Шансы на успешный побег свелись практически к нулю, но Ланглер все-таки решил испытать судьбу. Сын владельца большого обувного магазина в Чехословакии, он прибыл в Треблинку подобно сотням тысяч других евреев. Подобно им он не захотел поверить в изобилии циркулирующим слухам и рассказам, которые передавались шепотом. Но хоть он и не придавал значения этим рассказам настолько, чтобы вступить в отчаянную борьбу, он был достаточно напуган опасностью, которую представляла собой депортация, и прятался во время каждого рейда нацистов.
И все же однажды, подобно миллионам других евреев, его вытащили из тайника. В эшелоне, который вез его в Треблинку, он еще продолжал верить обещаниям немцев, боясь признать правду. В его вагоне было сто человек. Сто человек молящихся, плачущих, бесконечно обсуждающих, куда и зачем их везут. Когда один из них встал и сказал:
— Давайте восстанем!
Другие отвечали вечным аргументом:
— Если мы восстанем, они убьют нас всех на месте, а если подождем, нас, может быть, убьют, а может быть и нет, и уж, по крайней мере, не сразу же. — И обсуждение прекратилось. Когда в вагоне не стало воды, дети стали слизывать пот с лиц матерей, а взрослые замкнулись в себе. Потом человек, который призывал к восстанию, сказал:
— Я намерен выбраться отсюда. Кто со мной? — Когда он задал этот вопрос, его взгляд упал на Ланглера, и тот, не задумываясь ответил:
— Я. — Несколько человек пытались помешать им оторвать решетку, которой было закрыто окно, но они были слишком истощены. Ланглер и его новый знакомый бросили жребий, кому прыгать первому и судьба выбрала не его. Ланглер видел как тот с шумом прыгнул, перекувырнулся, вскочил на ноги и побежал к лесу. В этот момент раздались выстрелы, и Ланглер потерял желание прыгать. Он опустился на пол у окна и заплакал. Несколько раз он делал попытки встать, чтобы выпрыгнуть, но дрожащие ноги не могли его удержать, на него напал страх, властный, парализующий.
Когда его привезли в Треблинку, его узнал старый друг из Чехословакии и спас его. Страх никогда не покидал Ланглера, но теперь к нему присоединилось другое чувство: сознание того, что он вел себя как трус, отказавшись прыгать. Перед ним все время стояло лицо того человека, он видел его среди умирающих и так же ясно слышал его слова: «Давайте восстанем!», как слова своих соседей по бараку: «Давайте молиться, братья». В то время идея восстания еще казалась Ланглеру абсурдной. Что можно сделать голыми руками против танков, что могли сделать женщины и старики против этих сильных молодых солдат, хорошо натренированных и хорошо вооруженных? Это было безумием. Но теперь Ланглер жил в мире безумия и голос того человека эхом отзывался в его сердце. Он еще не знал как восстать, но идея захватывала с каждым днем все больше и мало-помалу он забыл и свой страх, и свою трусость.
Он попался глупо, когда пытался затолкать в карман пачку денег во время сортировки одежды. Лялька понял, что он подготавливался к побегу и решил преподать всем урок. Впервые он имел живого преступника и хотел извлечь из этого преимущество. В центре двора поставили виселицу и Ланглера, уже распухшего от ударов, повесили за ноги. Было утро. Эшелон медленно двигался в сторону газовых камер. Сортировочные команды, прекратившие работу, получили приказ продолжать. Только украинский охранник, стоявший около виселицы, ударами кнута раскачивал Ланглера.
В середине дня, когда последний еврей из эшелона, должным образом раздетый и обысканный, прошел по «дороге к небесам», всех узников собрали на сортировочной площади и построили в колонны. Там, в середине двора, качался и стонал Ланглер, прося охранника прикончить его. После 15 минут муштры, когда ряды стали безукоризненно ровными, появился Лялька, который всегда тщательно подготавливал нужный эффект.
— Евреи! — начал он, указывая на Ланглера. — Этот еврей умрет. В Треблинке смерть для еврея — не редкость. Я бы даже сказал, образно говоря, для этого они сюда и попадают. Но этот, который там висит, умрет не так как остальные. Ваше положение позволяет вам заметить, как заботливо мы стараемся помочь нашим евреям умереть как можно прекраснее. Но мы постараемся проявить такую же заботу о том, чтобы этот умирал как можно дольше.
Лялька говорил медленно, делая большие паузы между фразами. Во время этих пауз до заключенных доносились стоны Ланглера, которые они должны были слушать, неподвижно стоя по стойке смирно.
— Евреи! — продолжал Лялька. — То, что вы боитесь умирать — это факт известный, и меня лично он всегда удивлял. Признаюсь откровенно, я никогда не понимал этой фанатичной привязанности к жизни. (Еще одна пауза, стоны усиливаются и затихают, вперемежку с мольбами, четко доносящимися до заключенных, которые могут только мысленно молиться за своего брата, осужденного на смерть). Я никогда не понимал этого, особенно с тех пор, как жить для вас стало труднее и болезненнее, чем умереть.
— Взять, например, его, — продолжал он, махнув рукой в сторону Ланглера.
— Послушайте его! О чем он просит? Умереть! О чем он просит охранника? Убить его. Наконец-то он поумнел. К сожалению, слишком поздно. Но, может быть, его пример послужит уроком для вас. Поскольку я сомневаюсь, что он умрет до вечера, то до конца дня вам придется поразмышлять над неприятностями, вытекающими из попытки убежать от нас.
Когда Лялька закончил свою речь, он заставил заключенных промаршировать мимо висящего как мясная туша Ланглера, распевая гимн Треблинки. Потом он вернул их на работу.
Этот день тянулся бесконечно. Никто не говорил ни слова. Молчание было таким глубоким, что стоны Ланглера слышались во всех углах огромного двора. Когда он призывал свою мать, каждый думал о своей. Когда он просил, чтобы его убили, каждый хотел умереть. Агония Ланглера была агонией их всех, его крики были их криками, его боль — их болью. О, если бы только они могли не слышать его, если бы только они могли не видеть измученное тело своего брата, которое еще вздрагивало при каждом ударе кнута! Сами того не желая, они исподтишка смотрели туда, где он висел, окровавленный, изуродованный, бесформенный. Они видели ручьи крови, медленно стекавшие с его волос, как с освежеванного животного, они видели свисавшие куски кожи, обнажавшие красное сырое мясо. Вдруг он издал страшный крик, который заставил замереть и заключенных и охранников, и все подумали, что он, наконец, умирает. Но сразу же после этого заключенные услышали, как он обращается к ним по-еврейски:
— Yiden! Yiden! Евреи, евреи, братья мои! — И снова голос, казалось идущий ниоткуда. — Восстаньте! Восстаньте! Не верьте их обещаниям. Всех вас убьют. Они не позволят вам уйти отсюда после всего, что вы видели. Даже если бы они хотели сохранить ваши жизни, их бы заставили убить вас, потому что мир никогда не простит им того, что они делают, и они знают это. Восстаньте! Отомстите за ваших отцов и братьев, отомстите за себя. Спасите честь Израиля! Раз нам суждено умереть, боритесь! Живи Израиль! Да здравствует еврейский народ!
Вначале охрана и немцы, ошарашенные, слушали, не понимая, но когда Ланглер крикнул:
— Живи Израиль! — они поняли, что он, должно быть, призывает к сопротивлению. Лялька побежал и выхватил автомат у охранника, стоящего на его пути. Когда он добежал до Ланглера, он увидел, что его тело отчаянно дергалось. Взбешенный речью, которую он не понял, но о значении которой догадывался, он схватил автомат за ствол и молотил прикладом по голове Ланглера до тех пор, пока его череп не раскололся.
В эту ночь в бараках долго не стихал страстный шепот. Каждый чувствовал, что Ланглер был прав и что единственным решением было восстание. Эта мысль появилась внезапно, как открытие. Да, они обречены, им нечего терять. И чтобы не произошло, они знали, что им предстоит умереть. Но как они могли восстать? Что они могли найти, кроме палки? Кто мог организовать их так, чтобы они все как один бросились на своих убийц? В маленьких группках заключенных, бдительно следя за доносчиками, обсуждалась проблема восстания. Никто не верил, что оно могло быть успешным, но многие были готовы умереть, даже если на успех не было никаких шансов.
После немецкого вторжения они, испытывая одно унижение за другим, достигли такого состояния физического и морального рабства, которое было еще неизвестно в истории социальных отношений. И в ходе этого падения, казалось бы, не было ничего, что могло бы остановить их, словно какие-то чары опустились на них, не давая им вновь обрести равновесие. Какой-то рок заставил их попадать во все ловушки, которые Исполнители для них приготовили. Высшие хозяева их судьбы, Исполнители, властвовали над ними как потусторонняя сила.
Физически слабые и морально сломленные, евреи позволяли вести себя к смерти как стадо животных на бойню, разрешили превратить себя в помощников по уничтожению собственного народа. И эти помощники были не преступниками, а хорошими евреями, иногда даже великими евреями. И теперь вдруг произошло чудо. Именно теперь, когда их падение было всеобщим, когда все, к чему прежде стремились, потеряло свою ценность, когда их человеческая природа почти покинула их, евреи, поднявшие самих себя со дна пропасти, начали медленное восхождение, остановить которое могла только смерть.
Несколькими месяцами ранее они отвоевали свое право умирать, совершив самоубийство. Теперь же они начали борьбу за право умереть сражаясь. В эту ночь на гудящие бараки, в этом безумном мире Треблинки, снизошло чудо: чудо в состоянии богооставленности.