Все началось в день, когда каменщикам дали задание соорудить бетонное здание между двумя немецкими бараками. Когда Монек принес эту новость в Комитет, Галевский понял, что должно произойти что-то важное. Все здания в лагере, за исключением газовых камер, были деревянными. Что заставило немцев вдруг строить их из бетона, когда так трудно добывать цемент? Еще более удивительным был тот факт, что свободное место между двумя бараками было шириной всего в несколько метров. Следовательно, строение могло быть небольших размеров. Все это очень обеспокоило Монека, и поэтому он решил сообщить Комитету.　

Все согласились, что такое сооружение было странным. Как и Монек, они были озадачены, почему это сооружение должно было быть таким прочным. Монеку поручили выяснить, что собой представляет новый проект. Он без труда раздобыл план работ и принес его на следующий день. Все жадно склонились над планом, чтобы раскрыть его секрет. Выяснилось три момента: помещение не будет сообщаться с немецкими бараками, окна будут очень узкими, а стены будут толщиной в полметра. Вывод был очевиден — это не жилое помещение. Тогда что же это? Склад оружия! С минуту все молчали. Это было слишком хорошо.　

Совпадение?　

— Дар божий, — пробормотал Курлянд, — манна небесная. Б-г услышал нас. Он за нас.　

Галевский был спокоен.　

— Не будем радоваться раньше времени. Мы не уверены, что это действительно склад оружия. И построить такой склад — это еще не значит иметь оружие. Нам еще нужно пойти и взять его: попасть на склад, вынести оружие и принести его сюда, ни на секунду не попав под подозрение. Потом мы должны будем спрятать оружие на какое-то время до восстания, а это значит, что мы будем в течение этого времени во власти каждого немца, который войдет в здание склада.　

— Джело согласился с этим и предложил взять только гранаты. По его мнению, каждый автомат мог быть приписан к отдельному немцу. Владелец мог бы прийти за ним в любой момент. Гранаты же анонимны, и их будет достаточно, чтобы посеять панику. Но толщина стен исключала возможность штурма склада. Значит, нам нужно иметь ключ, — продолжал Галевский, поворачиваясь к Монеку. — Я рассчитываю на твоих слесарей. Дверь обязательно пройдет через их мастерскую.　

Здание еще не начали строить, никто не знал, что немцы будут держать там, но все уже было спланировано. Плотники и слесари были предупреждены. У каждого появилось ощущение, что он стал кошкой после того, как очень долго был мышью.　

В конце недели никакой двери плотникам еще не заказывали и члены Комитета недоумевали, что же происходит. Здание было готово к середине следующей недели, но про дверь все еще ничего не было известно. Еще не была закончена даже дверная рама, это был все еще зияющий проем, гораздо более широкий, чем он должен был быть по плану. Один из каменщиков сказал Монеку:　

— Похоже, что они собираются вставлять железные решетки.　

Комитет оказался в тупике, пытаясь понять, что же придумали немцы. Монек все время ходил от столяров к слесарям и обратно. Начались музыкальные и театральные репетиции, в лагере воцарилась странная атмосфера. Комитет собрался снова, чтобы обсудить обстановку. Это было пленарное заседание. Джело и Адольф присутствовали на нем. Галевский был чрезвычайно пессимистичен.　

— Я думаю, — начал он, — что мы приближаемся к концу. Быть может, он еще не рядом с нами, но он уже виден. Количество эшелонов сокращается. Все они опять прибывают из Варшавы. Треблинка была создана для уничтожения варшавских евреев, и по нашим подсчетам их прибыло уже полмиллиона. Мне кажется, что этот оркестр, эти готовящиеся спектакли предназначены, чтобы усыпить наши подозрения. Конец Треблинки близок, и мы не можем ждать бесконечно.　

Он говорил нетвердым, взволнованным голосом. Дыхание было неровным. Он был болен, очень болен.　

— Истощение, — сказал доктор Рыбак и прибавил по профессиональной привычке, — вам следовало бы больше заботиться о себе. Что вам нужно, по правде говоря, так это подольше отдохнуть, ни о чем не беспокоиться, хорошо выспаться и нормально питаться.　

— Что вы скажете о лечении в Баден-Бадене? — серьезно спросил Галевский.　

— Это как раз то, что нужно, — ответил доктор, поддерживая игру. Слушая их, Джело понял, что Галевский болен.　

— Вам действительно нужно немного отдохнуть, — сказал он.　

— В Баден-Бадене?　

Все заулыбались. Джело продолжал обсуждение.　

Я думаю, что вы правы, — сказал он, повернувшись к Галевскому. — С другой стороны, у нас нет причин для паники. У нас есть возможность узнать, когда лагерь будет ликвидирован. Пока не будут отправлены все вещи и одежда, мы будем нужны немцам, и они не ликвидируют нас. Значит, нам нужно только следить за запасами на складах. Исходя из скорости работы и размера запасов, можно предположить, что нам осталось более полутора месяцев. Полтора месяца — это масса времени.　

— Вы правы, — пробормотал Галевский, — но временами мне не хватает сил. И потом… я так хочу увидеть это восстание.　

Джело очень уважал Галевского. Адольф рассказал ему о его роли в рождении движения, и он знал, что из всех них этот больной и усталый человек сделал для восстания больше всего. Но он понимал, что настал момент взять на себя всю ответственность 　

— Это восстание — ваша работа, а мы только продолжаем ее за вас. Но иногда, как вы сами говорите, силы изменяют вам, а это влияет на вашу оценку ситуации. В отличие от вас, я верю, что мы становимся настоящими хозяевами положения, что ситуацию контролируем мы. Немцы стараются усыпить нас, но это именно мы усыпим их. Я согласен с вашей оценкой причин внезапного всплеска активности. Я думаю, что они делают это, чтобы заставить нас поверить, что Треблинка будет существовать вечно.　

Курлянд, не понимающий, куда гнет Джело, сказал:　

— В таком случае, ситуация действительно очень серьезная. Они не доверяют нам — и правильно делают, — не мог не добавить он.　

— Именно здесь мы и контратакуем. Мы должны поймать их в тот момент, когда они совершенно уверены, что им удалось нас обмануть.　

Адольф понял, в чем дело.　

— Немцы должны поверить, будто мы верим, что жизнь будет продолжаться. Поймаем их в их же ловушку, побьем их на их территории.　

Остальные с восхищением смотрели на этих двух воинов.　

— Всему свой черед, — сказал Курлянд. — Мы не знали их намерений — и таким способом они довели нас до теперешнего состояния.　

— Точно, — сказал Джело. — Наша реакция будет для них барометром. Ну что же, мы будем смеяться над их фарсом, а пока они будут мирно спать, мы подожжем запал.　

Когда Монек спросил: 　

— Как насчет оружия? Ведь у нас пока еще ничего нет, — члены Комитета от состояния воодушевления снова вернулись к своей главной заботе.　

Но Джело оставался оптимистичным.　

— Мы сейчас нетерпеливы, — ответил он, — но мы не должны забывать, что немцы не в нашем распоряжении.　

Отвага членов Комитета была так велика, что они готовы были поверить, будто с оружием все уладится. С тех пор как они стали думать об оружии, они словно уже держали его в своих руках.　

— Сети расставлены. Что бы они ни придумали, ключ у нас будет. Подождем и посмотрим, что произойдет.　

Джело не мог понять, что чувствовали в глубине души другие члены Комитета. Он никогда не считал немцев высшими существами, совсем наоборот, ведь при первом же общении с ними именно он обманул их. Он не прошел стадии «чурбана на двух ногах», и в глубине его души не осталось того неясного чувства бессилия и страха, которое его товарищи не могли стряхнуть с себя. Для них восстание имело еще одну сторону: разрушение мифа, восстановление своего человеческого облика. Именно эта сторона и придавала им силу, но она же и заставляла их временами сомневаться в себе. Их борьба имела психологический аспект, которого Джело до конца не в состоянии был понять.　

Через несколько дней появился ключ. «На серебряной тарелочке», — добавил Монек с глубоким удовлетворением, передавая его Комитету.　

Немцы принесли в слесарную мастерскую старую дверь, за которой они ездили в одну из соседних деревень. Довольно толстая, вырубленная из дерева тверже железа, она была еще усилена горизонтальными стальными полосами, которые наполовину закрывали ее поверхность. Чтобы принести ее, понадобилось шесть человек.　

Слесари сразу же поняли задачу. Наготове был мягкий воск. Зильберштейн больше недели мял его у себя в кармане. Замок слегка заржавел и плохо работал. Ему нужно было разобрать и снова собрать его под самым носом у эсэсовца. Согласно плану, Зильберштейн приступил к работе и ждал, когда эсэсовец отвернется на минуту, чтобы сделать отпечаток. Но он неподвижно сидел перед Зильберштейном, вперив глаза в замок. Ему было велено ни на секунду не спускать глаз с еврея, и он выполнял приказ буквально, с каменным лицом и остановившимся взглядом. Другие евреи пытались отвлечь его, но он, казалось, не слышал. Зильберштейн тянул работу, стараясь придумать, как избавиться от взгляда немца. Он дважды заставил его переменить позицию, утверждая, что он загораживает ему свет, тот послушно двигался, не теряя замок из виду. Тогда рабочие попытались оглушить его: делая вид, что работают, все начали колотить, кто по чему, в унисон. Шум стал адским, но эсэсовец не пошевелился.　

И тогда Зильберштейна осенила идея. На верстаке, как раз напротив охранника, лежал тяжелый молоток, который использовался для клепки. Передвигаясь туда-сюда, он смог постепенно подвинуть его к краю стола, прямо над ногой эсэсовца, который уже терял терпение. Зильберштейн делал вид, что пытается отвернуть заевший болт. Лицо его покраснело от натуги, казалось, он делает огромные усилия. Внезапно болт поддался, но Зильберштейн по инерции «случайно» столкнул молоток с верстака. Раздался вопль, и эсэсовец запрыгал на одной ноге. Пока рабочие кинулись к нему, Зильберштейн быстро вытащил из кармана воск, наложил его на ключ и моментально убрал. Операция заняла секунд пятнадцать, в течение которых вопящий эсэсовец раздавал удары направо и налево по услужливым евреям, пришедшим ему на помощь. Когда он вернулся на свой пост к замку, Зильберштейн смущенно взглянул на него, прося прощения, и снова углубился в работу. Спустя пять минут, сжимая в руке ключ, эсэсовец ушел, вслед за ним вынесли дверь. Переступая порог, он обернулся, чтобы бросить последний злобный взгляд на ленивых и ни на что не годных евреев, которые только делают вид, что работают.　

Когда через несколько часов Монек зашел в слесарную для ежедневной проверки, ему был торжественно преподнесен новенький ключ. 　

— Вот оно, — заключил он, — теперь наш ход.　

Галевский с изумлением держал в руках ключ. Сон стал явью. Склад оружия еще не был даже достроен, а у Комитета уже имелся свой ключ. Даже Джело был очень возбужден.　

— Теперь наш ход, — повторял он, как будто говорил сам с собой.　

В одном из соседних бараков репетировал оркестр Артура Гольда. Во дворе тренировались боксеры, крики заключенных доносились сюда всплесками. Медленно опускалась ночь.　

— Теперь наш ход, — отозвался Галевский.　

Когда через несколько дней склад торжественно открыли, Маркус, семнадцатилетний юноша, работавший у немцев слугой, был послан на разведку. Каменщики начали сооружение водонапорной башни, и он воспользовался суматохой, чтобы пробраться на склад. Немцы были так уверены в себе, что даже не охраняли его. Это была пещера Али-Бабы: автоматы, пулеметы, ружья, блестя маслом, горами возвышались на полках. В одном углу Маркус приметил гранаты. Там было три ящика из некрашеного дерева, по пятнадцать гранат в каждом. Убедившись, что окна открываются, он ушел также незаметно, как и пришел. В тот же вечер Маркус докладывал Комитету, который теперь собирался каждый день, чтобы выработать окончательные детали. Маркус в каком-то экстазе рассказывал о том, что он видел. Было решено, что тридцати гранат достаточно для первой атаки и что нет необходимости брать все три ящика. Закончив, Маркус по-военному отдал честь, также как — он это видел — делают немцы, и гордо удалился.　

Монеку было дано указание придумать, как достать ящики со склада и переправить в картофельный погреб, где было решено их спрятать.　

Под влиянием нового лидера — Джело — в Комитете установилась атмосфера Генерального штаба. Монек заговорил решительно, слегка подражая Джело:　

— Окно выходит на заднюю сторону бараков, место обычно пустынное, так что риск быть застигнутыми внезапно невелик. Тем не менее, мы поставим часовых на каждом углу здания. Нельзя брать гранаты одну за другой и носить их в карманах. Это займет слишком много времени и создаст движение, которое немцы могут заметить. Они, очевидно, ни о чем не догадываются, но очень осторожны. Случай с ключом продемонстрировал это. Подумав, я нашел то, что нам нужно: у каменщиков есть повозка с лошадью, обычное перевозочное средство. Ее используют для собирания материалов по всему лагерю, и немцы уже давно не обращают на нее никакого внимания. На ней также возят мусор. Значит, проблемы нет, мы сможем легко провести ее к картофельному погребу.　

Услышав упоминание о повозке, Зальцберг вздрогнул, и лицо его слегка побледнело.　

— Единственная проблема, — продолжал Монек, поворачиваясь к старику, — то, что возница — ваш сын, Генек.　

Зальцберг сразу все понял и представил себе лицо сына, которому только что исполнилось тринадцать лет. Маленький, худой и слабый, он выглядел на восемь. У него было тонкое лицо и болезненно бледная кожа, еще сильнее подчеркивавшая блестящую черноту глаз.　

Монек замолчал, и все посмотрели на старого Зальцберга.　

— Мой сын выполнит свой долг не хуже всех нас. Мы можем рассчитывать на него.　

— Можем ли мы быть уверены в его молчании? — спросил Джело.　

— Да.　

— Даже если его схватят?　

— Я дам ему ампулу с ядом. Не бойтесь, он хороший еврей. Монек закончил свое сообщение:　

— В дополнение к двум часовым нам понадобится третий человек, чтобы перенести два ящика, которые Маркус подаст из окна, в тележку Генека. Генек недостаточно силен, чтобы таскать их. Вся операция должна занять меньше минуты. Единственной трудной частью будет выход Маркуса, но если он сможет войти незамеченным, то сможет и выйти.　

Осталось решить два вопроса: точную дату восстания и наиболее подходящий момент для оповещения заключенных.　

Не было больше причин ждать, чем скорее восстание произойдет, тем лучше. День «Д» (день начала операции) был назначен на следующий понедельник.　

— Так как у нас будут гранаты, сигналом будет взрыв гранаты, — добавил Джело.　

Именно тогда Галевского охватило странное предчувствие. Он был не в состоянии объяснить источник своей внезапной уверенности, что восстание провалится, что их мучения еще не закончились, что они еще не донесли свой крест.　

— Это было такое же чувство, как в день, когда Берлинер убил Макса Биласа, — сказал он позже Курлянду, — все было подготовлено до последней мелочи, и все же я знал, что что-то не так. Когда я думал о восстании, я не видел ничего, что могло бы его остановить, и, несмотря на это, я понимал, что мы еще не готовы. Было ли это потому, что я интуитивно чувствовал, что мы прошли еще не через весь земной ад, или это присутствие сотен тысяч тел смущало меня? Но я знал с абсолютной точностью, что час восстания еще не пробил.　

Такого рода предчувствие невозможно объяснить. Когда думаешь о нем после случившегося, оно приобретает загадочный оттенок. Возможно, это было просто совпадение. Возможно, что тяготившая его огромная усталость делала Галевского таким глубоко сомневающимся. Во всяком случае, его тон был так убедителен, что все согласились не предупреждать заключенных.　

— Мы не должны говорить им, — повторял он, — я знаю, что мы не должны. Если все пойдет хорошо, у них еще будет время подготовиться, но мы не должны пока им ничего говорить, их отчаяние было бы слишком велико.　

Адольф был первым, кто согласился с его мнением. Он вспоминал их первую встречу у двери вагона, в который только что сел Шокен, и ужасную ночь после убийства Биласа, которую они провели вместе, разговаривая и строя планы, несмотря на большую, чем когда-либо близость смерти. Казалось, что все погибло, в ту трагическую ночь убежденность Галевского приобрела пророческий характер. С тех пор, несмотря на нападавшие на Галевского приступы сомнения, или, возможно благодаря им, Адольф питал к нему доверие, скорее мистическое, чем рациональное, более интуитивное, чем осмысленное.　

Он восхищался Джело, как восхищаются хорошим вожаком. К Галевскому он испытывал нечто другое. Джело был, несомненно, лучшим организатором, лучшим вождем, но Галевский иногда казался наделенным потусторонним видением. Джело был ассимилированным евреем, и это было совершенно очевидно. Именно нацизм заставил его осознать свое еврейство. Точнее сказать, он мужественно принял его. Он и не пытался прятаться, хотя его арийская внешность могла позволить это. Но его иудаизм был только протестом, это было скорее отношением, чем его истинной сущностью. Он был евреем, потому что нравственный кодекс запрещал ему отказываться от своей принадлежности, и только со смертью последнего антисемита он перестал бы им быть. Прекрасное, полное благородства отношение, но такое нееврейское! Его иудаизм был не верой, это был трагический вызов, брошенный миру. Джело был больше похож на польского аристократа, чем на еврея из гетто. Он рассматривал восстание как военную акцию. Он не жил им, он организовывал его. Галевский был его антиподом. Не зная, как держать в руках ружье, и не имея представления о «стратегии», он жил восстанием. Рожденное им, оно давало жизнь и ему самому.　

Именно эти соображения и заставили Адольфа присоединиться к Галевскому. За ним скоро последовали и другие, кроме Джело, который не скоро изменил свое мнение. В конце концов, он уступил большинству. Будут предупреждены только члены боевых групп. Группа в маскировочной команде, которая может не услышать взрыва гранаты в лесу, где она работает, должна будет атаковать свою охрану ровно в четыре часа и сразу же возвратиться в лагерь, чтобы занять пост у западных ворот. Гранаты будут поручены специальной группе. Группа, в чью задачу входило захватить оружейный склад и затем атаковать сторожевую вышку смешается с каменщиками после полуденного перерыва.　

Инцидент был исчерпан, Джело восстановил свое лидерство.　

— Лагерь Номер Два одновременно атакуют три группы. Мы не смогли наладить контакт с его заключенными. Атака может быть трудной, но у нас нет выбора.　

— К моменту прибытия групп охрана Лагеря Номер Два уже придет в себя. Это будет настоящая бойня.　

— Каковы шансы? — спросил Галевский.　

— Малые.　

Это была сложная проблема. Следует ли им ставить под угрозу срыва все восстание ради двухсот заключенных Лагеря Номер Два? Ответ дал Курлянд.　

— Двумястами больше или меньше — не так важно. Конечно, их свидетельство было бы очень полезно. Но я думаю, что не стоит рисковать потерей более половины наших сил ради спасения, в котором мы даже еще не уверены, наших товарищей из того ада. Наша миссия слишком серьезна, чтобы придавать столь важное и большое значение сентиментальным соображениям. Мы должны показать миру, что даже на дне пропасти человек не отрекается. Мы должны рассказать о нашем мученичестве. Поэтому необходимо, чтобы восстание состоялось, чтобы оно было успешным, и чтобы остался хотя бы один свидетель и наших мук и нашего восстания. Чего бы это нам не стоило, сейчас наш долг — пожертвовать товарищами.　

Зальцберг все еще колебался.　

— Но действительно ли мы сделали все, что могли для установления контакта с Лагерем Номер Два?　

Единственным способом было бы кому-то попасть туда. Это — наихудшее несчастье, которое могло бы с кем-то случиться. Многие из тех, кого туда посылают, предпочли бы пулю в затылок.　

Никто из Лагеря Номер Один не был в Лагере Номер Два, никто не знал, что там происходит, но это место всегда не упоминалось с ужасом.　

Комитету пришлось согласиться с мнением Курлянда, но все испытывали угрызения совести от того, что нельзя было не назвать предательством. Они закончили последние приготовления и разошлись в мрачном расположении духа.　

— Они ведут себя так, как будто им жалко уходить отсюда, — сказал Джело Адольфу в ту ночь, лежа на нарах.　

— Им нужна великая победа, которая вдохновит весь мир, и они слишком боятся поражения. Им нужно чем-то сбалансировать уничтожение. Не знаю, заметил ли ты, но со временем они становятся более требовательными.　

— А как насчет тебя?　

— Я, вероятно, тоже.　

— Но мы сделали все, что в наших силах.　

— Не совсем.　

— Что еще мы могли сделать?　

— Сделать так, чтобы нас перевели в Лагерь Номер Два.　

Джело долго молчал.　

— Думаю, что я никогда не пойму тебя.　

— Не поймут и немцы.　

Джело приподнялся на локте и посмотрел на друга.　

— Какая гордыня, Адольф! Какая гордыня!　

— Вина, Джело! Ничего, кроме вины!　

Неделя тянулась медленно. Занятые различными делами, члены Комитета уже не помнили о последнем собрании. Они всегда представляли, что оно будет каким-то особенным, замечательным, а оно закончилось просто мрачно. Оглушаемые криком и музыкой, они жили в нереальном мире. Случай распорядился, чтобы в эти последние дни не было эшелонов, и им нужно было усилие, чтобы вспомнить, что такое Треблинка и что тут происходит.　

Потом наступило воскресенье, и Треблинка совсем сошла с ума под звуки праздничных фанфар. Последний день Треблинки: апокалипсис ада, конец кошмара. Мир безумия и смерти шел к гибели в лунатическом свете костров. Его смерть была под стать жизни: нереальной, искаженной, ужасной.