Между тем Треблинка становилась крупным центром уничтожения евреев. Эшелоны прибывали из всех городов Польши, из Греции, Болгарии и Германии.　

Чтобы поощрить усердие Ляльки, начальство пообещало ему, что все евреи Европы будут посылаться только в Треблинку. Когда Курт Франц услышал эти хорошие новости, он решил, что лагерь достоин своей миссии. Деятельность Кивы начала приносить плоды, и после казни Ланглера число побегов сократилось еще больше. По-видимому, день, когда они совсем прекратятся, был близок. Лялька поручил дело поддержания дисциплины верному Киве, а сам принялся за вторую часть программы — реорганизацию работы, которая дала бы Треблинке возможность лучше выполнять свою миссию.　

Было построено десять новых газовых камер, чтобы удовлетворить все возрастающую потребность в уничтожении, доведя общее число камер до тринадцати. При старательном заполнении в одну камеру удавалось завести около двухсот евреев, что теоретически давало максимальную цифру — две тысячи шестьсот евреев каждые полчаса. Конечно, цифра была теоретической, она говорила о возможности. Действительные цифры были намного ниже, поскольку организация была далека от совершенства. Подготовка евреев, которая и так длилась слишком долго, затягивалась еще больше новым требованием отрезать волосы у женщин. Так что не техническое оснащение лагеря определяло его производительность, а организация работы.　

Лялька принялся решать проблему в корне. Эшелоны из шестидесяти вагонов останавливались в нескольких сотнях метров от Треблинки, где их разделяли на три части по двадцать вагонов в каждой. Конечно, было проще отправить весь эшелон в лагерь, но платформа была недостаточно длинной, и если бы все шесть тысяч депортированных (все сто процентов) одновременно вышли из вагонов, это могло вызвать суматоху, беспорядки, нежелательные инциденты. По этой причине Исполнители не считали необходимым удлинять платформу, хотя это не доставило бы особых трудностей, и предпочитали систему последовательной разгрузки. При такой системе не возникало толпы, но значительно снижалась производительность, каждая плохо организованная выгрузка приводила к неприятным сценам — неопределенности и суматохе среди депортируемых, которые не знали, куда их привезли, и которых иногда охватывала паника.

Так что первой проблемой было сохранить им хотя бы минимум надежды. У Ляльки было много недостатков, но его нельзя было обвинить в отсутствии творческого воображения. После нескольких дней наблюдения его осенила идея о переделке платформы, куда прибывали заключенные, в подобие железнодорожной станции. На уровне вагонных дверей сделали настил, придававший видимость железнодорожной платформы и облегчавший выход из вагонов. Платформу огородили рядом бараков, в которых были сложены штабелями тюки, приготовленные к отправке. Эти бараки, которые открывались на сортировочную площадь, образовывали вдоль платформы длинную деревянную стену. На ней Лялька велел сделать имитацию окон и дверей, окрашенных в приятные цвета. Окна были украшены веселенькими занавесками и обрамлены зелеными портьерами, но это было такой же фальшью, как и все остальное. На каждой двери было свое наименование, выполненное по трафарету на уровне глаз: «Начальник станции», «Туалет», «Лазарет» (на этой двери был нарисован красный крест). Лялькина забота о деталях была настолько серьезной, что он заставил своих людей нарисовать две двери, ведущие в залы ожидания первого и второго класса. Билетное окно, на котором висела табличка «Закрыто», было маленьким шедевром, так как имело выступ для создания кажущейся перспективы и тщательно нарисованную решетку. Рядом с билетным окном большое расписание объявляло об отправлении поездов на Варшаву, Белосток, Волковыск и т. д. Слева от бараков в колючей проволоке были установлены две калитки. Первая, которая вела в «госпиталь», имела деревянную стрелку с надписью «Волковыск». Вторая, которая вела к месту, где евреи раздевались, имела стрелку «Белосток». Лялька велел также разбить несколько цветочных клумб, которые придавали всей зоне приятный и живой вид.　

Когда все было закончено, Лялька пришел проверить. Окна выглядели более реальными, чем настоящие окна, с десяти метров было не отличить. Стрелки бросались в глаза и были успокаивающими. Цветы, которые были настоящими, придавали всему месту схожесть с уютной станцией в маленьком провинциальном городке. Все было прекрасно, и все-таки чего- то еще не хватало, небольшой детали, маленького штриха, который придал бы всему такой оттенок достоверности, который невозможно придумать. Лялька чувствовал, что он что-то пропустил, но не мог понять, что именно. Он провел все утро на платформе, и в полдень, когда шел в столовую на второй завтрак, он был озабочен, задумчив и занят этой мыслью. Вдохновение пришло за чашкой кофе.　

— Часы! — сказал он вдруг, хлопнув себя по лбу. — Конечно, это они! Станция без часов — это не станция.　

Тут же, при других немцах, которые ничего не понимали, он послал за плотниками. Он объяснил им, чего он хотел: часовой циферблат со стрелками, нарисованный на деревянном цилиндре семьдесят сантиметров диаметром и двадцать сантиметров толщиной. Когда он уже хотел отпустить их, один из плотников спросил:　

— А какое время будет в Треблинке?　

Лялька сразу не понял, а плотник переспросил:　

— Какое время должны указывать стрелки на циферблате?　

— Три часа, — сказал он.　

Унтерштурмфюрер СС Курт Франц в Треблинке остановил время.　

Надежда — это прекрасно, но дисциплина — лучше. Лялька принял множество других мер, чтобы ускорить выгрузку пассажиров смерти. Голубая команда была разделена на двадцать групп, каждая на вагон. Их работой было вежливо, но твердо вывести евреев из вагонов и подмести там пол ровно за пять минут.　

Когда все было готово, Лялька возвращался и смотрел, хорошо ли выполнено его распоряжение.　

Устное предание Треблинки сохранило память об одном эпизоде, который, без сомнения, был одним из наиболее трагических и наиболее полно раскрывающих суть этого мира лжи и смерти. Зимой 1943 года в Треблинку прибывали последние немецкие евреи, бывшие герои или кавалеры Железного Креста первой мировой войны. Даже еще больше, чем польские евреи, они отказывались понять реальность уничтожения. По этому поводу Рингельблюм заметил в своем журнале, что первые депортируемые из Варшавского гетто называли Гитлера «Unser Führer» — наш фюрер. Эта ужасная слепота продолжалась до самого порога газовых камер. Все это выглядело так, как если бы нацисты в последнем жесте благодарности хотели сделать обстоятельства их смерти отличными от других евреев. Так, наиболее заслуженные немецкие евреи привозились в Треблинку не в вагонах для скота, а в пассажирских поездах со спальными вагонами и вагонами- ресторанами. Умереть все должны были одинаково, но одних гнали на смерть как животных, а других как граждан среднего класса со всей положенной предупредительностью — такова была эта безумная система. Поезд катился долго через поля и леса, сначала по главным путям, потом по запасным. Постепенно между рельсами появлялась трава. Но никто не беспокоился. Фюрер сказал, что им предстоит освоить большие пространства на Востоке. Но поезд катился все более и более медленно, пока, громыхнув от одного конца до другого, не остановился на этой странной станции, где рельсы исчезали в куче песка. Через окна вагона пассажиры видели очаровательную маленькую станцию. Несколько эсэсовцев и украинских охранников в форме, казалось, находились здесь на службе. Пока ничего тревожного. Евреи уверенно выходили из вагонов. Но не совсем: люди из голубых команд, которые забирали их багаж пока они сходили с поезда, имели странный вид — настоящие висельники, а не носильщики. К счастью, у каждого был свой номер. Так что последним рефлексом цивилизованного человека было скромно вытащить кусочек бумаги и записать номера своих «носильщиков».　

Лялька также решил, что слишком много времени уходит на операции по раздеванию и разборке багажа. Для этого нужно было рационализировать различные этапы операции, организовать раздевание как конвейер. Но ритм этого конвейера постоянно нарушался больными, старыми и ранеными, неспособными действовать так же быстро, как остальные. Это угрожало затянуть операцию и сделать ее еще медленнее, чем раньше. Проблема эта возникла перед Лялькой как раз тогда, когда он обдумывал свою идею об имитации узловой станции. Тогда он решил сортировать жертвы. Независимо от пола, лица от 10 лет и старше, не имеющие серьезных ранений или других признаков явно выраженной ущербности, а также дети до 10 лет, но не более чем по двое на одного взрослого, считались группой, способной быстро пройти полный цикл «Обработки». Жертвы, которые не соответствовали нормам, должны были препровождаться в «госпиталь» членами голубых команд и передаваться украинцам для «специальной обработки». Вокруг рва «госпиталя» была поставлена скамья, так что жертвы обычно сами падали вниз после того как получали пулю в затылок. Эта скамья использовалась только тогда, когда Курлянд бывал перегружен работой. Дверь на платформе, через которую проходили эти жертвы, была увенчана стрелкой «Волковыск». На дьявольском языке Треблинки «Волковыск» означал пулю в затылок или инъекцию. «Белосток» означал газовую камеру.　

Около двери «Белосток» стоял высокий еврей, обязанностью которого было беспрерывно кричать: «Большие тюки сюда! Большие тюки сюда!» У него было прозвище «Великий упаковщик». Как только жертвы уходили, Великий упаковщик и его люди из красной команды бегом тащили тюки на сортировочную площадь, где багаж сразу же поступал в ведение сортировочных команд.　

Как только жертвы проходили через двери, поступал приказ: «Женщины налево, мужчины направо». Так как этот момент обычно приводил к болезненным сценам, то чтобы сократить время прощания, Лялька в этом месте удвоил число украинских охранников.　

Пока женщин отводили к баракам по левой стороне, чтобы они раздевались и шли к парикмахеру, мужчины, выстроенные в две шеренги, медленно входили в конвейер, вырабатывающий «продукцию». Этот конвейер включал пять станций. На каждой из них группа «красных» выкрикивала во всю мощь своих легких наименование того предмета одежды, которую им было поручено забирать. На первой станции жертвы снимали свои пальто и шапки. На второй — пиджаки, а взамен они получали веревку. На третьей они садились, снимали обувь и связывали ее веревкой, которую только что получили — если не связать обувь сразу, ее бы потом пришлось выбросить, из-за невозможности разобрать по парам, так как за день набиралось до пятнадцати тысяч пар. На четвертой станции жертвы оставляли брюки и на пятой — рубашку и нижнее белье.　

После того как на конвейере с них все было содрано, мужчин отводили в бараки на правой стороне и запирали там, пока женщины проходили процедуры. Однако небольшое количество наиболее здоровых мужчин выводили через двери, чтобы они отнесли одежду на сортировочную площадку. Они должны были бежать голыми между двумя рядами украинских охранников. Ни разу не остановившись, они бросали свой тюк в кучи и, повернувшись, бежали назад за следующим.　

Тем временем женщин отводили к баракам слева. Эти бараки были разделены на две части: комнаты для раздевания и «салон красоты». «Положите вашу одежду в кучку так, чтобы вы могли найти ее после душа», — требовали от них в первой комнате. «Салон красоты» был комнатой с шестью скамейками, на каждую из которых можно было посадить двадцать женщин. За каждой скамейкой двадцать заключенных из красной команды, одетых в белые халаты и вооруженных ножницами, стояли смирно, пока женщины усаживались. В свободные промежутки между своей работой они сами садились на скамейки и под управлением капо, который превращался в дирижера, должны были распевать старые еврейские песни.　

Лялька, который настаивал на личной ответственности за каждую деталь, усовершенствовал то, что он называл «Треблинским образованием». Пятью хорошо поставленными движениями ножниц вся копна волос перемещалась в мешок, поставленный для этой цели около каждого «парикмахера». Это было просто и эффективно. Сколько драм видел этот «салон красоты»! От красивой молодой женщины, которая расплакалась, увидев какой она стала безобразной, до матери, которая выхватила ножницы у одного из парикмахеров и буквально отрезала руку украинцу. От сестры, которая в парикмахере узнала брата, до молодой девушки Рут Дорфман, которая внезапно все поняв и сдерживая слезы, спросила, трудно ли это — умирать и призналась, что хотела бы, чтобы все скорее кончилось.　

Обезображенные женщины в две шеренги покидали «салон красоты». Сразу за дверями они должны были становиться в позы, специально предписанные Лялькой, чтобы можно было обыскать интимные места. До этого момента сомнения еще оставались. Конечно, внимательный взгляд мог заметить, что часы деревянные, и что страшный запах был запахом гниющих тел. Тысячи деталей показывали, что Треблинка не была транзитным лагерем, и некоторые понимали это, но большинство верило в невозможное до последнего. Двери бараков, которые открывались прямо на «дорогу к небесам», были поворотным пунктом. До сих пор узникам оставляли надежду, но здесь от этой попытки отказывались.　

Это было одно из важнейших Лялькиных нововведений. После какого момента больше не следовало обманывать жертвы? Эта деталь была предметом очень серьезных споров среди Исполнителей. На Нюренбергском процессе комендант Освенцима Рудольф Гесс критиковал Треблинку, где, как он считал, заключенные знали, что их ведут убивать. Он был сторонником выдачи полотенец у дверей газовых камер. Он утверждал, что его система не только исключала беспорядки, но и была более гуманной, чем он гордился. Но не Гесс изобрел эту «технику полотенец», она была во всех руководствах и применялась также в Треблинке до большой Лялькиной реформы.　

Лялькины размышления привели его к тому, что можно было бы назвать «принципом отсекания». Его рассуждения были простыми: поскольку рано или поздно жертвы должны были понять, что их убьют, то откладывать этот момент было бы фальшивой гуманностью. Принцип «чем позже, тем лучше» здесь не применялся. Серьезно заняться изучением этой проблемы Ляльку заставило одно, сделанное совершенно случайно, наблюдение: люди, у которых сбилось дыхание, умирают гораздо быстрее, чем остальные. Это открытие заставило его начисто отбросить применявшиеся раньше принципы. Давайте проследим его логику индустриалиста. Запыхавшаяся жертва умирает быстрее. Следовательно, экономия времени. Лучший способ вызвать отдышку — заставить человека бежать — еще одна экономия времени. Возникал новый вопрос: с какого момента следует заставлять жертву бежать и этим создавать панику — дополнительную помощь в нарушении дыхания? Ответ напрашивался сам собой: как только не нужно заставлять ее что- то делать. Франц определил эту точку — точку, от которой нет возврата: двери бараков.　

Остальное было только делом разработки деталей. Вдоль «дороги к небесам» и перед газовыми камерами он установил цепь охранников, вооруженных кнутами, чьей функцией было заставить заключенных бежать, заставить их стремиться в газовые камеры добровольно, в поисках убежища. Можно сказать, что эта система более смелая, чем классическая, но можно и увидеть опасность, которую она содержит. Вдруг, предавшись отчаянию, понимая, что им нечего больше терять, жертвы могли наброситься на охрану. Лялька сознавал этот риск, но он утверждал, что все зависит от темпа. «Это точная работа, — говорил он, — но если сохранять очень быстрый темп и не допускать ни единого момента колебания, метод абсолютно безопасен».　

Кое-что еще следовало доработать. Но уже с первого дня Лялька мог гордиться своим новаторством: теперь убийство целого эшелона занимало не более 45 минут. Именно столько времени требовалось жертвам, чтобы пройти свой последний путь от момента, когда снимался болт на дверях вагона для скота, до момента, когда открывались двери внутренних помещений газовых камер, чтобы вытащить оттуда тела. Три четверти часа от двери до двери в сравнении с часом и четвертью, а иногда даже около двух часов, как это было при старой системе. Это был рекорд.　

Одну из новых деталей интересно отметить особо, так как она показывает, как руководило Лялькой желание усовершенствования. Иногда бывало невозможно из прибывших в одной группе вагонов образовать одну удобную для быстрого уничтожения партию. Хотя обычно в вагонах было по сто голов, но иногда в них находилось и до ста пятидесяти, а сто пятьдесят евреев, умноженные на двадцать вагонов, составляли уже три тысячи жертв.　

Тринадцать газовых камер по двести мест каждая давали две тысячи шестьсот мест, четыреста оставалось. При старой системе, когда оборот был медленным, требовалось дополнительное время, чтобы этот излишек в четыреста голов пропустить новой партией. Исключительная машинная точность, произведенная Лялькиными реформами, максимально ускоряла кругооборот: как только газовые камеры после опустошения вымывались гашеной известью, они снова немедленно заполнялись. «Излишек», однако, по-прежнему приходилось присоединять к следующему эшелону. Эти люди в процессе ожидания восстанавливали свое дыхание и умирали значительно медленнее остальных. Появлялась необходимость держать всех в камере дольше или «добивать» их после того, как их вытаскивали наружу. В обоих случаях это представляло потерю времени. Чтобы устранить это неудобство Лялька разработал ряд упражнений — танцы, прыжки и т. п., которые должны были выполнять все жертвы, ожидающие следующей загрузки.　

Но давайте вернемся к мужчинам. Расписание было разработано так, чтобы к тому времени, когда последняя женщина появлялась из левых бараков, вся одежда была перенесена на сортировочную площадь. Мужчин сразу же выводили из правых бараков и гнали вслед за женщинами на «дорогу к небесам», куда они попадали по отдельной боковой дорожке. Поскольку у самых сильных дыхание уже сбивалось, пока таскали одежду, то к тому моменту, когда они добирались до газовых камер, они задыхались так же, как и самые слабые. Все умирали дружно — для полного удовлетворения великого Исполнителя Курта Франца, передовика истребления.

Поскольку цепочка из двадцати вагонов прибывала на платформу каждые полчаса, Лялькина система сделала возможным заканчивать процесс обработки двенадцати поездов по двадцать вагонов в каждом — четыре эшелона или двадцать четыре тысячи человек — за время от семи утра до четверти второго дня.　

Остаток дня посвящался сортировке одежды в Лагере Номер Один и избавлению от тел в Лагере Номер Два.　

После того как тела убирали из газовых камер, заключенные переносили их на устройстве, похожем на носилки, в огромные рвы, где для экономии пространства их аккуратно складывали горизонтальными рядами, чередуя с рядами песка. В этой области Лялька тоже произвел массу улучшений.　

До большой реформы «дантисты» вытаскивали золотые зубы и мосты из трупов, ползая по огромным грудам тел, которые накапливались за утро перед дверями бункеров газовых камер. Это было неэффективно. Поэтому Ляльке пришла мысль поставить ряд «дантистов» на пути от газовых камер до рвов, установив, таким образом, своеобразный золотой фильтр. Проходя мимо «дантистов», носильщики тел, не опуская носилок, замедляли движение настолько, чтобы «дантист» мог открыть рот и вытащить то, что было нужно. Для опытного «дантиста» операция никогда не занимала более одной минуты. Он клал свою добычу в корзину, которую другой заключенный время от времени приходил опорожнять. После того как все находки промывались в колодце, их приносили в бараки, где другие «дантисты» сортировали их, чистили и классифицировали.　

Тем временем носильщики тел возобновляли свой бег ко рву (все перемещения с одного конца до другого делались бегом). Тут Лялька произвел другое усовершенствование. Раньше носильщики спускались вниз и укладывали тела сами. Лялька, помешанный на специализации, создал команду укладчиков тел, которая постоянно находилась на дне рва. Теперь, когда носильщики тел спускались в ров, они просто опытным движением опрокидывали свой груз и нижним маршрутом, как на гимнастическом стадионе, возвращались к бункерам газовой камеры, чтобы не мешать тем, кто шел с грузом по верхнему маршруту. Когда уборка трупов из газовых камер заканчивалось, что обычно бывало между двенадцатью и часом дня, бункерная команда, работавшая на этом участке, присоединялась к команде носильщиков. Процесс захоронения продолжался весь день и заканчивался иногда даже ночью. Лялька ввел правило, по которому никто не смел идти спать, пока последний труп не был положен на свое место.　

В Лагере Номер Один день посвящался сортировке. Здесь тоже была введена новая технология. Вся одежда и все принадлежности должны были быть проверены, и любые признаки, указывающие на то, что эта одежда принадлежала евреям, должны были быть удалены. Кроме того, вдохновленный примером индустрии, Лялька приказал, чтобы работник подписывал на сделанной им связке одежды свой регистрационный номер. Эта мера была предназначена для того, чтобы в случае необходимости немедленно обнаружить, кто сделал не совсем аккуратную связку. На следующий день по совету «короля дисциплины» Кивы, Курт Франц открывал наугад связку, делал вид, что обнаруживал преступника, собирал всех узников и вешал несчастного. Вся процедура занимала 15 минут и представляла последний штрих в реорганизации работы.　

Затем Лялька вернулся к проблемам дисциплины. Одна забота не оставляла его: побеги, хотя и значительно сократившиеся, все еще продолжались.　

— Они все еще утекают помаленьку, — сказал ему Кива.　

Это было непереносимо. Необходимо было раз и навсегда положить конец этому безобразию. Лялька был поставлен перед жестким выбором: или убить всех заключенных и этим разрушить их таинственную организацию или усилить бдительность, организовать систематические обыски, создать такой климат напряженности, чтобы узники больше не осмеливались мечтать о побеге. Выбор был чисто теоретический, Лялька сделал его в первый же день: он решил принять все необходимые меры, чтобы сделать лагерь герметичным.　

Это было на следующий день после того, как доктор Хоронжицкий сказал Галевскому, что ему удалось, наконец, напасть на такого украинца, который согласился достать оружие.　

Комитет собрался сразу же.