В одну ночь погода изменилась, стало теплее, мягче, и на следующий день последний снег исчез. Пришла весна. Затем было солнце, бледное и вначале похожее на украшение, затем более и более бодрящее. Издалека, со стороны деревни, узники слышали возгласы крестьян, возвращающихся к своим полям после долгой зимы. И были птицы. Их песни, их полет — и сердца людей начали вновь биться, вопреки всему.　

Неудачная попытка восстания была только вызывающим боль воспоминанием, которое уже тускнело, когда неожиданно пришел поезд…　

Раньше обычного, в полдень, прибыл эшелон из Германии. Пассажирские вагоны, багажные вагоны, порядок и дисциплина. Немецким евреям, потерявшим трудоспособность ветеранам, кавалерам Железного Креста была оказана честь ехать первым классом. Они умирали как бедняки, но приезжали как представители среднего класса. Этот позорный поезд смерти пересек Германию так же невинно, как ее пересекали тысячи других поездов. Ничего бы не случилось, если бы красный свет не остановил этот поезд на несколько секунд на одной из станций Рейха. Молодая женщина, жена одного из высокопоставленных офицеров вермахта, стояла на платформе с двумя детьми. Она подумала, что это ее поезд. Ошибка была вполне понятна, так как поезд шел без охраны.　

Итак, молодая женщина села. Она не заподозрила ничего. Без сомнения, она поняла по желтым звездам, что ее попутчики были евреи, и, возможно, она поняла, что села не в тот поезд, но ничего не сделала. Они сказали ей то, что сказали им перед отправкой — они направляются для освоения восточных провинций.　

Никого не осталось из этого эшелона и мы не знаем, что происходило во время этой поездки, что она говорила и делала.　

Поезд пересек Германию, затем Польшу. Сменив одну колею на другую, он прибыл на изогнутую линию карьера и оттуда медленно втягивался в Треблинку, где станция была заново окрещена ничего не значащим именем «Обермайдан». Молодая женщина, должно быть, посмотрела на часы, которые все еще указывали три. Она видела указатели, знаки, билетное окошко, фальшивые двери и клумбы, и возможно не заметила, что слегка поблескивающие рельсы колеи, которые, с тех пор как они покинули Германию, образовывали две непрерывные линии, неожиданно закончились в сорной весенней траве. Возможно, она не поняла, что путешествие окончено и что поезд завез ее куда- то не туда, потому что вначале она ничего не говорила. Она не кричала, не старалась убежать, когда ее высадили на платформу.　

Должно быть, когда она вошла в барак, служивший для раздевания и как парикмахерская, она неожиданно осознала, что «Обермайдан» не был обычной станцией. Уцелевшие вспоминают, что она была очень красива. Она кричала, что она не еврейка и что она жена немецкого офицера. Ее бумаги подтверждали это. Затем она показала, что ее сыновьям не делалось обрезание. Лялька растерялся. Он немного посовещался с Кивой, затем ушел. Женщина уже узнала страшную тайну, и все узники остановились, чтобы увидеть, что произойдет. Кива заставил ее раздеться на середине двора и приказал ей раздеть детей. Они плакали, и она старалась утешить их сквозь собственные рыдания: «Это ничего, мои дорогие. Это все скоро кончится, не плачьте, мы собираемся в замечательную страну, где нас ждет наш папа». Но дети по-прежнему плакали. Узники видели, как она исчезла в потоке приговоренных.　

Галевский, который был свидетелем этой сцены, вечером доложил о ней Комитету.　

— Это напомнило мне то, что обычно говорил Хоронжицкий. Не будет ни одного свидетеля. Все следы будут уничтожены, и никто из тех, кто видел эту бойню, не останется в живых. Сейчас мы знаем, где мы находимся. Наше восстание приобретает универсальное значение. Мы должны достичь успеха не только во имя нашего народа, но и для всего мира, который не знает об этом, и, может быть, никогда не узнает. Мы должны назначить сегодня новую дату восстания.　

Джело взглянул на Адольфа и сказал:　

— Начать снова? Да! Но на этот раз Лагерь Номер Два должен быть включен. Пусть неудачная попытка послужит хотя бы этой цели.　

Все посмотрели на него.　

— Как? — спросил Галевский.　

— Есть способ, — ответил Джело. — Мы уже обсудили это с Адольфом. Мы думали об этом долгое время.　

— Но каким образом?　

— Пробраться туда.　

Все члены Комитета, который состоял теперь из девяти человек, посмотрели на него с недоверием.

— Это безумие, — начал Галевский. Затем, после молчания, в течение которого он, казалось, обдумывал все это: — Но как мы проникнем туда?　

— Это наше дело, мы скажем вам об этом, когда план будет готов.　

— Невозможно, — сказал Курлянд.　

Джело взглянул на него и медленно произнес:　

— Нет, возможно. Нужно, чтобы переместили нас самих.　

Эта мысль пришла Адольфу в вечер первой неудачной попытки, когда он встретил Джело в бараке.　

Как только Галевский понял от Гольдберга, что гранаты использовать нельзя, он справился со своей усталостью и вновь моментально принял на себя обязанности лидера. Был только один путь избежать катастрофы: вернуть ящики с гранатами обратно в оружейную и предупредить об этом всех командиров подразделений, особенно Клейнмана, который находился где- то в близлежащем лесу с маскировочной командой, готовясь атаковать своих охранников.　

Галевский больше не чувствовал усталости: казалось, что он никогда не был больным. Он был одним из тех людей, кого проявления благосклонности больше беспокоят, чем успокаивают, и который забывает все страхи, когда опасность грозит перейти в катастрофу. Пессимист, когда все шло хорошо, он становился оптимистом, когда уже не могло быть хуже.　

Джело и Адольф работали на другом конце лагеря, и, хотя они были капо, им не разрешалось покидать свои места до окончания работы. Эта привилегия была оставлена только для хоф-юден. Так что Галевский был вынужден не только решать, но и выполнять все в одиночку.　

Первое, что необходимо было сделать — это послать связного, чтобы информировать Джело, Адольфа и других командиров групп и команду, ответственную за поджог бараков. Галевский немедленно послал за Генохсбергом, узником, работающим в картофельном подвале. Ему было дано указание передать Джело, что операция отменена и чтобы он, Джело, предупредил командиров групп, прежде чем они начнут посылать людей за гранатами. Любое подозрение может привлечь внимание немцев и перекрыть путь для возвращения гранат на место. Затем Генохсберг предупредит «поджигателей». Тот не задавал вопросов, он уже понял.　

— Потом, — закончил Галевский, — ты вернешься и продолжишь работу, как в любой другой день.　

Как только Генохсберг вышел, Галевский отправился на поиски Зальцберга и Монека в гетто. Им уже сказали. Они были мертвенно бледны и молчали.　

Галевский понял, что они знают, как только увидел их. Нужно было поддержать их морально. Он сразу перешел к делу.　

— Я уже послал к Джело, Адольфу, другим командирам и к «поджигателям». Осталась проблема гранат и Клейнмана. Мы можем вернуть ящики в оружейную, это будет не труднее, чем взять их оттуда.　

Обернувшись к Зальцбергу, он добавил:　

— Мы должны поставить каждого на свой пост снова: Маркуса, твоего сына, часовых. Точно так же, как все было раньше. Немцы, ничего не подозревают, я уверен в этом сейчас…　

Затем, чтобы показать, что это только задержка, что ничего не потеряно, что сражение будет продолжено:　

— Через несколько дней мы пришлем специалиста- оружейника посмотреть, что произошло.　

Зальцберг смотрел на него пораженный, без единого слова, узнавая вновь того, старого Галевского. Заметив, что он все еще колеблется, Галевский добавил:　

— Если мы добьемся успеха, это будет великолепным доказательством нашего превосходства. Это будет знак, что нас не разгромили, что мы сильнее, чем когда-либо.　

— Ты прав, — сказал Зальцберг и вышел.　

Тогда Галевский обратился к Монеку, который еще не произнес ни одного слова.　

— О Клейнмане. У меня есть идея. Ее успех зависит от тебя. Это очень трудно, буду с тобой честным, потребует смелости и нервов. И это опасно.　

— Рассчитывай на меня, — был ответ Монека. Он уже ожил.　

— Слушай. Ты единственный, кто имеет шанс выбраться из лагеря. Лялька, кажется, уважает тебя больше, чем других капо, и украинцы знают об этом. Ты прибежишь к караульному помещению и скажешь дежурному, что Лялька приказал тебе передать сообщение эсэсовскому офицеру, который находится с маскировочной командой. У него нет телефона, и он не будет в состоянии проверить. Ему придется принять решение самому. Все это настолько невероятно, а эти простаки так наивны, что у тебя есть шанс на успех. Все будет зависеть от твоей уверенности в себе.　

Монек был меньше убежден в возможности успеха, чем Галевский.　

— Будем надеяться, что они такие идиоты, как ты говоришь.　

— Даже большие. Это единственное оправдание тому, что их ставят на эту работу.　

— Итак, я подхожу и говорю ему: «Я должен передать сообщение офицеру СС от Ляльки?»　

— Нет. Во-первых, ты побежишь, чтобы показать, что это срочно. Так у него не будет времени долго раздумывать. И ты не будешь просить разрешения покинуть лагерь, иначе он, скорее всего, откажет. Ты начнешь с вопроса, где сегодня маскировочная команда. Это не секрет и он тебе ответит. Затем ты скажешь, что Лялька приказывает ему дать тебе вооруженных сопровождающих. Он спросит тебя, зачем, и ты ответишь беззаботно, что у тебя важное донесение к офицеру, который руководит маскировочной командой. Он будет в смятении, не будет знать, что делать. С одной стороны страшно выпустить тебя из лагеря без письменного разрешения, с другой — задержать передачу важного донесения. От тебя будет полностью зависеть, как склонить чашу весов в твою пользу. Ты должен давить на него, пугать его. Дави сильнее, если увидишь, что он колеблется, но быстро отступай, если сопротивляется. Пусть он поймет, что тебе все равно, но Лялька будет недоволен. Это увеличит твои шансы. Когда он увидит, что ты не настаиваешь на том, чтобы покинуть лагерь, у него будет меньше подозрений, и он будет больше думать о своей ответственности. А если ты увидишь, что он не попадается на эту удочку, скажи, что ты доложишь о нем Ляльке.　

— И что тогда? Когда я вернусь, ты думаешь, он не проверит?　

— Есть шанс, они страшно боятся Ляльки.　

— А предположим, что он проверит в любом случае, или предположим, что он выпустит меня и проверит потом?　

— Тебе решать, будешь ли ты в состоянии выдержать пытки. В противном случае…　

Монек поднял голову. Его глаза светились. На его лице было странное выражение, подобие отдаленной улыбки, это поразило и тронуло Галевского.　

— Как ты думаешь, есть шансы на успех?　

— Один из четырех, что ты сумеешь предупредить Клейнмана и один из десяти, что они ничего не заподозрят потом.　

— Для меня достаточно, — ответил Монек.　

— Он уже был готов повернуться и уйти, когда Галевский задержал его.　

— Повтори все сначала, — сказал он.　

Монек помедлил. Он чуть не сказал, что помнит все наизусть, но все-таки повторил:　

— Я подбегаю…　

Маркус, у которого хранился ключ от арсенала, расположился неподалеку от него и ждал сигнала взрыва гранаты, чтобы рвануться к двери и открыть ее. Он был ответственен за распределение оружия. Ему было семнадцать лет и со времени прибытия в Треблинку у него не осталось ни отца, ни матери, ни единого родственника. Он был один, последняя ветвь своей семьи. Он уже видел в Треблинке столько трагедий, что это притупило боль его собственной. Его несчастье стало несчастьем всего еврейского народа как единого целого. И так как невозможно с этим жить каждый день, он похоронил его глубоко в своем сердце вместе со всеми другими древними несчастьями, сопровождающими его народ на протяжении всей истории. Эти трагедии ожесточили его сердце и сделали его сильным. В этом теле ребенка, за этим трогательным лицом, жил дикий зверь.　

Маркус вскочил, когда Зальцберг похлопал его по плечу.　

— Гранаты не годятся, нам нужно вернуть их в оружейную.　

Глаза юноши наполнились горем. На мгновение Зальцберг сжал его руку — жест, выражающий одновременно и уважение и любовь.　

— Я понимаю, что ты чувствуешь. Мы победим в следующий раз. Ничто не остановит нас, я обещаю тебе.　

Все часовые были на своих местах. Генек ожидал у картофельного подвала. Ящики уже были погружены в повозку.　

Монек подумал про себя, что все, что ему необходимо было бы сделать — это убить охранника, и он стал бы свободен. Он взглянул на него украдкой. Тот шел рядом с ним — безразличный, ничего не подозревающий. Мысль о том, что он почти свободен, ничего не давала Монеку. Он жаждал не побега, он хотел восстания.　

Как только показалась маскировочная команда, он ускорил шаги, чтобы выдвинуться впереди украинца. Зная, что он не может убежать, тот не возражал. Монек рассчитал свой курс так, чтобы пройти мимо Клейнмана. Поравнявшись с ним, он прошептал: «Операция отменяется, ничего не делайте». Клейнман незаметно кивнул головой в знак того, что он слышал. Монек прошел мимо, делая вид, что не замечает его, и снова ускорил свой шаг так, чтобы украинец не слышал, что он скажет эсэсовцу, который наблюдал за его приближением, не выказывая ни малейшего удивления.　

— Верник просит, чтобы вы принесли в лагерь несколько бревен. Меня послали сказать вам, чтобы вы не теряли время.　

Подошел охранник. Монек обернулся к нему и сказал, что он уже передал донесение и должен вернуться обратно. Украинец согласился и они ушли.　

— Успех, — подумал про себя Монек. — Если все пройдет также успешно с гранатами, тогда мне безразлично, пусть даже и схватят, я готов умереть.　

Плотники смазали замок отлично. Он открылся бесшумно. Маркус развернулся и прижался к стене рядом с дверью. Группа рабочих, несущих корзины, лопаты и доски, приближалась. «Давай!» — прошептал невидимый голос. Распахнуть дверь и захлопнуть ее за собой заняло не больше времени, чем вспышка молнии.　

Стоящие у каждого угла здания узники безмолвно разгребали гравий. В нескольких метрах позади повозки медленно шел человек. Неожиданно повозка остановилась, после короткого молчания Маркус услышал тихий свист: «Хатиква». Он подбежал к окну и открыл его.

Монек первым достиг гетто. Он вошел в барак, где его ожидал Галевский. Без слов бросился на нары. Его руки дрожали. Чувствуя его состояние, Галевский не задавал вопросов. После длительного молчания, Монек поднял голову. Он сделал усилие справиться с голосом.　

— Все в порядке, — прошептал он. — Они знают.　

Галевский наклонился вперед, взял его руку и сильно сжал, как будто хотел остановить ее дрожь. Эти двое, которые спасли восстание, понимали, чего это стоило и не ждали восторженных похвал за то, что им удалось сделать. Монек спросил:　

— Как с гранатами?　

— Я жду. Они должны вернуться и доложить мне, как только все будет сделано.　

Снова упала тишина.　

Галевский увидел неторопливо подходящего Маркуса. Он вошел, засунул руку в карман и медленно вытащил ключ.　

— Вот! — сказал он. — В следующий раз я надеюсь проделать это путешествие только в одном направлении.　

Слухи уже просочились и в бараках царила странная атмосфера. Голоса звучали тише, чем обычно. Люди что-то серьезно обсуждали. Группа религиозных евреев только что закончила молитву, в бараке стояла гулкая тишина.　

— Это было необыкновенно, — прошептал Джело. Адольф отозвался не сразу.　

— Галевский, — вот кто удивил меня больше всего. Решительно, я понимаю его все меньше и меньше. Положение было безнадежно.　

— Не существует ничего, полностью безнадежного, — ответил Адольф, продолжая смотреть в пространство.　

Джело сменил тему.　

— Почему ты не хотел, чтобы назначили новую дату?　

— Потому, что у меня есть идея. Я вынашивал ее долгое время. Я хотел, чтобы мы обсудили ее, прежде чем все будет решено. Я думаю, я уже говорил тебе об этом — ты помнишь? — Он сделал паузу.　

Джело задумался и в нерешительности остановился, прежде чем шепотом задать вопрос:　

— Лагерь Номер Два?　

— Да, Лагерь Номер Два. Мы должны проникнуть туда. Мы должны готовить не восстание, которое спасет несколько жизней, а великое дело, о котором будут говорить тысячу лет спустя.　

У Джело отсутствовало типичное еврейское качество — всегда искать самый трудный путь, всегда хотеть сделать лучше, никогда не удовлетворяться возможным, преодолевать любое препятствие, даже если это кажется невозможным с точки зрения логики. У него не было этого качества, но не было и недостатка смелости и решимости. Мысль о переходе в Лагерь Номер Два никогда не приходила ему в голову. Шансы на успех были слишком малы, а Джело, как хороший солдат, принимал во внимание только рассчитанный риск. Предприятие с шансами на успех, меньшими, чем пятьдесят на пятьдесят, он не считал жизнеспособным. С его точки зрения, идея такого рода больше напоминала поэзию, чем искусство войны. И действительно, поверить, что такое предприятие удастся, было таким же безумием, как отказаться поверить в реальность уничтожения евреев, что и делало большинство в гетто. Для еврея, однако, логика, разум и расчет не мешают надеяться. В гетто все доказывало, что их уничтожают, и все равно, они продолжали безумно верить.　

В Треблинке все доказывало, что у них нет шансов на успех, и, тем не менее, они осмеливались бороться. Это был тот же импульс: они были теми же людьми, только ситуация изменилась. Адольф — величайший герой. Таковы же и Шокен, и Галевский, таковы и все члены Комитета, все командиры подразделений, таков и Маркус и все те, кто принимал участие в восстании.　

Все они величайшие герои, которых обстоятельства вырвали из безвестности, но нет существенной разницы между ними и основной массой узников. Как и остальные, они позволили вести себя на убой, как и остальные они стали соучастниками уничтожения. Их добродетели и недостатки — это еврейские добродетели и недостатки. Безумная идея Адольфа зародилась в еврейском мозгу. Джело никогда не додумался бы до такого. Это показалось ему сумасшествием, и он не смог удержать себя от вопроса:　

— Как ты предполагаешь проникнуть туда? Я сомневаюсь, что немцы удовлетворят нашу просьбу без достаточных оснований.　

— Когда узник совершает проступок — есть три вида наказания: избиение, Лагерь Номер Два и «госпиталь». Для капо альтернативы немного отличаются: смещение, перевод в Лагерь Номер Два, казнь. Все, что нам необходимо сделать — это совершить проступок, достаточно серьезный, чтобы заслужить наказание, большее, чем смещение, но не настолько серьезное, чтобы заслужить смерть.　

— Великолепно, — отвечал Джело.　

— Конечно, необходимо рассчитать наш ход более тщательно.　

— Безусловно. — Затем, после некоторого обдумывания, он сказал: — Я верю, что это возможно или, по крайней мере, не невозможно. Они никогда не заподозрят, что мы идем туда по доброй воле.　

Это был очень напряженный день. Они заснули быстро.　

На следующий день Треблинка проснулась, как обычно. Этот день ничем не отличался от других дней. На вечерней поверке капо Раковский официально принял командование лагерем.　

Двухметрового роста, широкоплечий, с огромной шапкой курчавых черных волос и грубыми чертами лица — таков был

Раковский. Получеловек-полузверь, он обладал силой Геркулеса и ненасытным аппетитом. Во время великой эры спекуляции узники прозвали его «Король», а немцы, которым было доложено о его удали — оберспекулянт.　

Киве он не нравился, но Лялька, который был очарован его силой и свирепостью, покровительствовал ему. Он был сельским крестьянином, и все его еврейство выражалось в происхождении и механическом соблюдении Субботы. Он мог выпить литр водки прямо из горлышка без признаков опьянения.　

Назначение комендантом было для него одним из значительнейших дней в жизни. Он обещал делать все, что от него хотят. Он был заинтересован только в одном — хорошо жить.　

Позже, когда Лялька решил держать в лагере немного женщин и девушек для внутрилагерной поденной работы и внесения смятения в души одиноких узников, первым жену получил Раковский: Quia nominor Leo[5]. Немцы организовали для него «религиозное» венчание, и ему была пожалована маленькая отдельная комната для любовного гнездышка. Он тоже внес свою лепту в сопротивление, но вне Комитета, который не очень доверял ему, сформировав группу, с которой планировал бежать. Но так как его рекруты оказались слишком слабыми, он задался идеей восстановить их физическую форму и заставлял их принимать участие в спортивных состязаниях. Лялька, которому он подал свою идею под другим соусом, согласился, думая, что это один из путей отвлечь внимание узников от их неотвратимой ликвидации.　

Озадаченный, Комитет оставил Раковского в покое. Его члены думали об организации плана по его смещению, но судьба пришла им на помощь.　

У Раковского было два смертельных врага в Треблинке: Кива, над которым он смеялся, уверенный в поддержке Ляльки, и Хацкель — доносчик, которого он открыто задирал, и которому Кива тайно обещал пост еврейского коменданта лагеря. С этими двумя нужно было считаться. Но Раковский был не в состоянии бояться кого-либо или чего-либо, за исключением, возможно, голода. Когда он был в хорошем расположении духа, он развлекал себя, препираясь с Хацкелем, а когда был голоден, закрывался в комнате с женой, выбранной по своему образу и подобию, и ел часами, беспрерывно, к громадному удовольствию Ляльки. Обычно он ел пять раз в день, и каждая еда сопровождалась винными и водочными возлияниями. Полностью игнорируя опасность, он покупал все открыто у четырех украинцев одновременно, не давая себе труда даже прятать купленное. Это был его собственный способ реагировать на все происходящее вокруг.　

Великолепная жизнь продолжалась недолго. Немцам, чьи　начальники, должно быть, решили немного снять напряжение было дано право недельного отсутствия через каждые три недели, а это означало, что они проводили одну треть своего времени вне лагеря. Кива терпеливо ждал момента, когда он останется в лагере в то время, как Лялька будет отсутствовать. На следующий день после отъезда Ляльки Кива вошел в комнату Раковского утром, когда тот поглощал свой второй завтрак. Стол был уставлен едой и выпивкой.　

— Ого, Раковский! Ты спекулируешь больше, чем когда- либо.　

Раковский отвечал с улыбкой, что это все подношения. Его сожительница, лежащая на кровати наполовину раздетая, смотрела на Киву в ужасе. Кива заставил ее одеться и вывел их обоих из комнаты. Сам факт принятия подарков еще не был достаточно криминальным, но Кива тщательно все спланировал. Как только они вышли, в комнату проник Хацкель и спрятал под кроватью Раковского сумку с золотом. Затем Кива послал двух эсэсовцев обыскать помещение. Они легко нашли сумку.　

Когда она была показана Раковскому, он понял, что его песенка спета. Он не сделал попытки защитить себя. Он жил как барин и хотел умереть достойно.　

— Браво! — сказал он Киве. — Приступай!　

Но Кива, в присутствии этого гиганта, не мог избавиться от чувства страха. Он послал за четырьмя охранниками и двумя офицерами для того, чтобы отвести Раковского в «госпиталь». Он даже приказал связать ему руки за спиной. Только тогда процессия отбыла. Безмятежный колосс возвышался над шестью окружавшими его людьми. Малорослый, тщедушный Кива следовал в нескольких шагах позади. Все произошло быстро, но когда узники увидели кортеж — они поняли. Раковский всегда бил их, не задумываясь, и узники не слишком его любили, но они не могли не почувствовать гордости при виде их брата, шагающего к своей собственной смерти с такой уверенностью и презрением. В первый раз, наверное, в Треблинке убийцы показали свое истинное лицо: потребовалось семь человек, чтобы убить одного, безоружного и связанного.　

Группа миновала бывший аппельплац, где депортируемые из эшелонов раздевались, и затем начинали длинное путешествие через необъятную сортировочную площадь к «госпиталю». Все — немцы, украинцы, евреи — бросили свою работу и следили, как медленно проходит похоронная процессия. Кива нервничал. Раковский был невероятно силен, и Кива боялся, что в последний момент он порвет путы и побежит, убьет кого-нибудь, или вообще наделает бог знает что. Это был глупый страх, но он мог ожидать от этого гигантского еврея чего угодно.　

Когда они дошли до середины сортировочной площади Кива медленно вытащил пистолет, подождал немного, тщательно прицелился и выстрелил. Раковский вздрогнул и остановился. Шесть стражей, которые были заранее предупреждены, рассыпались в стороны и все разом выстрелили. Раковский издал что-то вроде рева, с усилием рванул свои путы и подался вперед. Но на середине этого движения он скатился на землю, дернулся и затих. Лицо его было измазано кровью и пылью. Охваченные паникой, охранники стреляли еще в течение нескольких секунд, прежде чем остановились.　

Раковского волочили ко рву «госпиталя» как побежденного быка.　

Лялька не хотел слышать о доносчике в качестве еврейского коменданта лагеря. Как только вернулся, он вновь назначил Галевского.　

Царствование Раковского вписало значительную страницу в жизнь этого мира смерти. Марионетка, не понимающая, что ее дергают за веревку, он изумлял как Ляльку, так и Комитет, но к концу своего «правления» поставил план восстания под удар.　

Благодаря странному предчувствию Галевского, Комитету удалось спасти идею восстания от неминуемого краха. Если бы узники были заранее посвящены в планы восстания, было бы трудно предотвратить взрыв энергии, накопившейся в них. Но для того, чтобы начать снова, необходимо было поддерживать убежденность немцев в том, будто евреи верят, что лагерь не будет ликвидирован. Первой мерой Комитета в этом направлении было распустить некоторые слухи о том, что что-то предпринимается. Эта миссия была поручена Адольфу. Первый спектакль состоялся в канун большого религиозного праздника, и узники ощущали глубокий стыд. Поэтому была опасность, что терзаемые угрызениями совести, они могут бойкотировать празднества. Необходимо было представить участие в торжестве как акт сопротивления.　

Тем временем Лялька методически продолжал свою политику успокоения. Чтобы отвлечь внимание узников во время ожидания эшелонов, он положил начало программе большого строительства. Это был старый принцип Исполнителей — заставить евреев поверить, что работа приравнивается к жизни. Это был один из главных аргументов во времена гетто, и эта логика длительное время вводила евреев в заблуждение. Исполнители говорили: «Работай — и твоя жизнь будет оставлена тебе». Евреи рассуждали: «Им нужен наш труд, следовательно, они позволят нам жить». Это была, конечно, ошибка, и Исполнители достигали успеха в двух направлениях: во-первых, евреи работали на них, во-вторых, эта работа, рассматриваемая как гарантия жизни, разоружала их психологически и нравственно. Так как спасение было в работе, они не искали другой дороги. Верный старой уловке, Лялька начал строить. Треблинка неожиданно превратилась в огромную строительную площадку. Главная улица была проложена с запада на восток под наблюдением офицера СС Курта Зайделя, который дал ей свое имя. Начиналась она около больших западных ворот и продолжалась до станции. Ворота были сделаны из дерева, двойные в стиле средневекового города. С обеих сторон стояли башни, соединенные укрепленным пешеходным мостиком. Южная башня была превращена в сторожевой пост и также украшена в средневековом стиле. Треблинка становилась крепостью тевтонских рыцарей.　

Вдоль главной улицы старые бараки были реставрированы в стиле тех самых средних веков, по которым, казалось, так скучали Исполнители. Под руководством Судовича, специалиста по сельскому хозяйству, который был командиром группы у Адольфа и вместе с несколькими другими должен был стать членом Комитета, были спроектированы сады. Было приготовлено поле для занятий спортом. Бараки украинцев были названы «Квартал им. Макса Биласа». Дополнительные бараки, напоминающие средневековые дома, были построены на левой стороне улицы. Первым был устроен цех для голд-юден. Во втором бараке помещались немецкие дантисты, в третьем парикмахеры. Была там немецкая прачечная, где работали молодые еврейки. Остальные бараки были использованы под продовольственный склад. За ними простиралось гетто. На половине пути вверх по главной улице ответвлялась в сторону другая улица поменьше, которая вначале поднималась на север, затем отклонялась на восток и заканчивалась в Лагере Номер Два. Она получила название «Aussiedler Strasse» — «улицы Переселенцев». Позже, весной, было построено ответвление от этой дороги на запад, которое вело к располагавшемуся там зоопарку. Это был парк с лужайками, покрытыми мелким белым гравием. На лужайках Абрам Зильбер, у которого было определенное художественное чутье, выложил из маленьких разноцветных камней лозунги и немецкие эмблемы. В тенистом уголке парка вырыли декоративное озеро, в центре которого возвышалась скульптура лягушки, высеченной из камня узниками. Из открытого рта лягушки била струя воды. Вокруг озера установили грубые скамьи для отдыха владельцев поместья. В центре парка стояло здание шестиугольной формы, покрытое березовыми стволами. С каждой стороны здания находились клетки: была клетка для птиц, для белок и т. д.　

Рабочая сила была в избытке, а энтузиазм архитекторов неистощимым. На правой стороне Aussiedler Strasse построили скотный двор, конюшни и свинарник. За зоопарком лагерный огород простирался до колючей проволоки. Треблинка уже превратилась в полностью самообеспечивающий себя мир. Правая сторона главной улицы была предназначена исключительно для немцев. За караульным помещением тянулось вымощенное пространство, где содержались броневики. Вдали, к югу разбили немецкие садики со столиками, креслами и даже зонтиками. По другую сторону вымощенного пространства возвышалось строение, где жили немцы. К нему примыкала высокая башня для хранения воды, наверху которой установили гигантский флаг со свастикой. К этому строению добавили крыло, а весь интерьер оборудовали с необычной роскошью: комнаты для гостей, бары, ванные. Все работы были выполнены узниками, а все предметы роскоши от бутылок в барах до матрацев на постелях — поставлены эшелонами.　

В одном из последних январских эшелонов Лялька нашел талантливого резчика по дереву. Он заставил его сделать серию разноцветных панелей с барельефами. Под указателем с надписью «Zum Bahnhof» в конце главной улицы была вывешена панель с изображением группы бородатых евреев в очках, несущими багаж к станции. Напротив Aussiedler Strasse, ведущей к скотному двору, конюшне, свинарнику, зоопарку и Лагерю Номер Два, другая панель изображала домашних животных, за которыми присматривал юный пастух. Вход на эту улицу был украшен портиком. Над ним возвышался глобус с буквами, обозначающими стороны света. Увенчивая таким образом Улицу депортируемых, он символизировал мир иудаизма, который должен был быть депортирован во всей его полноте. Символика присутствовала и над портиком, ведущим в украинский квартал. Здесь гигантский сияющий макет, сделанный из раскрашенного дерева, символизировал солнце, взошедшее над Украиной с пришествием немцев. На воротах квартала также была панель, изображающая немцев и украинцев, марширующих в братском строю на войну. Под панелью указатель с надписью: «Zum Kaserne».　

Панели со знаками свисали на цепях над каждым заведением: ножницы над парикмахерской, зуб над помещением для дантистов и сноп пшеницы над пекарней.　

Перед гетто был установлен указатель с надписью «Zum Ghetto» — большая панель изображала нескольких евреев карикатурной наружности, волочащих тяжелые кузнечные молоты для дробления камней.　

Треблинка, которую теперь окрестили «Juden Staat» (Еврейское государство), превратилась в маленький тихий городок со своей «фабрикой», своей станцией, своими улицами, своими заведениями и указателями — городок, который располагался где-то вне времени и пространства. Однажды время остановилось здесь, и с тех пор деревянный циферблат часов всегда показывал три часа. Городок назывался Обермайдан, но ни на какой карте не был обозначен. Методы работы были самые современные, две сотни рабочих трудились на «фабрике» под наблюдением алхимиков смерти. Первый городок Тысячелетнего Рейха был рожден. У него было все: история, музыка, жестокость, наука, ложь и безумие.

Строительство было почти закончено, когда однажды тяжелые ворота открылись и впустили процессию из семи машин. В первой сидел прямой как шомпол маленький человечек, напоминающий по виду фанатичного школьного учителя с лицом, похожим на мордочку хорька, в очках со стальным ободком. Немецкие евреи, видевшие это лицо на стольких афишах и на страницах стольких газет, опознали его немедленно, Это был рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер собственной персоной, патрон Исполнителей. Его сопровождала свита, почтительно отставая на несколько шагов. Он обстоятельно расспрашивал о функционировании «фабрики» и, по-видимому, был удовлетворен тем, что услышал. Он хотел видеть все. Он требовал объяснений, кивал головой и двигался дальше. Время от времени слабая улыбка искривляла его лицо. Он отбыл до темноты, сопровождаемый своим кортежем.　

Через несколько дней со стороны Лагеря Номер Два начал подниматься черный дым с резким запахом.　

Комитет собрался немедленно. Они должны были знать. С тех пор как Лялька развернул свою политику обширного строительства, Янкель Верник, плотник «оттуда», приходил в Лагерь Номер Один каждый день. Он был первым человеком, возвратившимся из ада. За ним очень внимательно следили, и вначале Комитет не хотел рисковать, встречаясь с ним. Но когда черный жирный дым начал интенсивно загрязнять воздух, к нему обратились за разъяснениями.　

Шепотом Верник открыл: «Они вырывают тела и сжигают их».　

Когда Комитет собрался этой ночью, Галевский сказал: «Джело и Адольф были правы. Мы должны любой ценой проникнуть в Лагерь Номер Два. Мы должны узнать, как быстро они сжигают тела. Когда мы это узнаем, мы сможем почти точно определить день ликвидации всего лагеря. Они уже перевернули песочные часы». Так начался отсчет времени…