усилий напрасно, так много страданий, и все равно умереть, сейчас, когда жизнь может начаться снова. Он умоляюще поднял глаза и стал, рыдая, упрашивать украинца, который уже подымал автомат, пожалеть его. Тот, не привыкший к тому, что евреи сопротивляются смерти, остановился. У Курлянда, который слышал крики и рыдания узника, упало сердце. Был момент колебания, когда все трое смотрели друг на друга. Тогда обреченный заговорил снова с каким-то бешенством в голосе. Автомат украинца снова начал подниматься к шее узника, который уже заикался. Курлянд почувствовал, что произойдет, еще до того, как это случилось.
Неожиданно подняв голову, Кроненберг закричал:
— Спаси меня, и я открою тебе тайну, оставь мне жизнь, и я расскажу о заговоре. — Не слушая его, украинец был готов нажать курок, когда потеряв контроль над собой, Кроненберг заорал:
— Здесь есть люди, которые готовят восстание. Они хотят уничтожить лагерь.
Украинец заколебался. Смертельно бледный, Курлянд решился на крайнюю меру. Он встал и направился к украинцу, который повернулся к нему. Курлянд постучал себя по лбу с понимающей улыбкой, чтобы показать, что Кроненберг сошел с ума. Украинец улыбнулся в ответ и нажал спусковой крючок.
— Бедняга! — сказал Курлянд. — Он был не в себе, смерть для него благо.
Остальные приговоренные видели эту сцену. Они опустили головы, бормоча «Шма, Исраэль» — «Слушай, Израиль, господь Б-г наш един». Украинец поднял свой автомат второй раз, затем третий, четвертый, каждый раз бормотание становилось слабее, пока не закончилось. Он выпрямился и улыбнулся — работа была закончена.
Курлянд еще дрожал, когда он описывал происшедшее Комитету.
Рвы пустели. Постепенно узников охватывала паника.
Маскировочная команда сделала попытку восстания. Один раз влесу, узники начали медленно наступать на конвоиров. Клейнман с трудом остановил их, пока дело не зашло далеко и конвоирыне заметили их. Сцена напоминала представление немых. Не было сказано ни слова, все происходило молча Клейнман выиграл, но он знал, что в следующий раз он будет не в состоянии сдержать людей. Вечером он доложил Комитету:
— Люди на грани. Взрыв возможен в любой момент. Мы больше не управляем движением, которое начали.
Рвы пустели. Треблинка превратилась пороховую бочку.
В Лагере Номер Два положение было еще хуже. Ночью в бараках люди говорили только о восстании. Адольф, до сих пор управлявший ситуацией, теперь начал терять над ней контроль. Он сам был глубоко потрясен сценами, которые видел в день прибытия эшелона с последними повстанцами из Варшавы. Чтобы успокоить людей, он умножил развлечения. Все стало дозволено. У Адольфа не было выбора, кроме как поощрять все это, но он знал, что когда ситуация окончательно выйдет из- под его контроля, он будет не в состоянии отвечать ни за что. Тайна восстания зависела от какой-нибудь шутки или словечка, сказанного просто так. Каждый вечер немцы смешивались с узниками, и каждый раз Адольф дрожал, что кто-либо нападет на них или один из них услышит, что скоро будут сведены счеты. Но он также знал, что если попытается остановить раскрученную машину, она взорвется. Единственный шанс — опередить события.
Женщины теперь расхаживали по двору полуголые среди подшучивающих узников. В прачечной они снимали с себя все. Зрелище приводило людей в исступление. Но Адольф уже не заботился о нравственности. Годилось все что угодно, все, что держало людей под контролем. Каждую ночь он умолял Джело послать сигнал бедствия в Лагерь Номер Один. Каждый день Джело все более и более настойчиво требовал от Комитета определить дату.
Рвы пустели, а члены Комитета все выжидали. Они казались зачарованным и беспомощным перед лицом этих сил, которые они сами выпустили на волю, а теперь были не в состоянии контролировать. По мнению Галевского было бы безумием начинать восстание сейчас. Надзор был слишком строг, и атмосфера чрезмерно напряжена. Без устали он повторял, что сначала надо успокоить людей, чья нервозность увеличивает подозрительность немцев.
Но евреев больше нельзя было успокоить. Нереальность этого мира, жажда восстания, постоянное присутствие смерти смешалось в них и превратило в пылающие факелы. Кроме массы узников были члены ударных бригад, которые потеряли всякий самоконтроль. Герцель Вайнштейн и несколько других договорились с заведующим инструментальной мастерской которого, за его уродливость, называли «Обезьяна», рыть туннель! Мастерская примыкала к баракам. Они рыли туннель под стеной по очереди каждую ночь. Они проскальзывали в мастерскую, где был вход в туннель. Вырытая земля была плохо спрятана, и самый поверхностный осмотр мог все раскрыть.
Рвы все пустели.
В Лагере Номер Два пепел, оставшийся после просеивания и повторного сжигания, был смешан с песком, и рвы были засыпаны этой смесью. На поверхности была посажена трава и проложены дорожки, посыпанные белым гравием. Были установлены деревянные скамейки, как в каком-нибудь, общественном парке. Малейшее напоминание о функции Треблинки исчезло. Рвы пустели.
При виде этого мирного Луна-парка узниками овладевало странное беспокойство. Теперь больше не смерть страшила их, а небытие: пропажа каких-либо следов человеческой жизни и памяти. Смерть естественна, она часть исторического течения. Но небытие ведет человека к краю той пропасти, которой был мир перед актом Создания. Перед лицом небытия все перестает существовать. Песни превращаются в вопли, танцы — в языческие ритуалы.
В этой атмосфере был вскрыт последний ров. Он содержал десять тысяч трупов. Десять тысяч тел означало две недели. Джело послал ультиматум. Ответ пришел на следующий день:
«Понедельник, 2 августа 1943. Подтверждаем это утро как планировалось. Сигналом к началу будет крик «Революция в Берлине».