Музыка, смерть, весна и громадные погребальные пирамиды, которые пожирали мертвых свидетелей. Ощущение нереальности происходящего росло день ото дня. Безумие этого мира превзошло все пределы. Вскоре земля развернется и проглотит Треблинку. Лагерь исчезнет так же, как тонет корабль, оставляя за собой поля, чистые как светлое, гладкое, спокойное море после шторма. Ушедшие драмы, безмятежное, вечное спокойствие.　

Джело и Адольф тщательно проделали все приготовления для своего перемещения в Лагерь Номер Два. Они уже сошлись на способе и ждали только подходящего случая. Они заслужили доверие немцев примерным поведением и производительностью, и это давало им дополнительный шанс избежать «госпиталя». Их　план был прост. Работая на погрузке одежды и личных вещей депортируемых, они сознательно допустят ошибку в подсчетах.　

Их главная надежда была на избыток капо в Лагере Номер Один, с тех пор как эпидемия тифа унесла половину узников, но пощадила капо, которые жили в лучших условиях. Действительно, благодаря этому избытку, Джело и Адольф состояли в одной команде. Было решено совершить очевидную ошибку. Шансов избегнуть наказания было немного, но также малы были шансы попасть в «госпиталь». Немцы обращали особое внимание на бухгалтерию, и Адольф знал, что они будут в бешенстве из-за просчета, который он готовил вместе с Джело.　

Пока они выжидали подходящего момента, был выработан способ связи Комитета с Лагерем Номер Два. После нескольких дней внимательного наблюдении Галевский нашел метод. Он был непрост. «Дорога на небеса» — тот длинный путь, по которому депортируемых вели к газовым камерам, начиналась в Лагере Номер Один и продолжалась на территории Лагеря Номер Два. Этот путь, покрытый белым песком, чистился и разравнивался граблями каждый день. Но для того чтобы сделать два лагеря еще более разделенными, немцы предписали очистку той части пути, что относилась к Лагерю Номер Один, бригаде из этого лагеря, а вторую часть — бригаде из Лагеря Номер Два. Таким образом, ни один узник из Лагери Номер Один не мог встретиться с узником из Лагеря Номер Два и наоборот. Две бригады прибывали на работы под охраной двух человек каждая. Охранникам были даны инструкции не допускать сближения двух бригад на расстояние меньше десяти метров,　

— Нельзя сказать, что они не предусмотрительны, — сказал Галевский, — Но как бы то ни было, есть способ перехитрить их. Конечно, это потребует совместного действия двух бригад. Особенно бригады из нашего лагеря.　

Он повернулся к Адольфу и Джело:　

— Ваша задача будет понять то, что творится в другой бригаде. Диалог будет вестись не напрямую. Позвольте мне объяснить. Тот, кто должен передать сообщение, будет адресовать его кому-нибудь из своей бригады, но достаточно громко, чтобы было слышно и в другой. Естественно, что сообщение будет передаваться в виде обычных невинных фраз, так как у нас нет полной уверенности, что украинцы не понимают хотя бы нескольких слов на идиш. Ответ будет передан таким же путем. Немного тренировки, и мы сможем действительно переговариваться таким образом.　

Оба спелеолога ада спокойно слушали. Галевский спросил, понятно ли им то, что он сказал. В ответ они молча кивнули головы.　

Затем они рассмотрели вопрос о назначении даты дня «Д». Комитету еще не была известна ситуация в Лагере Номер Два, и так как необходимо было ждать, пока он будет готов к выступлению, было решено, что Джело подаст сигнал, когда завершит мобилизацию. Так они согласились тогда.　

— Там, на месте, мы сможем лучше проследить за развитием событий, — добавил Джело, — так как каждый день будем видеть, сколько песка осталось в поставленных для нас часах. С сегодняшнего дня не количество эшелонов определяет для нас надежду на жизнь, а число тел там. Гиммлер дал нам еще одну передышку. Она будет последней.　

Чтобы облегчить им задачу, Комитет решил узнать у Верника, плотника «оттуда», кто в Лагере Номер Два может найти путь для назначения их на должности капо или бригадира.　

Комитет уже нашел замену Джело и Адольфу. Были выбраны два новых члена: инженер Судович и старший по гаражу Рудек. Оба новичка обожали Адольфа и с тревогой ждали начала его рискованной миссии. Джело продолжал:　

— Я думаю, нам лучше попрощаться сейчас. Случай, которого мы ждем, может подвернуться в любой момент. Никто не знает, что произойдет, когда мы приступим к работе. Во имя Господа и нашего народа мы достигнем цели.　

Они помолчали с минуту. Галевский встал первым и обнял их.　

— Мне будет недоставать тебя, — сказал Рудек Адольфу.　

— Скоро увидимся, — ответил Адольф и добавил после небольшой паузы: В следующий раз не забудь хорошенько подпалить свой гараж.　

Рудек улыбнулся и обнял его.　

Джело кивнул Адольфу и в наступившей тишине они вышли. Оставшиеся провожали взглядами их силуэты, обрамленные дверным проемом, пока они не растворились в толпе узников, наслаждавшихся последними глотками свежего воздуха, перед тем как их запрут в огромных спальных бараках.　

Воздух был сладок, на западе светилось небо. В другом мире, должно быть жизнь начиналась заново.　

Случай пришел через несколько дней. Некоторое время не было никаких эшелонов, и комендант лагеря послал за специальным поездом, чтобы вывезти скопившиеся вещи. Чтобы знать заранее, сколько потребуется вагонов, он приказал Джело и Адольфу подсчитать количество пакетов, готовых для погрузки. Они специально немного завысили цифру. Когда прибывший поезд погрузили, было отмечено, что пять вагонов отправились обратно пустыми.　

На следующее утро Джело и Адольф со вздувшимися лицами, горящими от побоев телами, в наполовину бессознательном состоянии были проведены по «Дороге на небеса» в Лагерь Номер Два. Только чудом они избежали смерти. Немцы отреагировали значительно сильнее, чем они предполагали. Мысль о пяти впустую прокатившихся вагонах была для них, как острый нож.

Уже темнело, когда Джело и Адольф подошли к Лагерю Номер Два. Запах, который смутно чувствовался в их лагере, горьковатый и слегка мутящий, здесь становился удушающим. Бессознательно они начали дышать все менее и менее глубоко. Постепенно до их ушей стал доходить звук мотора, состоящий из двух различных тонов: медленное, постоянное жужжание, периодически переходящее в более резкий звук, задыхающийся и приглушенный. Приблизившись, они услышали сквозь эти звуки громкий рев, напоминающий звук лесного пожара. Тяжелая деревянная дверь отворилась как во сне. Они сделали шаг, затем другой и остановились, готовые рухнуть.　

Ничто из того, что они видели прежде, не могло сравниться с тем адом, который неожиданно открылся перед ними. Слева зиял огромный ров, и вдоль него толчками двигались три экскаватора, механических гиганта, погружая свои длинные руки в это страшное месиво. Ковши медленно поднимались, наполненные изуродованными телами, которые извивались, как бы стараясь убежать, и дергали головами, напоминая тонущих. Каждая стальная рука оканчивалась чудовищными челюстями, которые медленно закрывались при подъеме, безжалостно откусывая все, что в них не помещалось — головы, туловища и конечности, падавшие обратно в ров. Затем механическая рука описывала широкий круг, застывала, подрагивая, и резко разжав свои челюсти, швыряла груз на землю.　

В нескольких десятках метров позади, ревели огромные костры. Как только пламя достигало тел, мертвые, казалось, оживали. Они дергались, их лица искажались гримасами, как будто им причиняли невыносимую боль. Выделяющийся жир и лимфа покрывали лица подобием пота, усиливая впечатление жизни и сильного страдания. Под действием жары живот беременной женщины лопнул как перезрелый плод, вытолкнув зародыш, который исчез в пламени.　

Между рвом и огнем суетилось племя рабов. Джело и Адольф не обменялись ни словом. Их провели к баракам, стоящим на другом конце большого двора. Старший капо — Зингер — приветствовал их следующими словами:　

— Добро пожаловать в ад. Здесь работа тяжелая, но кормят хорошо. Раз в две недели вы будете получать новую одежду, и раз в неделю ваше белье будут стирать.　

Не обращая внимание на их молчание, он добавил:　

— Итак, не будем терять времени. Вы начнете работать немедленно. Джело и Адольф последовали за ним. Они еще не произнесли ни слова.　

Как прошли первые дни в Лагере Номер Два, никто из узников не помнил. Они уже превратились здесь в зверей, диких зверей. Весь день, пока они были заняты переноской тел, их били, и не время от времени, а постоянно. Вечером они грызлись между собой за пищу, а ночью за место для сна. Малейшее слово могло привести к кровавой ссоре, заканчивающейся несколькими　смертями. Необходимо было выбирать между пищей и сном. Каждый, кто хотел быть сытым, должен был оставить мысль о сне, а каждый, кто хотел спать, должен был бежать со всех ног в барак сразу после окончания работы, не дожидаясь раздачи пищи. Когда было достаточно места для сна, битва за выживание ограничивалась только битвой за пищу.　

Два человека оказали огромное влияние на восстановление духа узников. Вначале это был Пинхас Альтер, фанатичный хасид и друг Берлинера и позже доктор Циммерман, капо «дантистов». Пинхас Альтер, чей запас жизненных сил соответствовал его нравственной силе, проводил свои ночи, снимая тела повесившихся и разнимая ссорящихся. В одиночку, воодушевленный необычайной верой и безграничной любовью к Б-гу и к жизни, он спал всего несколько часов утром, когда изможденные узники уже валялись в забытьи на полу. Прежде чем самому отойти ко сну, он обстоятельно молился, прославляя Б-га за то внимание, которое Он оказывает своему народу, благодаря Его за те пытки, которым Он подвергает их, уверяя, что Его гнев дороже для них, чем даже Его доброта. Пинхас Альтер умер от истощения, когда началась эпидемия тифа.　

Доктор Циммерман занимался работой, которая ничем кроме названия, не напоминала его прежнюю деятельность. Выросший в семье бедных ремесленников, он сумел закончить медицинскую школу и стать одним из самых известных врачей в Варшаве. К врачам, даже евреям, Исполнители испытывали чувство, отдаленно похожее на уважение. Доктор Циммерман использовал это для облегчения условий жизни узников. В течение длинных вечерних часов он заставлял их приходить в себя и уговаривал не отчаиваться. Он принуждал их мыться после работы, очищать свою обувь от налипших лоскутьев кожи, крови и сгнившей плоти перед возвращением в барак. По его предложению немцы назначили дежурных по баракам, работой которых было следить за выполнением этих предписаний.　

После нескольких месяцев усилий доктор Циммерман добился в Лагере Номер Два почти нормальных условий для жизни. Как и в Лагере Номер Один, здесь тоже была эра побегов и эра спекуляции. Странным образом социальная жизнь в двух лагерях была сходной. В Лагере Номер Два, однако, условия жизни и мораль были таковы, что узники создали свой мир, мир мечты и грез. Когда они не работали, они сбивались группами в бараках и беседовали о своей прежней жизни. Все утверждали, что они были миллионерами и жили в роскошных квартирах! Каждый день они добавляли новые детали — о лечении в Баден- Бадене, охотничьих угодьях или поместьях в Прибалтике. Они были неистощимы. Они обожали ложь других также, как и свою　собственную, и по молчаливому соглашению запрещалось расспрашивать о каких-либо деталях. Как-то раз Моше, бывший извозчик, чуть не поплатился за то, что во время очередной беседы закричал: «Все миллионеры, а куда же делись варшавские бедняки?»　

Было другое свидетельство необходимости мечты и надежды в этом апокалиптическом мире. Каждый раз, когда узники собирались выпить принесенной контрабандной водки, прежде чем поднести горлышко бутылки ко рту, они повторяли слова, которые веками восклицают евреи с тех пор, как был разрушен храм: «В следующем году в Иерусалиме». Эти слова, которые были и клятвой верности и актом веры, здесь были еще и способом утверждения их абсурдной и отчаянной надежды, их страсти к жизни, их отрицания смерти.　

Здесь тоже был сформирован оркестр, был назначен свой «начальник дерьма», перекличка превратилась в церемонию — жизнь вошла в свою колею.　

Было своеобразное отклонение в здешних порядках по отношению к Лагерю Номер Один: около колючей проволоки, отделяющей маленькое пространство вокруг бараков, где узники имели право отдыхать перед сном, выставлялся часовой. Эта должность была закреплена за юношей, которого все звали Мотеле. Он был одет как казак, носил пилотку русского солдата, ему выдали деревянную винтовку, как знак его функции. Его работа включала две обязанности: следить за тем, чтобы узники не входили в барак во время рабочего дня и отдавать честь каждому немцу, проходящему мимо. Будучи по натуре еврейским хулиганом, Мотеле разыгрывал перед немцами простачка. Сколько он потерял в личном достоинстве, столько он приобрел в безопасности. Один из эсэсовских офицеров, Кароль Петцингер, чувствовал к нему что-то даже вроде симпатии и никогда не проходил мимо без того, чтобы не перекинуться с ним несколькими словами. Уцелевшие вспоминают анекдот, случившийся вследствие этой странной дружбы. Мотеле приставил свое ружье и отдал честь:　

— Отлично, Мотеле, как ты тут сегодня? — спросил Петцингер.　

— Очень хорошо. Спасибо. Но мне было бы еще лучше, если бы война уже кончилась.　

— Скоро, скоро, Мотеле, немного терпения. Мотеле, не отнимая руки от виска, невинно спросил:　

— Вы все еще наступаете в России?　

— О, да, все наступаем, но ты знаешь, Россия — огромная страна, и нужно время, чтобы дойти до ее конца.　

— Конечно, — отвечал Мотеле доверчиво, — но как далеко вы уже там прошли?　

— Что ты имеешь в виду?　

— Ну, Киев, например, уже взяли?

— Конечно.　

— А Львов?　

— Уже давно.　

Разговор шел на немецком. Мотеле упомянул наобум еще несколько названий, и каждый раз довольный эсэсовец отвечал утвердительно. Тогда неожиданно Мотеле выпалил:　

— А когда вы схватите Триппер?　

— Петцингер подумал, что это название очередного города. Ему очень хотелось казаться уверенным в победе и с непоколебимой уверенностью он ответил:　

— Скоро, очень скоро.　

Мотеле не шевельнулся. Узники, сгрудившиеся вокруг него начали ретироваться, но Петцингер спокойно зашагал прочь, очень довольный собой.　

Жизнь шла обычным порядком, когда прибыл Гиммлер. Он приехал подписать Треблинке смертный приговор. Немцы хотели уничтожить все следы, прежде чем закрыть заведение. И через несколько дней немцы начали подготовку к сжиганию трупов.　

Но одно дело — убивать людей, и совсем другое — сжигать их, как Лялька узнал из своего унизительного опыта. Почва Треблинки содержала семьсот тысяч трупов, что составляло около тридцати пяти тысяч тонн веса или объем в пятьдесят тысяч кубических метров. Тридцать пять тысяч тонн — это вес линейного боевого корабля. Пятьдесят тысяч кубических метров — это прямоугольная башня высотой пятьсот метров и основанием в сто квадратных метров. Задача была гигантская, выше человеческих сил, проблема казалась неразрешимой. Выход в тысячу тел в день был на первый взгляд неплохой производительностью, но это потребовало бы семисот дней или почти двух лет без перерыва и при условии, что не будет больше ни одного эшелона. Перспектива казалась тусклой, если не сказать безнадежной, и любой отказался бы с самого начала. Но только не Исполнители. И Лялька отважно приступил к работе. Приказы верховного вождя Исполнителей не подлежали обсуждению, даже если они казались невыполнимыми.　

Он начал с того, что вскрыл один ров. Показались тела, уложенные в строгом порядке — головы к ногам. Они издавали такой смрад, что Кива, зажав нос, прокомментировал, не сознавая, что повторяет знаменитое изречение короля Франции: «Мертвые, они пахнут даже хуже, чем живые». Это был не самый изысканный стиль, но он разрядил атмосферу.　

Затем Лялька приказал вылить несколько литров бензина на тела и поджечь. Огромное пламя с ревом рванулось вверх, и толстые кольца дыма начали подниматься в воздух. Крутясь, они носились вокруг, заслоняя собой зрителей. Пламя долго громыхало в искусственном тумане, созданном дымом, затем постепенно стало затухать, все быстрее и быстрее. Дым просветлел и начал рассеиваться, обнажая застывшие фигуры присутствующих. Неожиданно огонь погас, дав напоследок ленивое колечко дыма. Эсэсовцы озабоченно приблизились. Тела лежали на том же месте, слегка опаленные огнем. Один, два, три и больше опытов были проделаны с теми же ничтожными результатами.　

В этот вечер в офицерской столовой царило молчание. Но необязательно иметь большие надежды и успех, чтобы проявлять настойчивость. Плодотворный мозг Ляльки изобрел другой метод. Явившись утром во двор, он приказал открыть широкий, но неглубокий ров, в который узники поместили сто тел, образовав кучу, высота которой равнялась ее ширине. Бензин был вылит, напутствие сказано и куча подожжена. Пламя, дым, туман, предвкушение, надежда. Огонь утих, дым растворился, а тела все еще оставались на месте. Они были чуть больше обуглены, чем днем раньше, но неудача была очевидной, и Лялька признался в этом самому себе.　

В последующие дни опыты повторялись: варьировалась форма куч, количество бензина, направление огня, но результат все так же разочаровывал. К концу недели несколько сотен тел можно было считать полностью сожженными, но даже этот результат потребовал большого количества бензина. Быстро проделав расчеты, Лялька определил время, необходимое для окончания всей работы: сто сорок лет. Это было слишком много даже для тысячелетнего Рейха.　

Тогда один эсэсовец вспомнил, что слышал от коллеги из маленького местного лагеря, что необходимо чередовать слой трупов со слоем поленьев. Идея казалась неплохой. Дрова были заказаны, и все начали снова. Вначале бензин расходовали очень экономно и бревна не успевали загореться. Затем их пропитали какой-то другой горючей жидкостью. Напряженный момент: спичка вспыхнула, пламя рванулось, дым поднялся, опустился и рассеялся. Все ринулись вперед и — о, чудо! — огонь продолжал гудеть. Наступила глубокая тишина — предвестник сладкого звука победы. Когда ничего больше не осталось, кроме маленькой кучки пепла, грянула овация. Счастливые лица, поздравления, пожелания долгой жизни обожаемому фюреру и бессмертия вечному Рейху.　

Пепел остыл, поздравления закончились и, усталые, они снова занялись подсчетами. Цена оказалась непомерной: кроме бензина необходимо было столько же бревен, сколько тел. Все предприятие представлялось невозможным: если они еще могли думать о вырубке всех лесов Польши, то с бензином дело обстояло плохо. Немецкая армия была разбита под Сталинградом, а богатые нефтяные месторождения Кавказа остались миражом.　

Следующие несколько дней были посвящены новым экспериментам, в которых варьировались количества бензина и дерева, диаметр бревен. Перед ними стояла двойная проблема — как уменьшить количество дерева и заменить бензин какой- нибудь растопкой. Люди были истощены, а трупы сожжены, но, несмотря на достигнутые несомненные успехи, стало очевидно, что в целом предприятие закончилось неудачно и Треблинка не в состоянии разрешить проблему в одиночку. Полная безнадежность. После ночи мучений Лялька решил доложить о своем поражении наверх и попросить помощи.　

Он появился у ворот царства смерти однажды ясным утром, застенчивый, белокурый и хрупкий, с нежными чертами лица, с маленьким чемоданчиком в руках. Его звали Герберт Флосс, он был специалист по кремации тел. Самоучка, он усовершенствовал свое мастерство в маленьких местных лагерях, куда забрасывала его судьба. Он никогда не был в Треблинке, но лагерь был уже известен и имел некоторую «славу». В то время Биркенау, лагерь уничтожения в Освенциме, еще не захватил главенствующей роли, и Треблинка по-прежнему оставалась духовным центром и притягательным местом для Исполнителей. Флосс сознавал, чем было для него это назначение — это было продвижение, даже признание его заслуг. Он уже знал, что здесь было несколько сотен тысяч тел. Он немедленно представился администратору лагеря, который, пожелав ему удачи, направил к Ляльке. В своем кабинете Лялька объяснил ему ситуацию. Специалист по кремации внимательно выслушал и сразу же попросил проводить его на место.　

Там, на месте, он затребовал информацию о расположении рвов и их приблизительной емкости. Он, по-видимому, уделял большое внимание возрасту трупов. Каждую деталь он сопровождал короткой улыбкой и возгласом: «Безупречно!» Вечером он представил свой план.　

Ночью бригада узников из Лагеря Номер Один под усиленной охраной была послана разобрать рельсы с близлежащей железнодорожной ветки. На следующее утро каменщики получили приказ построить недалеко от рвов четыре бетонные опоры почти в метр высотой, образующие прямоугольник двадцать метров в длину и один метр в ширину. Флосс руководил работой. Он много кричал, но был неуклюж и, казалось, не мог ударить узника. Бегая по площадке взад и вперед, крича, жестикулируя, объясняя, он несколько раз падал. Узники не осмеливались смеяться, но из-за своей неуклюжести он получил два прозвища: «Артист» и «Левша».　

Когда бетон застыл, Флосс велел положить на опоры рельсы, сопровождая это криками и беготней.　

Первый костер был приготовлен на следующий день. Тогда Флосс раскрыл свой секрет: не все тела горят одинаково. Есть тела «хорошие» и «плохие», сопротивляющиеся огню и не горящие вообще. Искусство состоит в использовании «хороших» тел для　сжигания «плохих». Согласно его исследованиям и исходя из обширного опыта, накопленного им в других лагерях, старые тела горят лучше молодых, толстые лучше худых, женщины лучше мужчин, дети не так хорошо, как женщины, но лучше мужчин. Очевидно, что идеальным телом является тело старой толстой женщины. Флосс велел откладывать их в сторону. Затем он велел отделить мужчин и детей. Когда тысяча тел была выкопана и отсортирована таким образом, он приступил к укладке: много горючего материала внизу, мало наверху. Бензин был отвергнут и заменен деревом. Дрова были сложены под погребальной пирамидой маленькими кучками, как походные костры. Демонстрация должна была быть великолепной. Настал его час. Он торжественно вынул коробку спичек, встал на колени, зажег первый костер, потом другие и когда огонь охватил дерево, отступил своей странной походкой к группе офицеров, стоящих поодаль. Разгорающееся пламя сначала слегка лизало тела, затем превратилось в огромный факел. Все затаили дыхание, немцы с надеждой и нетерпением, узники в ужасе. Только Флосс отдыхал, он был уверен в себе, бормоча время от времени: «Безупречно, безупречно…» Тела начали загораться. Неожиданно огонь уменьшился, появился дым, и вместе с ним возник глубокий мощный рев, лица трупов корчились как от боли, мясо издавало треск. Эсэсовцы на несколько мгновений замерли в восторге, созерцая это дьявольское зрелище. Флосс сиял. Это был звездный час его жизни.　

Когда успех эксперимента стал очевиден, началось ликование. Флосс сделался героем. Такое событие должно было быть соответственно отмечено. Напротив погребальной пирамиды установили столы с дюжинами бутылок вина, водки и пива. Угасающий день отражался в пламени погребального костра, заходящее солнце пылало у горизонта.　

По знаку Ляльки, бутылки откупорили. Началась невероятная пирушка. Первый тост был за фюрера. Машинисты экскаваторов вернулись к своим машинам. Как только эсэсовцы подняли свои бокалы, механические руки экскаваторов ожили и вдруг выкинулись все вместе вверх, скрежеща в нацистском приветствии. Это было как сигнал: десять раз офицеры выбрасывали руки с криком «Хайль Гитлер». Человекоподобные механизмы повторяли движения машиноподобных людей, и воздух был наполнен криками восхвалений фюреру. Вечеринка продолжалась до тех пор, пока горел погребальный костер. После тостов перешли к песням, диким и жестоким, песням ненависти и ярости, прославляющим вечную Германию. Треблинка превратилась в место страшного языческого ритуала. Исполнители казались варварами, восставшими из мифов, жаждущими крови　полубогами.　

На следующий день эсэсовцы снова превратились в знающих, дотошных и деловых Исполнителей. Решающий эксперимент был проведен. Теперь нужно было перевести дело из опытной стадии в промышленную. Герберт Флосс засучил рукава. Организованный человек, он выделил две стадии процесса: стадия собственно горения и подготовка горючего «материала». Последняя тоже была разбита на три части: извлечение, переноска и укладка. Первая стадия ограничивалась только числом костров, но их при желании можно было увеличить. Производительность, следовательно, полностью зависела от темпа извлечения, переноски и укладки. Решение этих вопросов требовало определенного времени.　

Вначале экскаваторы извлекали трупы и сбрасывали их в кучу около рва, где узники разбирали их и переносили к кострам из расчета два человека на труп. Но это было только начало. Затем Флосс заметил, что нет смысла трем экскаваторам наваливать одну кучу, тогда как узникам не хватает места для работы. Он сформировал три бригады, по одной на экскаватор: прогресс. Но теперь образовалось узкое место у костров. Их число было увеличено до трех: прогресс. Новая проблема: на определенном уровне извлечения трупы, как правило, оказывались отделенными от своих конечностей, и узники вынуждены были переносить их по частям: ногу в одной руке, туловище в другой. Производительность падала. Герберт использовал носилки, служившие для переноски тел из газовых камер ко рвам: прогресс. Получалось так, что части падали на землю во время транспортировки, которая осуществлялась бегом. Носилки были улучшены. Натянутый на раму брезент был заменен корзиной: прогресс. Затем было замечено, что рельсы прогибаются под действием жары. Были сделаны новые опоры: прогресс.　

Выход достиг двух тысяч тел в день. В один из вечеров на перекличке узников Флосс произнес речь.　

— Сегодня мы сожгли две тысячи тел. Это хорошо, но мы не должны останавливаться на этом. Мы должны поставить перед собой цель и направить все наши усилия для ее достижения. Завтра мы дойдем до трех тысяч, послезавтра до четырех тысяч, затем до пяти тысяч и так до десяти тысяч. Каждый день мы будем напрягать все силы, чтобы увеличить выход на тысячу единиц. Я рассчитываю на вашу помощь.　

Маленький добродушный человек, неспособный обидеть муху, обращался к узникам, как обычный директор фабрики обращается к своим рабочим. Затем Флосс приказал выдавать каждому дополнительную порцию хлеба.　

Улучшения продолжались. Мания разделения труда и специализации не была особенностью одного Ляльки. Ввиду того, что узники теряли время на погрузку и разгрузку носилок, бригады вновь были разделены на три части: одна бригада погрузчиков, другая носильщиков, и третья — сжигающих получившая название пожарной команды: прогресс. Но цифра в десять тысяч тел в день не была достигнута. Пирамиды складывали днем и сжигали вечером. Костры вытянулись уже на пятьдесят метров. Можно было растянуть их и еще дальше, но здесь возникло новое ограничение: не успевали подносить «материал». Флосс открыл новые возможности. Когда носильщики подходили к кучам, они останавливались и отдыхали, ожидая погрузки. Это давало колоссальные потери времени. Чтобы избежать этого, машинистам экскаваторов было приказано не наваливать тела кучей, а укладывать их в форме полукруга. Грузчики были расставлены по дуге в линию, и носильщики двигались вдоль нее. Герберт Флосс заново открыл принцип конвейера. Теперь грузчики отвечали не за конкретные носилки, а бросали куски тел в любые, проходящие мимо. Тут узники отреагировали. Трое были ответственны за счет тел. Их товарищи, находясь уже в полном изнеможении, умолили их порадовать «Артиста» и дать ему желанные десять тысяч. На следующий день Флосс получил известие, что цель достигнута. Он настоял, чтобы узники получили благодарность за рвение, проявленное в работе.　

Как-то раз один из экскаваторщиков остановился из-за отсутствия бензина. Водитель бросился за канистрой, а узники остановились перевести дыхание. И тут появился Флосс. Он никогда не бил их, и они не слишком испугались, объяснив, что произошла небольшая заминка.　

— Когда экскаватор начнет работать? — спросил Флосс.　

— Через три-четыре минуты, — охотно ответили они.　

— Четыре минуты? У вас вполне достаточно времени, чтобы сделать ходку до другого экскаватора.　

— На эту ходку, — возразили они, — мы потратим больше времени, чем будет стоять экскаватор.　

— Это дело принципа, вы должны доказать себе, что вы чего- то стоите. Мы назовем это «Носилки Чести».　

Герберт Флосс был безумен.