Заговорщики медленно оправлялись от своей первой неудачи, когда разразилась эпидемия тифа.　

Была зима, и температура не поднимался выше нуля. Количество эшелонов, являвшихся важным источником питания, сокращалось. И, наконец, Исполнители еще сильнее ужесточили дисциплину после случая с Хоронжицким. Евреи осуждали эту попытку. Только Адольф не терял своей веры и делал все, что мог, чтобы поддержать дух своих боевых групп. Но все чувствовали, что восстание отодвинулось на срок, который нельзя было даже определить. Это было не отчаяние — то, что они ощущали, а вид летаргии, со страшной пустотой в сердце, с нескончаемой континентальной зимой, под ударами кнутов, с постоянным чувством голода, в этом мире смерти, во власти неумолимой машины, которая уничтожала людей с устрашающей регулярностью.　

Новость об эпидемии распространилась мгновенно. За одну неделю заразилась половина заключенных. Потом произошло чудо: чудо отречения, чудо жизни. Эта новая угроза вместо того, чтобы загасить последнюю искорку воли к жизни в заключенных, наоборот вернула ее… Внезапно всякая пассивность показалась им трусостью. Тиф, смертельное заболевание, в их положении был союзником немцев. Поэтому они должны были сопротивляться ему также решительно, как и самим немцам. Перед лицом этой новой опасности «несгибаемые люди» снова подняли головы. Болезни они противопоставили ту энергию, которую не могли обратить против убийц. Врачи могут назвать эту историю невероятной, но все собранные свидетельства подтверждают ее достоверность. Недоедающие, недосыпающие, плохо одетые, постоянно избиваемые, больные шли на работу с температурой больше 41. Они не только работали, им даже удавалось избегать преследований немцев, которые, еще больше чем раньше выслеживали слабых. Высокая температура держалась от двух до трех недель и оставляла людей, задыхающимися от слабости, анемии, истощенными, но с единственным стремлением выжить, этим сильнейшим трехтысячелетним стремлением, которое сильнее болезни, сильнее смерти. Девяносто пять процентов заключенных переболели тифом. Только половина из них была признана негодной и уничтожена Исполнителями.　

Первое время евреи пытались скрыть эпидемию от немцев, сознавая, что если они о ней узнают, то еще больше усилят свою систему «естественного отбора». У врачей, конечно, не было лекарств, и они могли только советовать больным есть, как можно больше. Но в этот период эшелоны приходили редко, и ежедневная диета была такой же скудной, как всегда. Тогда началось то, что немцы назвали «спекуляцией».　

Спекуляция началась, когда немцы стали препятствовать украинцам обогащаться. Поскольку украинские охранники выполняли свои обязанности отнюдь не за идею, как это делали их хозяева, они наладили контакты с голд-юден, чтобы покупать золото в обмен на продукты. Но риск настолько перевешивал положительные результаты, что бизнес оставался на низком уровне.　

Когда после неудачи с восстанием разразился тиф, положение полностью изменилось. Добывание пищи стало еще более серьезной проблемой. Так как у каждого были деньги, а эпидемия распространялась очень быстро, на рынок было выброшено огромное количество золота, что вызвало резкий скачок цен. Один апельсин, который стоил 10 золотых долларов, стал стоить 100 долларов и выше, селедка поднялась до 80 долларов. Только алкоголь не поднимался. Бутылка водки продолжала оставаться где-то на уровне 50 долларов. Торговля происходила в уборной гетто в конце аппель-плаца у колючей проволоки. Один украинец обслуживал нескольких евреев. После того, как вопрос о ценах бывал решен, еврей оставлял вечером в условленном месте деньги и, теоретически, на следующее утро находил продукты. Но только теоретически, потому что из-за увеличения спроса украинцы все чаще и чаще шли на обман. Внезапное превращение рынка покупки в рынок продажи (поскольку раньше они сами просили евреев приносить деньги в обмен на продукты и алкоголь) подталкивало их к этому. Но была и другая причина этого явления: первых дельцов из украинцев, которые сохраняли профессиональную совесть, было явно недостаточно, чтобы снабжать весь лагерь, и больные заключенные обращались к кому угодно.　

Инфляция продолжалась до тех пор, пока евреи не осознали, что скоро они не смогут купить ничего. Наблюдая безнаказанность своих бесчестных коллег, даже честные украинцы начинали обманывать.　

Единственным путем заставить украинцев быть надежными, снизить инфляцию и регулировать рынок было искусственно снизить спрос. Но для того, чтобы снизить спрос, нужно было найти другой способ добывания продуктов, т. е. разрушить монополию украинцев. Такой метод существовал, но он был еще более рискованным. Маскировочная команда почти каждый день выходила в лес для сбора веток, чтобы прикрывать колючую проволоку и придавать лагерю невинный вид. Двух украинцев, которые ее сопровождали, было нетрудно подкупить, но необходимо было найти способ купить товары вне лагеря и внести их на его территорию. Это, конечно, было связано с большим риском. Адольф поручил Клейнману, который был одновременно капо маскировочной команды и старшим одной из его боевых групп, изучить, что можно сделать.　

Клейнман немедленно с энтузиазмом принялся за работу. Ему был двадцать один год, и он сформировался в суровой школе Хашомер-Хацаир, одного из сильнейших сионистских движений. Молодой и хорошо физически тренированный, он имел шансы убежать в лес, но решил оставаться в гетто Радома, считая, что он будет там более полезным, чем если бы он бился в одиночку. Благодаря своей силе он остался в живых после выгрузки и провел несколько дней, ничего не понимая. Когда он осознал, что происходит в Треблинке, он заплакал в первый и последний раз в своей жизни. Это был единственный раз, когда она дал слабину перед лицом горя и смятения. Он был настоящим саброй, который подобно членам Легиона, знал только одну родину — Хашомер-Хацаир. Адольф сразу понял его и доверил ему командование группой, несмотря на молодость. Клейнман стал братом Адольфа.　

С помощью членов своей группы Клейман быстро навел в лесу контакты с польскими крестьянами. Они, соперничая с украинцами в любви к деньгам, охотно согласились сотрудничать. Первые находки были обнадеживающими: украинские охранники уже увеличили цены настолько, что пища обходилась заключенным в двадцать раз дороже. Клейнман чувствовал по отношению к ним ненависть даже большую, чем к эсэсовцам. Эсэсовцы были уголовными безумцами, которых нельзя было даже назвать людьми, но охранники, которые убивали и получали при этом удовольствие, были просто свиньями. Свиней можно подкупить, и скоро так и поступили с двумя охранниками. За небольшую добавочную мзду они согласились выносить деньги. Поскольку их никогда не обыскивали, они почти не рисковали. Продукты можно было проносить, спрятав в ветках. Клейнману давали деньги утром, и он приносил продукты вечером. Поскольку голд- юден были под постоянным наблюдением и не могли больше выносить деньги из бараков, где они работали, каждый сам должен был платить за то, что он получал. Адольф хотел бы сделать нечто вроде казны, но это было невозможно, поскольку единственными доступными деньгами были те, которые удавалось добывать из одежды жертв.

Система работала так некоторое время, пока о ней не прослышали доносчики. Но поскольку они получали за свои доносы только мороженую картошку, то предпочитали молчать в обмен на то, что им давали часть принесенного.　

Такая ситуация продолжалась достаточно долго, пока однажды об этом не пронюхал Лялька. Он угрожал и наказывал, но ничего не помогало. Тогда он решил, что команду будет сопровождать немец. Этот стоил дороже, чем украинец, но и его в свою очередь подкупили. Машина работала. Убийцы уже становились узниками своих жертв.　

Тем временем, компания по реформе цен приносила свои плоды. Цена на одно яблоко установилась в 30 долларов, на маленькую буханку хлеба в 20 долларов или 1000 злотых или 10 рублей, колбаса — 60 долларов, пол-литра водки — 40, килограмм ветчины — 80, маленькая банка сардин — 20, а большая — 40, бутылка ликера, на который не было спроса — 10, селедка —20. Эти цены были не выше тех, которые устанавливала маскировочная команда, но они были значительно повышены из-за подкупа украинцев, доносчиков и немецкого охранника. Кроме того, значительно упрощая операции, стала распространяться система набора продуктов к обеду. Там были один апельсин, маленькая буханка хлеба, кусок шоколада и бутылка водки. Стоил такой ящик 100 долларов вместо 140, если покупать в розницу. И, наконец, последний штрих, который показывает, какой путь прошла социальная жизнь евреев в Треблинке с момента возникновения — не только нечестность охранников была уничтожена, но многие из тех, кто продолжал это дело, даже соглашались предоставлять кредиты.　

Несмотря на принятые меры предосторожности, немцам стало известно, что по лагерю распространилась эпидемия тифа.　

Три месяца тому назад Лялька казнил бы любого во имя священного выпуска «продукции». Теперь он удовлетворялся тем, что разрешил Киве уничтожить слабейших. Он тоже стал узником своей работы. Он полюбил этот мир, который создал из ничего, и для которого у него было еще много планов. Евреи Треблинки перестали быть просто евреями, они стали его подданными, а даже самый страшный тиран не может иногда не ощущать чувства любви к своим подданным. В конце концов, они делали эту работу вместе. Эти убийства соединили их так, как время и ржавчина соединяют куски железа. Теперь Лялька стал даже узнавать некоторые лица, запоминать некоторые имена.　

Курт Франц разрешил даже открыть лазарет. Конечно, он не соответствовал потребностям нескольких сотен больных в лагере, но поскольку у врачей все равно не было никаких лекарств, это не имело значения. «Счастливец» попадал в лазарет на шестой день лихорадки и оставался там теоретически до тех пор, пока держалась температура. Лазарет имел одно преимущество и один серьезный недостаток. Преимуществом был отдых, недостатком — смерть.　

Так как в маленьких бараках всегда было больше двадцати больных, Кива приходил почти ежедневно подчищать остаток. За исключением нескольких привилегированных лиц, никто не знал, кому разрешалось там находиться, а кому нет, поэтому Кива выбирал наугад, а иногда просто забирал всех подряд. Больной находился в постоянном страхе прибытия «ангела смерти». Кива внезапно появлялся в дверях, никто не слышал, как он входил. Он улыбался, довольный произведенным эффектом. Для таких случаев он разработал новый диалог, который очень любил. Приближаясь к каждому узнику, он спрашивал его, не болен ли тот. Если узник говорил «нет», Кива делал вид, что впадает в бешенство при виде «симулянта», отлынивающего от работы в лазарете и заставляющего товарищей трудиться за него, и немедленно забирал его для примерного наказания. Если узник говорил «да», Кива смотрел на него, покачивал головой и заканчивал приглашением в «госпиталь» для производства радикального лечения. Ничего нельзя было сделать, кроме как играть с ним в эту игру, потому что «твердолобым» разбивали головы еще до казни. Условия «госпитализации» были такими, что многие предпочитали не идти в лазарет. Действительно, туда шли только привилегированные, капо, доносчики, которым нечего было бояться, и совсем отчаявшиеся, которые уже ничего не ожидали.　

Другие организовывались. Некоторое время на сортировочной площадке стоял маленький сарай, который использовался как уборная. Заключенные превратили его в «дом отдыха». Потом этот сарай стал служить социальным центром. В течение дня заключенные забегали туда прожевать корку хлеба, найденную в одежде, сделать несколько затяжек сигаретой или просто поболтать, обменяться последними новостями или сменять пару обуви на сигареты. Хотя помещение было совсем крошечным, его социальные функции были очень важны психологически. Запах уборной был таким, что даже Кива избегал появляться поблизости, и это безобидное место стало нейтральной территорией внутри лагеря. Здесь евреи были дома, здесь они испытывали чувство уверенности, которое было тем более сильным, что убежище не было рискованным.　

С натиском тифа роль уборной снова изменилась. Когда оказалось, что созданный немцами лазарет — не что иное, как ловушка, не потому что так планировалось, а в силу того, что самые элементарные понятия в лагере приобретали противоположный смысл, туалет стал подпольным лазаретом.　

Это только деталь, но она важна, так как она показывает изменения, которые произошли в Треблинке. Чем больше проходило времени, тем яснее становилась картина будущего: узников Треблинки казнят, когда не будут в них больше нуждаться.

Но Лялька хотел спрятать правду, так как он понимал, что она может привести заключенных к некоторым отчаянным поступкам. Заключенные, с другой стороны, еще не задумывались о конце. Их ежедневная жизнь была слишком полна опасностей, чтобы разрешить им воображать будущее, как бы близко оно ни было. Болезни, избиения, голод и истощение разрушали их. Как они могли задумываться об этом отдаленном дне, когда «знак нам подаст судьба», как говорилось в последней строчке гимна? Они были подобны обессилевшим путникам, концентрирующим все свои усилия на каждом шаге, который они делают, не задумываясь над следующим, не говоря уже о дальнейшем. Каждый день предоставлял сражения, каждый вечер, который прошел — почти победу. «Другой день, которого уже может не быть!» — бывало, говорили заключенные, когда пересекали порог своих бараков после вечерней переклички. Врагами были болезни, избиения, голод и истощение. Для того чтобы бороться с ними, было два оружия: еда и отдых.　

Спекуляция отчасти обеспечивала питание, уборная стала «домом отдыха». С согласия, а часто и с помощью капо, наиболее истощенные проскальзывали туда утром и не выходили до вечера. Некоторая молчаливая солидарность создала порядок очередности, который все уважали. Несмотря на то, что сарай был рассчитан на пятерых, в нем обычно находилось больше двадцати. Так продолжалось довольно долгое время, система была отработана, соблюдалась дисциплина, и целый день протекал спокойно. Сарай бывал полон с утра, и в течение дня никто не заходил туда по естественной надобности и не выходил оттуда. Кива долго не замечал эту стратегию. Затем однажды днем он приблизился, заинтригованный. Больные были тут же отправлены в «госпиталь».　

Этот инцидент очень развеселил Ляльку, которому тут же пришла в голову мысль о создании должности «начальника дерьма». Эта идея послужила предметом вечернего разговора в немецкой столовой.　

— Он будет одет как ребе, — сказал один.　

— Он будет носить русскую пилотку, — сказал другой.　

— Нет, цилиндр, — перебил третий.　

— Да, да, шляпу, — закричали слушатели.　

— И еще мы дадим ему кнут.　

— Мы заставим его вырастить козлиную бородку.　

— И мы повесим ему на шею будильник.　

«Начальник дерьма» приступил к своим обязанностям на следующий день. Порывшись в кучах одежды, Лялька нашел для него одеяние кантора синагоги, которое он считал более подходящим, чем скромную одежду ребе.　

— Кантор или ребе, все равно одно говно.　

«Начальник дерьма» получил инструкцию впускать одновременно только пятерых заключенных и заставлять их уходить через три минуты. Чтобы заставить их повиноваться, он должен был применять кнут или записывать их номера. От него не требовалось никакой другой работы, и узники, которые входили в уборную, должны были приветствовать его. На каждой вечерней перекличке Лялька обычно спрашивал его:　

— Ребе, как дерьмо?　

— Очень хорошо, воняет, — должен был отвечать он, неизменно давая повод к общему веселью эсэсовцев.　

Он был богатым купцом из Лодзи, человеком уже немолодым, полным достоинства. У него было круглое лицо и почти детские голубые глаза. Он был одним из тех людей, в которых с первого взгляда видна доброта. Он прибыл в Треблинку со своей семьей.