В тот же вечер Галевский собрал Комитет. Один факт обеспокоил его. Узники, узнавшие, что произошло в Варшаве, взволновались и отказались тащить двух своих раненых товарищей в «госпиталь».　

Галевский начал с того, что представил собравшимся Джело. Разительный контраст был между этим уверенным в себе человеком, находившимся в прекрасной физической форме, которого забота Адольфа избавила от стремительного падения на дно пропасти, и другими членами Комитета. Те выглядели истощенными, больными, с темной нечистой кожей — последствиями недолеченных болезней, глаза их разучились смотреть прямо. Они так привыкли видеть и других узников такими же, что им стало казаться, будто они были такими всегда, и что если не все люди, то уж, по крайней мере, все евреи, только так и выглядят. Джело, в его военной форме, армейских сапогах, загорелый и чисто выбритый, выглядел среди них как существо из другого мира. Когда узники увидели его, они поверили, что восстание обязательно состоится.　

Джело говорил:　

— Я не знаю, много ли вам даст моя помощь, но я знаю одно — я обязан вам своей жизнью. Я также знаю, что вы спасли меня не без причины. Я надеюсь, что буду достоин доверия, которое вы мне оказали. Вот план, который я предлагаю. Единственное слабое место в нем — это проблема оружия. Реальным решением может быть попытка достать его из лагерного арсенала. Мы поговорим о возможности такого предприятия после того, как я представлю вам свой план.　

Четкие фразы, ровный голос — это говорил командир. Все почувствовали это и были довольны.　

— Операция будет происходить в три фазы: подготовка, выполнение и отход. Я лично придаю важнейшее значение первой фазе. Если у нас есть какие-то шансы на успех, они будут зависеть от того, что произойдет в этот период. Мы должны извлечь преимущество из фактора полной внезапности. Не должно быть никакой утечки информации. Мы должны сделать все, что можем, чтобы усыпить бдительность немцев. Наши встречи могут показаться подозрительными и привлечь внимание доносчиков. Первое, что мы должны решить, это что делать с доносчиками. Их нужно или подкупить или уничтожить. Я лично склоняюсь ко второму решению.　

— Невозможно, — сказал Галевский. — Это только укрепило бы подозрительность немцев. Во время эпидемии тифа, когда врачи хотели, чтобы они умерли, Кива сделал врачей ответственными за их жизни.　

— Но мы идем на большой риск, позволяя им остаться в живых.　

Вопрос обсуждался еще некоторое время и все пришли к заключению, что убить их также невозможно, как и подкупить. Наконец, Курлянд нашел решение. Джело навел его на эту мысль, спросив, нельзя ли, по крайней мере, запугать их.　

— Есть два вида доносчиков, — сказал он, — профессионалы и любители. — Как лагерный историк, Курлянд изучил все сложности системы. — Доносительство в Треблинке организовано очень хорошо, т. е. полностью по немецким правилам. Есть три профессионала: Хацкель, Влау и Куба Якубович. Первый — идиот, второй — чудовище, а третий — печальный случай. То, как он стал доносчиком, во многом показывает силу людей, подобных Киве.　

До того как он заболел, Куба был выдающимся человеком. Бывший студент-медик, он проводил ночи, помогая и успокаивая других. Днем он работал, и его били, ночью он заботился о больных. Мне рассказал его историю доктор Рыбак. Она будет　темой для размышления тем, кто думает, что имеет право судить других. Однажды Куба тоже заболел, и его взяли в лазарет. Он оказался прикованным к койке, неспособным двигаться, полностью во власти своих убийц. Неизбежное произошло. Однажды утром Кива наклонился над ним с улыбкой и ласково спросил: «Ты, кажется, болен?». Вот тогда-то Куба и сломался — он расплакался. Но знаете, что сделал Кива? Он погладил его руку и сказал с притворством: «Ну, ну, не плачь. Мы о тебе позаботимся. Ты поправишься и скоро выйдешь отсюда». Потом он ушел. Бедный Куба сам не понимал, что с ним происходит. На следующий день Кива вернулся с пакетом апельсинов, еще через день с куском колбасы. Через неделю Куба был вылечен и начал свою карьеру доносчика.　

Этих троих никто не может тронуть. Однако они так хорошо известны, что им никто не доверяет. Куда бы они ни подошли, разговоры прекращаются. Те, к кому они обращаются, отворачиваются. Так даже лучше. Их появление означает то же, что появление немца или украинца. И это не они собирают информацию, а маленькая кучка «любителей», которых купили за кусок хлеба и которые воображают, что имеют за свою шпионскую работу защиту Кивы. Но Кива их и не знает, поэтому именно от них нам следует избавиться.　

— Существует опасность, что их непосредственный начальник что-нибудь заметит?　

— Нет, если все будет сделано достаточно аккуратно. Они могут подумать, что это новая эпидемия самоубийств.　

Комитет обсудил эту идею и одобрил предложение повесить определенное число доносчиков так, чтобы это выглядело как самоубийство. При этом было оговорено, что приговор может быть объявлен только после тщательного расследования. Адольфу было поручено выбрать из своих боевых групп людей для исполнения приговора.　

Продолжая свой доклад, Джело предложил, во-вторых, чтобы они не открывали никому ничего из своих планов, даже тем, кто должен был принимать участие в операции. Все согласились, кроме Галевского.　

— Случай, который произошел сегодня, доказывает, что люди начинают оказывать сопротивление. Впервые за время существования Треблинки заключенные сознательно отказались повиноваться. Такой факт имеет для нас и положительное и отрицательное значение. С одной стороны, это вызывает надежду, что все последуют за нами, с другой, если это будет повторяться, немцы усилят жестокость. Предоставленные самим себе, люди могут сделать все, что угодно. Но если мы посоветуем им быть терпеливыми, посоветуем им ждать кое-чего, мы значительно снизим риск отчаянных поступков. Что бы мы ни делали, давайте не забывать, что восстание будет делом не кучки　людей, а большинства. Все, кто уйдут отсюда, унесут одну и ту же информацию, но шансы выжить в лесах настолько малы что это будет божьей милостью, если, в конце концов хоть один останется в живых.　

Джело не понимал этого коллективного масштаба движения. Он был евреем, но он был и солдатом. И возражения Галевского, представлявшего массу узников как неконтролируемую взрывную силу, заставило его заколебаться.　

— Но введя многих в курс дела, мы значительно увеличим возможность неудач, подобных той, что произошла с доктором Хоронжицким. И если мы назначим дату восстания, мы потом не сможем отложить ее, потому что взрывная сила, о которой вы говорите, может обрушиться на нас.　

— Возможно, — ответил Галевский, не совсем убежденный. Победила точка зрения Галевского.　

Джело неоспоримо был военным руководителем восстания. Но такое восстание не могло быть делом одного человека или группы людей. Комитет организовывал его, направлял, разрабатывал детали. Но в жизнь его претворили заключенные. Восстание, также как и уничтожение, было коллективным действием. Поднимались все, потому что в этом был смысл выполнения великой задачи. Каждый в отдельности знал, что у него мало шансов выжить, но он также был уверен, что, по крайней мере, хоть один «избранный» останется в живых и расскажет обо всем.　

Случай с Иосифом Раппопортом прекрасно иллюстрирует это состояние умов. Раппопорту, сильному, хорошо сложенному, с простодушным покрытым шрамами лицом, было двадцать лет, когда его привезли в Треблинку. Однажды он работал на сортировочной площадке, когда пришел немец и вызвал десять добровольцев для небольшой работы на час. Он вызвался и его забрали в Лагерь Номер Два. Больше уже в Лагерь Номер Один он не вернулся. Каждый день огромные двери бункеров газовых камер распахивались у него перед глазами, открывая груды мертвых тел, так плотно прижатых друг к другу, что казалось смерть, сплавила их вместе. Лагерь был окружен песчаной насыпью, которая заслоняла собой все вокруг. Его мир был ограничен трупами внизу и небом наверху. Трупы и небо, небо и трупы, и избиения, и бег с тяжелой страшной ношей, и голод, и смерть.　

Однажды в зимний день, привлеченная запахом трупов, в середине двора опустился ворон. Все часовые одновременно открыли огонь, заставляя трупы подпрыгивать под градом пуль. Удивленная птица пыталась улететь прочь. Огонь усилился, пока пуля, наконец, не попала в нее. Для узников это происшествие имело символическое значение, они говорили друг другу: «Если даже птица не может улететь из лагеря, как это сможем мы?»

Странная интуиция всегда говорила Раппопорту, что он уйдет из Треблинки живым, но при виде этой птицы его надежда угасла. В ту ночь он видел сон: он был во дворе среди трупов, когда мощный звук прорезал воздух, заставив всех замереть. Евреи и немцы остались на своих местах, неподвижные как статуи. Звук стал еще сильнее, и в небе появился огромный самолет, зависнув над самым двором. Дверь в его борту открылась и оттуда вывалилась веревочная лестница, конец которой упал на землю к ногам Раппопорта. Он начал карабкаться по ней наверх на глазах у пораженных зрителей. Самолет улетел, он был спасен.　

День, в который прилетел ворон, был единственным, когда он сомневался, что ему удастся уйти из Треблинки. Он не знал, как он выберется. Способы, которые он рисовал в своих мечтах, были, в основном, фантастическими. Иногда он убегал, иногда он копал туннель, иногда отрад партизан нападал на лагерь и освобождал его, Раппопорта, его одного. Он был свидетелем. В будущем он видел себя мультимиллионером, путешествующим из страны в страну, везде окруженный толпами слушателей, пришедших послушать, что он рассказывает. Он говорил и говорил без конца. Он был свидетелем.　

Сегодня он живет в Израиле, и когда он рассказывает о лагере, его лицо искажается болью. Мистик из ада, пророк из пропасти, он возвращается в это место, которое, он еще тогда знал, он покинет, но в памяти он навсегда останется там.　

После того как главные стратегические вопросы были решены, Джело перешел к непосредственным приготовлениям к восстанию. Он быстро обрисовал предполагаемый метод добычи оружия. Даже если нам удастся заманить эсэсовцев к портным и убить их, мы не получим много автоматов. Хуже того, у нас не будет ни одной гранаты. А гранаты дали бы нам возможность с самого начала посеять панику среди немцев и украинцев. Но есть способ как заменить психологический эффект гранат. Он требует большой координации, но он осуществим. Адольф рассказал мне, что каждую неделю специальная команда моет все бараки в лагере особой дезинфицирующей жидкостью. Эта жидкость хранится в гараже вместе с бочками с керосином. Рудек, еврейский мастер гаража, один из наиболее надежных командиров групп. Мы не хотели спрашивать его согласия перед тем, как говорить с вами, но Адольф уверяет меня, что он будет согласен. Так что или нам придется посвятить в идею восстания людей, ответственных за дезинфекцию, или, — Джело повернулся к Галевскому, — поставить наших собственных людей на эту работу.　

Галевский кивнул головой в знак того, что это возможно.　

— В день «Д» эти люди наполнят свои ведра керосином вместо дезинфицирующей жидкости и вымоют им все бараки.

Это был яркий замысел и каждый смог представить себе картину лагеря, охваченного огнем.　

— Дезинфекция проводится по утрам в понедельник, так что день «Д» должен быть понедельником. В нашем распоряжении будет мало огнестрельного оружия, поэтому нам придется изготовить много подручных средств, таких как железные прутья, лопаты и т. д. Это будет делом слесарей и жестянщиков. В этой связи Адольф выдвинул идею об изготовлении купоросных пистолетов из резиновых груш. В лагере очень много купороса, это будет легко. Если их умело использовать, это эффективное оружие. Тем, у кого они будут, следует перед самым началом атаки подойти близко к немцу или украинцу и, облив его серной кислотой, немедленно разоружить.　

— Давайте внимательно рассмотрим час «Ч».　

— Час «Ч» минус 60 минут. Портные и сапожники убивают своих немцев, забирают их пистолеты и тщательно прячут.　

— Час «Ч» минус 5 минут. Команда поджигателей занимает места около бараков из расчета два человека на барак.　

— Каждый стрелок выбирает немца или украинца и обливает его серной кислотой. Эти люди должны быть очень меткими, так как их задачей потом будет нейтрализовать часовых на вышках.　

— Команда, составленная из исключительно надежных людей, идет к дверям портновских и сапожных мастерских и готовится получить оружие. За эту команду будет персонально отвечать Адольф.　

— Наконец, каждый, у кого будет какое-нибудь подручное средство или дубинка как бы ненароком выбирает себе немца или украинца.　

— Час «Ч». Было бы неразумно выбрать сигналом к атаке выстрел, потому что выстрелы слышны в лагере каждый день. Если мы решим назначить час «Ч» на 16.00, сигналом будет гудок паровоза, который привозит заключенных из рабочего лагеря. Эта деталь будет разработана позже. Первые минуты будут наиболее критическими, потому что в это время мы будем под огнем сторожевых вышек и не сможем отвечать. Поэтому, как только вспыхнут бараки и охрана будет атакована, команда Адольфа, имеющая взятое у немцев оружие, помчится к арсеналу и возьмет его штурмом. Каждый человек захватит винтовку и возьмет на себя одну из сторожевых вышек. Тем временем, боевые группы будут стекаться к арсеналу, чтобы получить оружие и немедленно занять боевые позиции.　

— Массовый отход придется осуществлять на юг, в направлении лесов. Поэтому две группы, которые в дальнейшем будут действовать как разведчики, двинутся в южную часть лагеря, тогда как другие направятся в западную, северную и восточную части, чтобы защитить других.　

— К этому времени лагерь будет полностью захвачен и превращен в пепел. Голос Джело обладал зачаровывающей, воодушевляющей силой. Остальные члены Комитета смотрели на него как завороженные. Этот человек казался им посланцем с небес, ангелом со сверкающим мечом, который пришел вести их к победе. Они больше не сомневались в этой победе. Она была здесь, перед их глазами, красная как горящий факел, непобедимая как меч архангела.　

— И тогда начинается третья, возможно наиболее трудная часть — отход. В это время мы будем хозяевами лагеря, но немцы будут реагировать быстро. Мы можем ожидать их контратаки в две фазы. Нападение со стороны близлежащего гарнизона произойдет через полчаса. Для второй фазы будет мобилизовано значительно большее число боевых единиц и, вероятно, это будет настоящее прочесывание местности. Если все пойдет хорошо, первой контратаки нам нечего бояться. Вероятнее всего, вражеские подкрепления, не понимая ясно, что происходит, будут стекаться к лагерю разрозненно. Но поскольку на пути от лагеря до леса гарнизонов нет, то уходящие из лагеря не встретят сопротивления. Двух боевых групп будет достаточно, чтобы вести всю массу. Сила немецкой контратаки обрушится на наш тыл.　

— Мы примем бой в самом лагере, чтобы дать возможность основной массе узников достичь леса. Потом мы сами сделаем попытку отходного маневра. Скажу вам откровенно, такое отступление в открытую местность противоречит всем предписаниям военных учебников, и шансы на успех исключительно малы. Мы, несомненно отобьем первую атаку, но что случится потом, только Б-г знает.　

— Однако будем считать, что основная масса узников, руководимая двумя боевыми группами, тем временем достигнет леса. Начнет смеркаться, и сомнительно, чтобы тяжелые вражеские подкрепления, которые прибудут к этому времени, сразу же начнут операцию прочесывания. Как правило, никто не делает этого ночью, а особенно в лесу. Кроме того, немцы еще не оправятся от внезапности, и не будут иметь точного представления о размере наших сил. Поэтому мы можем допустить, что задержанные нашим сопротивлением, они предпочтут использовать ночь для того, чтобы подготовить широкую сеть поиска и не начнут прочесывания до утра.　

— Поскольку немцам надо вновь захватить всех узников, они приложат максимум усилий, и, несомненно, вызовут танки и бронетранспортеры. Такая возможность означает, что мы будем не в состоянии сражаться на следующий день. Поэтому, как только достигнем леса, нам придется разбиться на много маленьких групп, каждая из которых будет пытаться добираться до чащи леса самостоятельно. Кого-то поймают, но другим удастся уйти.

Джело на секунду замолчал и закончил коротко, лишенным эмоций голосом:　

— Что до нас самих, ну, так я не думаю, что наша цель — спасти свои жизни.　

После долгого молчания дискуссия медленно возобновилась. Снова обсуждалась проблема оружия, и Джело признал, что его решение можно рассматривать только как крайний вариант. Комитет единодушно решил, что они должны будут изучить возможность украсть оружие из арсенала.　

Затем Курлянд поднял вопрос о Лагере Номер Два.　

— Это факт, что мы не знаем о том, что там происходит. Эти люди находятся на последней фазе круга смерти и их свидетельства были бы существенными для истории.　

Было решено попытаться установить контакт с заключенными Лагеря Номер Два.　

Час подъема приближался. Стояла глубокая ночь. В комнате установилось молчание. В дверном пролете через равные интервалы появлялся и исчезал силуэт часового. Джело, который на протяжении всего заседания стоял, сед на одну из деревянных коек, поддавшись очарованию надежды. Каждый из повстанцев хотел бы остановить это мгновение. Никто не осмелился уходить. Все понимали, что сегодня был сделан решающий шаг, и теперь нет возможности повернуть назад.