Перевод заключенных на новые квартиры ожидался уже довольно давно. Макс Билас был убит как раз перед тем, как он собирался объявить новость о перемене места жительства.　

Новые бараки, созданные как продолжение корпуса хоф-юден, образовали П-образный блок. Решение о перемещении евреев было одной из серьезных мер для предотвращения побегов. Новое помещение было огорожено забором с колючей проволокой, вдоль которого проходила дорожка для охраны. Большое открытое пространство справа от бараков должно было стать новой аппель-плац. Вместо прежней простой полевой кухни в конце бараков для хоф-юден была смонтирована стационарная. В перегородке было сделано окошечко, через которое заключенные, подходя по одному, три раза в день получали свою еду. На другой стороне аппель-плаца посадили деревья, а напротив кухни вырыли колодец. Территория, образованная бараком и двором, которую евреи оставляли, только уходя на работу, и куда они возвращались сразу после ее окончания, называлась Гетто.　

Все было готово для приема заключенных. Они были приведены в Гетто немедленно после речи Ляльки.　

Войдя в новые бараки, заключенные поняли, что они одержали свою первую победу. Их охватило новое чувство. Это было не радостью и даже не облегчением, а смутным чувством, рожденным надеждой, что когда-нибудь можно будет попытаться что-то сделать. Они перестали быть просто пешками в руках немцев. Еврей убил немца, а они вместо того чтобы убить всех евреев, произносили речи, пытались воскресить их надежды. Все это могло быть ложью, но самый факт, что их удостаивали этой лжи, воспринимался ими как знак надежды. Что-то изменилось в отношениях евреев с убийцами. Неожиданно игра стала более сложной. Убийцы сохранили право убивать, но они почувствовали необходимость давать объяснения. Смерть перестала быть для евреев беспричинным феноменом, управляемым слепой силой, она стала частью логической системы: «Работай — и твоя жизнь будет сохранена». Естественно, заключенные заподозрили, что это обещание было только приманкой и что, в конечном счете, когда Треблинка не будет больше нуждаться в них, их тоже убьют. Но еще они поняли, что на некоторое время между ними заключено соглашение, и оно будет действовать в течение времени, пока уничтожается еврейский народ.　

Таковы были границы новой надежды на жизнь для евреев Треблинки. Они знали это и были настроены, пока еще бессознательно, на то, чтобы воспользоваться этим.　

Приступив к самостоятельному управлению лагерем (старшего по званию офицера, который будет официальным комендантом лагеря, но фактически ограничится только административной работой, назначат позже), Лялька понял, что задача будет трудной. Масса заключенных представляла собой результат естественного отбора. Те, кто были слабы физически или психологически, не выдерживали трудных испытаний. Оставались только «сильные». Это соответствовало логике системы. Курт Франц мог, конечно, убить любого и начать снова с нуля, но прежняя ситуация могла быстро вернуться, а «выпуск» продукции тем временем пострадал бы. Он решил, что игра не стоит свеч и что наиболее выгодно создать условия угнетения, рассчитанные на то, чтобы держать узников в состоянии абсолютного рабства. Так родилась «система Ляльки». Она состояла из определенного числа мер угнетения, каждая из которых была достаточна, чтобы довести человека нормального темперамента до отчаяния.　

Прежде всего, это была техника дамоклова меча или «стрельбы по тарелочкам». Эта техника, которая была всего лишь новым вариантом техники «фонаря под глазом», имела перед ней достаточно преимуществ. В течение рабочих часов Лялька, который был прекрасным стрелком, забирался на одну из куч одежды (они легко достигали высоты двух или трехэтажного дома). Узникам, которые работали внизу, не разрешалось смотреть наверх, за чем следили несколько украинцев. Лялькин пистолет висел над головами работающих, как дамоклов меч.　Каждого, кто хоть на мгновение прекратил работу и был застигнут его взглядом, Лялька немедленно убивал. Конечно, система была далека от совершенства, так как Лялька не мог держать в поле зрения шестьсот работающих в различных сортировочных командах. Ее влияние было больше психологического плана, чем реального, но она достигала успеха в придании авторитета власти и в то же время щадила старательно работающих. Узник мог всегда пойти на риск прекратить работу и краем глаза следить за Лялькой и украинцами, но результат мог стоить ему куда больше, чем тому, кто продолжал работать. Поэтому заключенные сознательно предпочитали работать. Пока они работали, опустив глаза, они чувствовали висящую над ними постоянную угрозу, и ее невидимость рождала в их сознании преувеличенные размеры опасности. Так невероятно малыми средствами — один пистолет и несколько украинцев — Лялька преуспел в создании психоза, страха, который был особенно силен из-за того, что он не был объективно оценен. Этот иррациональный страх мог привести только к мистификации силы Ляльки, мистификации, которая длилась до самого конца.　

Потом Лялька завел собаку Барри, которую он воспитал в том же духе. Когда он не вскарабкивался на кучу одежды, он обычно, молча, гулял среди работающих. Как только он видел кого-то, кому, по его мнению, не хватало рвения в работе, он спускал на него Барри с командой: «Погляди-ка, человек, эта собака не работает», и собака, которую приучили вцепляться в интимные места, бросалась на еврея, пока Лялька все же не вызволял несчастного. Это была грубая идея — назвать собаку «человеком», а еврея — «собакой», но посредством ежедневных повторений евреи почти приняли ее, по крайней мере, в том особенном мире, которым становилась Треблинка. Каждое общество имеет свою шкалу социальных ценностей: в Треблинке собаки имели превосходство над евреями.　

Для того, чтобы держать евреев в состоянии рабства, Лялька начал с принципа, гласящего, что необходимо внушать евреям денно и нощно, что они являются низшими существами, и заставить их столько раз это повторять, пока они сами в это не поверят. Его присутствие на куче тряпок было придумано именно для этого, как и функция Барри. Но эти два средства не требовали собственного признания заключенных в собственной ничтожности. Он изобрел третий, который должен был заполнить этот пробел. Он написал песню на военный мотив, которая стала гимном Треблинки. Евреи должны были петь эту песню 12 раз в день: когда они шли на работу и когда они возвращались, во время переклички, когда они переходили с одного места на другое. Это происходило автоматически, и их воля прекратила сопротивляться повторению отвратительных слов:

Припев:　

Когда заключенные впервые услышали ее, они не смогли сдержать невольных улыбок из-за бессмысленности слов. Но скоро они выучили их с помощью кнута и перестали улыбаться.　

После дневной работы они должны были повторять эту песню неустанно по нескольку часов, стоя по команде «смирно» на новом аппель-плаце, слово за словом, строчку за строчкой, куплет за куплетом, они бубнили ее до тех пор, пока не переставали понимать значение слов. Любая попытка сопротивления была невозможной, бессмысленной. Украинцы рыскали по рядам, подобно овчаркам, выискивая тех, кто только притворялся, что поет. Когда евреи выучили слова и мелодию гимна, они научились петь ее на марше: руки напряжены, ноги прямые, шея вытянута, час за часом, через отвращение, вопреки воле. Они маршировали до тех пор, пока не чувствовали себя полностью покоренными отупляющим ритмом мерных шагов, пока слова не вылетали из их ртов непрерывным потоком, пока они сами не начинали верить тому, что выкрикивали.　

Нельзя придумывать искренность, нельзя искусственно создавать доверие. Но Лялька предупредил их: «Вы перестанете маршировать только тогда, когда я почувствую, что слова, которые вы поете, идут не из ваших ртов, а из ваших сердец, из глубины вашей души». И они начинали маршировать снова. Было пять часов вечера. Наступление было постепенным. Вначале охрана провела час, заставляя их вытягивать руки, выпрямлять шеи, высоко держать головы. Пение было чистой какофонией, но никто, казалось, этого не замечал. Узники концентрировали все усилия на своей позе и забывали гимн. Упорная маршировка с требованием слиться в одно целое уничтожала индивидуальную волю. Это погружало людей в эйфорию боли, в такое состояние, которое заставляло их терять свою индивидуальность, снижало их волю к сопротивлению. И когда Лялька чувствовал, что они достигли этого состояния, он брался за их пение. К одиннадцати вечера, когда они в полном одурении возвращались в бараки, они продолжали бормотать гимн, сами того не осознавая. На следующий день все повторялось. Обучение таким способом длилось две недели.　

Если и было что-то постоянное в методах Исполнителей на различных уровнях операции по Окончательному Решению, так это была их дотошность. С упорством, которое было бы смешным при любых других обстоятельствах, Исполнитель возвращал на рабочий стол свою работу двести раз, полировал ее снова и снова с добросовестностью тибетского монаха. Ничто не обескураживало его, так же как ничто его не удовлетворяло. Ведомый неистощимой энергией, его ум постоянно находился в поисках дальнейших улучшений, он продолжал, не теряя уверенности, лишенный всяких сомнений, невосприимчивый к скуке или усталости.　

Лялька мог бы быть удовлетворен своим набором средств, которые образовали весьма солидный комплекс. Но думать так означало бы недооценивать его профессиональную совесть. В первые дни Треблинки он мечтал о создании системы, которая управлялась бы сама собой, «даже без того, чтобы нажимать кнопку, когда мы встаем утром», — говорил он. Первая попытка закончилась неудачей. Прометей уничтожения, он был снова в поисках своей идиллической цели: лагерь, в котором все или почти все управляется само собой.　

Первые меры касались психологической обработки узников. Они были изобретены, чтобы превратить их в бессловесных рабов, без тени сохранения ума, рабов, готовых отдать все свои силы той работе, которая от них требовалась. В этом смысле его меры представляли значительный прогресс по сравнению с беспорядочными методами предыдущей администрации. Но с другой стороны, поскольку они сохраняли жизнь, они больше не гарантировали уничтожения элементов, которые не подходили физически или психически. В первые дни Треблинки рабочая сила обновлялась в целом в течение одной недели, а это означало, что примерно одна седьмая часть рабочей силы уничтожалась тем или иным способом каждый день. Такой быстрый оборот обеспечивал лагерю постоянную текучесть рабочей силы, вливание новой крови. Новая система не гарантировала больше этой текучести, и по этой причине появился риск, что лагерь будет перегружен непродуктивными элементами.　

Чтобы бороться с опасностью такого отравления, Лялька выдвинул «правило четверти». Применительно ко всем узникам в целом или к отдельным группам, оно было предназначено для снижения общего числа заключенных примерно на одну четверть. Его принцип был прост: взять одну группу заключенных или всех вместе и заставить их делать определенное число упражнений до тех пор, пока одна четверть испытуемых не будет уничтожена. Эта процедура, которая с первого взгляда была очень похожа на второе испытание способностей, тем не менее, радикально отличалась от него: суть была в том, чтобы не просто продержаться определенный промежуток времени, а продержаться дольше, чем одна четверть твоих товарищей. Двойное преимущество, которое оно давало, было заметно сразу же: во-первых, оно давало возможность точно определить процент уцелевших, а во-вторых, восстанавливало людей друг против друга, так как выживание одних зависело от смерти других.　

Правило четверти редко применялось ко всем заключенным разом, так как упражнения, которым они подвергались, истощали их невероятно и соответственно снижали эффективность их работы. Но к ограниченным группам оно применялось почти каждый вечер. Эти группы составлялись или полностью из команды, чья работа не признавалась удовлетворительной, или из отдельных узников, набираемых во время переклички или в течение дня. Когда перекличка бывала закончена, всех заключенных выстраивали вокруг того пространства, где должны были происходить упражнения. Хотя такие упражнения и запрещены, обычно они применяются во всех армиях мира. Они заключаются в том, что людей заставляют бежать, а затем последовательно лечь, встать на четвереньки, ползти, лечь на спину, на живот, подняться, сесть, снова бежать и т. д. Очень изнурительные, они предназначены для того, чтобы сломить упорных индивидуумов. Но использование этих упражнений в боевой подготовке нельзя было сравнивать с тем, ради чего они делались в Треблинке — те, кто от усталости больше не мог их выполнять, немедленно направлялись в «госпиталь».　

Хотя евреи Треблинки достигли той крайней точки, когда смерть теряет большую часть своей эмоциональной силы, они называли эти упражнения «гонкой за смертью».　

В начале упражнения, в последнем акте солидарности, приговоренные пытались стоять плотной группой, но вскоре начинали работать кнуты, опускаясь на последних членов группы. Тогда они старались двигаться быстрее, чтобы раствориться в массе, но и предпоследние тоже начинали увеличивать скорость, чтобы не оказаться последними, и мало-помалу паника охватывала всю группу, которая с этого момента распадалась. Тогда начиналась драма, длившаяся столько, сколько у слабейших оставалось воли к жизни. Одной из наиболее трагических «гонок за смертью» была та, в которой умер профессор Меринг. Когда он попал в Треблинку, одному из его бывших студентов удалось спасти его и вместе с несколькими друзьями позаботиться о нем. Но профессор был пожилым человеком, а в Треблинке для них не было места.　

Меринг был одной из выдающихся фигур Лодзинского гетто. Друзья-христиане предлагали ему убежище в своих домах, но он отказался. Он как раз тогда узнал, что эшелоны евреев, уезжающих из Лодзи, направлялись не для освоения необработанных земель на Восток, а в Треблинку, и что Треблинка означает смерть. Каждый день он видел, как уезжают евреи, не проявляя ни малейшей попытки к сопротивлению. Они должны узнать правду, они должны организоваться, они должны сопротивляться. Его депортировали еще до того, как он сумел убедить хотя бы одного еврея. В древнем Риме отрубали головы гонцам, принесшим дурные вести. В Лодзи, в Вильнюсе, также как в Белостоке и в Варшаве их просто отказывались слушать.　

Профессор Меринг понял, что еврейский народ переживает один из своих величайших кризисов. Вечерами в бараке он собирал вокруг себя нескольких узников, чтобы объяснить им свою точку зрения на мир и убеждал их всеми силами остаться в живых. «То, что люди, с которыми наши отношения были наиболее дружественными, хотят уничтожить нас, — говорил он, — означает что-то такое, что мы должны попытаться понять. Это тайна, которая осветит всю историю наших мучений. Я бы еще понял такое стремление к нашему уничтожению со стороны поляков или русских, но немцы…» В этом месте его голос обычно сникал. Вопросы возникали один за другим. В этом мире смерти он не испытывал ни горечи, ни страха, ни жажды мести, только одно желание понять.　

Несмотря на предосторожности со стороны его друзей, однажды на перекличке его вытащили из рядов. Когда группа начала растягиваться вереницей и неодолимая жажда к жизни охватила и его, он побежал как сумасшедший. Лялька заметил его и после того как четверть уже упала, он продлил упражнение, чтобы посмотреть, сколько может продержаться пожилой человек, который бежал на несколько метров позади остальных.　

— Если ты догонишь их, спасешь себе жизнь, — крикнул он. И он отдал приказание подстегнуть кнутом группу оставшихся в живых. Они заколебались и побежали медленнее, чтобы помочь профессору, но удары удвоились, заставляя их отворачиваться. Кнуты разрывали одежду, покрывали их лица кровью. Ослепленные, пьяные от боли, они снова побежали быстрее. Когда профессор, получивший небольшую фору, увидел, как они снова удаляются, он вскинул руки, как бы пытаясь догнать их или как бы в мольбе. Он споткнулся раз, потом еще раз, его измученное тело, казалось, разламывалось. Он попытался еще раз выровнять равновесие, потом вдруг напрягся и рухнул в пыль.

Когда немцы подошли к нему, они увидели тоненькую струйку крови, вытекавшую из его рта. Профессор Меринг был мертв.　

А у бедного Ляльки не было конца неприятностям. Когда он узнал о новой истории, он засомневался, будет ли у него когда- нибудь покой с этими евреями. Свое открытие он сделал в два этапа, из которых первый была чистой случайностью. Евреи уже два месяца находились в гетто, когда однажды утром он случайно зашел в барак, который они занимали до этого. Поскольку Лялька считал всех евреев носителями заразных микробов, он никогда не переступал порог этих барков. Но сейчас, когда на Треблинку опустилась суровая континентальная зима, Лялька подумал, что холод, наверное, убил всех микробов. Он проходил мимо двери еще безо всяких намерений, когда вдруг ему в голову пришла мысль. Он поколебался и затем решил войти и посмотреть, как туг живут евреи. Когда он подошел ближе, то услышал шепот и приглушенный шум копания. Сначала он подумал о подкопе — навязчивая идея тюремщика. Он беззвучно подкрался к двери. Одно было непонятно — как заключенные могли войти в барак незамеченными. Лялька уже вообразил целую сеть помощников среди украинских охранников. Он выхватил свой пистолет, быстро распахнул дверь. Двое бывших в бараке охранников остолбенели, когда они увидели, кто вошел. Лялька был удивлен не меньше их, и некоторое время они, молча, смотрели друг на друга. Каждый из украинцев держал в руках инструмент, похожий на мотыгу. Земля вокруг них была перекопана как вспаханная. Лялька не понимал, что это значит, но страх, который он прочел на их лицах, сказал ему, что он поймал их на чем-то с поличным.　

Обретя дар речи раньше охранников, он крикнул:　

— Что вы тут делаете? — Объятый страхом и неспособный вымолвить слово, один из украинцев медленно раскрыл левую руку и вытянул ее вперед. В полутьме барака засветился желтый блеск золота, и сверкнули несколько бриллиантов.　

— Боже мой! — пробормотал Лялька, медленно осознавая, что это значит. — Свиньи! Золото Рейха!　

Он не на шутку взволновался, обнаружив, что в самом сердце Треблинки евреи оказались способными еще раз украсть германское золото. Мысль о том, что это золото принадлежит им, никогда не приходила ему в голову не только потому, что они были мертвыми (а те, кто еще жив, тоже будут мертвыми), но и потому, что в любом случае еврейское золото могло быть только украденным. По крайней мере, он был в этом глубоко убежден.　

Вначале он хотел убить обоих украинцев, но потом решил узнать, как давно они приходят сюда и выкапывают золото, которое спрятали евреи.　

— Два месяца, — ответили они, дрожа.　

— С тех пор, как перевели евреев?

— С того самого дня, — пробормотал один.　

Такая искренность обезоружила Ляльку и он убрал свой пистолет. Украинцы пришли в себя и показали ему, что весь грязный пол барака был полон золота, валюты, драгоценностей.　

Результаты обыска, который он тут же произвел, были впечатляющими: девяносто фунтов золота и драгоценных камней и несколько тысяч долларов. На этом можно было бы остановиться, но вдруг ему пришла в голову мысль обыскать заключенных. Работа только что возобновилась после дневного перерыва. В это утро прибыл только один эшелон. От него ничего не осталось кроме кучи тел, которые заключенные Лагеря Номер Два перетаскивали к большим канавам. Лагерь Номер Один снова приобрел невинный вид рынка подержанных вещей. Люди из красной и голубой команд, после исполнения своих обязанностей по встрече эшелонов и раздеванию прибывших, включились в сортировочные команды. Огромная сортировочная площадь выглядела как копошащийся рынок с его огромными грудами одежды и различных вещей и маленькими кучками, которые образовались от эшелона, прибывшего в это утро. Эти новые кучи были, казалось, во власти армии муравьев, которые растаскивали их по частям. Каждая команда пришла за теми предметами, за которые она была ответственна, чтобы перенести их в другое место, где они должны были быть «распределены по сортам». После этого их уже окончательно упаковывали в огромные кипы. Эсэсовцы, украинцы и капо царили на этом базаре, каждый пытаясь украсть так, чтобы не увидели другие — кто золото, кто одежду, кто еду. Это был обычный день, которые бывают семь раз в неделю и тридцать раз в месяц. Легкий туман, который бледное зимнее солнце не могло разогнать, смягчал отдаленные контуры бараков и газовых камер. Все окрестности были тихи и спокойны, как если бы мир Треблинки был отделен от другого мира непроходимой землей, сотканной из звука и света. И здесь, на этой площади, в центре этой холодной туманности, утомленно двигалось особе племя людей, жившее только для того, чтобы служить тем двум кирпичным зданиям, которые на их жаргоне назывались «фабриками».　

Свистки украинской охраны разорвали заунывную тишину. Заключенные замерли как соляные столбы. Тревога медленно прогоняла сладкое оцепенение. Для них любое событие, разбивавшее монотонный уклад работы, могло означать только что-то плохое. Их «счастье» зависело от того, чтобы ничего не происходило. Им стали ненавистны даже крики умирающих. Зачем кричать? Зачем сопротивляться? Ведь это только преумножит страдания.　

— Становись! Становись!　

Приказ, как эхо, постепенно повторялся всеми охранниками и капо.

Масса начала медленно двигаться. Кнуты захлопали, движения убыстрились, крики усилились, еще больше ускоряя поток бесформенной массы.　

Когда тысяча узников выстроилась в пять рядов, появился Лялька. Он не улыбался, но это еще не обязательно был хороший признак. Ни говоря ни слова, он подошел к первому человеку в первом ряду и потребовал вывернуть карманы. К счастью у него не оказалось золота, и Лялька начал медленно прогуливаться вдоль рядов, разглядывая узников. И хотя не было произнесено ни слова, весть об обыске распространилась по рядам. Не было найдено золота ни у второго человека, ни у третьего, ни у четвертого. На десятом Лялька засомневался — сначала в своих подозрениях, а затем в эффективности обыска. Он уже собирался распустить строй, когда ему пришла мысль заставить их сделать несколько шагов назад.　

Пять шагов назад, марш! — скомандовал он, и масса рывками двинулась назад. Место, которое было занято заключенными минуту назад, выглядело как школьный стадион после пикника, но жирные бумажки были банкнотами, желтые блестки были не лютики, а радужно сверкающие капли не росой.　

В этот вечер впервые правило четверти было применено ко всем заключенным. Лялька решил таким наказанием только отметить событие. Это не решало проблемы побегов, которую вскрыл этот инцидент.　

В угрозе побега Курта Франца беспокоила не та мысль, что евреи ускользали от своей судьбы, поскольку он знал, что когда- нибудь их снова поймают. После наказания он говорил узникам добродушно и рассудительно:　

— Зачем убегать? Зачем рисковать? Зачем причинять столько хлопот, когда в любом случае придет день, когда вас снова поймают? Неважно куда вы убежали, неважно, как далеко вы убежали, вы всегда будете опять в Треблинке, потому что вся земля будет очищена от евреев. Для вас, евреев, Треблинка — это дно огромной воронки, края которой — это края земли. Вы находитесь у самого дна, потому что вы прибыли первыми. Но другие уже летят к вам и скоро вас догонят.　

Он говорил мягким голосом, как учитель, ласково журящий невнимательных учеников:　

— Я говорю это вам ради вас же. Каждый день прибывают тысячи евреев и я могу легко заменить любого из вас, но вы находитесь в привилегированном положении, вы останетесь жить после всех других, чтобы осталось свидетельство об исчезнувшей расе, а вы хотите бежать, хотя смерть угрожает вам там, а не здесь. Конечно, вы должны работать в Треблинке, и я хорошо знаю, что вы не привыкли к этому, но кто работает здесь, того кормят и одевают. Только негодные уничтожаются, но это не наш закон, это закон природы. Вы думаете, она разрешает жить слепым волкам и больным львам? Поверьте мне! Работайте, работайте усердно, не пытайтесь увильнуть от своих обязанностей — Треблинка станет для Вас миром радости. Я клянусь вам честью эсэсовца!　

В том, что говорил Лялька, была доля правды. Вероятность жизни для евреев в это время вне лагеря едва ли была больше, чем внутри него. Но побеги поднимали другие проблемы. Чего на самом деле боялись Исполнители, так это того, что беженцы, наконец, убедят евреев, которые еще находились в гетто, в реальности уничтожения. Конечно, они принимали меры предосторожности, конечно, они знали, что положение евреев в гетто было настолько тяжелым, что они скорее предпочитали утешаться во лжи, чем верить ужасным фактам, даже если их раскрывали свои же евреи. Но существовала угроза, что ситуация изменится, если слишком много свидетелей станут рассказывать одно и то же. Кроме того, была опасность, что об этом узнает весь мир и что История вынесет свой приговор Третьему Рейху.　

Одно обстоятельство играло на руку Исполнителям: чудовищность правды. Уничтожение целого народа было настолько невероятным, что человеческий ум не мог этого принять. Всем известен нацистский принцип, что чем невероятнее ложь, тем скорее в нее поверят. Перефразируя это высказывание можно сказать, что чем невероятнее правда, тем меньше в нее поверят. Таково человеческое мышление, оно предпочитает ложь правде. Сама чудовищность предпринимаемого была гарантией его секретности.　

Исполнители знали, что полностью предотвратить утечку информации невозможно, но они также понимали, что только накопление множества аналогичных свидетельств может способствовать убеждению евреев гетто в совершаемом геноциде, не говоря уже обо всем мире и истории. Поэтому следовало стремиться к тому, чтобы у заключенных не появилась привычка убегать, чтобы практика побегов не стала всеобщей. Именно по этой причине, осознав истинные размеры и последствия этого явления, Лялька решил с этой проблемой покончить.　

Воля к побегу родилась в евреях тогда, когда возобновилась боль, когда лагерь был впервые реорганизован. В этот период некоторые еще выбирали смерть, но другие, вначале еще очень немногие, сразу же стали думать о побеге. Жизнь в Треблинке казалась невозможной для всех. Существовало только два способа избежать ее: смерть или побег. Но самоубийство отвратительно для еврея не только из-за религиозного запрета, но и потому, что жизнь еврея, как и любая жизнь — священна. Поэтому Галевскому удалось довольно быстро остановить волну самоубийств. Они были только непосредственной реакцией, своего рода затмением сознания в ответ на ужас ситуации. Но когда смерть перестала казаться разумным решением, все стали думать о побеге. А пока, в ожидании удобного случая, каждый начинал готовить спой маленький тайник. Поэтому пол бараков превратился в сказочное поле сокровищ.　

После ужасов тревожной ночи узники снова начали строить планы, но на этот раз в значительно большем масштабе. Эти часы агонии заставили их ринуться из мрака прозябания, в который их ввергло прибытие в Треблинку, в другую, новую жизнь, настолько же отличную от нормальной, насколько мир Треблинки отличался от нормального мира. В этой новой жизни главным стимулом стал побег. Евреи Треблинки так страстно хотели бежать, как другие люди в другом мире желали денег, власти или удовольствий. Это было не столько осознанным желанием, сколько инстинктом, подобным тому, который заставляет улетать перелетных птиц. После этого дня ничего не изменилось для них. Еще раз евреи стали «упрямым народом».　

Выработалось несколько маршрутов побега: поезд, «госпиталь» и кучи одежды. Первый способ — поезд, был наиболее сложным, так как требовал помощи нескольких товарищей.　

Маршрут через «госпиталь» обладал тем преимуществом, что мог быть осуществлен без чьей-либо помощи. Но он требовал большой удачи, находчивого ума и редкостной смелости. То, что эсэсовцы называли «госпиталем», было не больше госпиталем, чем газовая камера — фабрикой. Госпиталь состоял из маленьких бараков, на которых был нарисован красный крест, и большого рва, где тела убитых сжигались вместе со всеми документами, бумагами и фотографиями, принадлежавшими евреям из эшелонов. Сжигание тел производилось с помощью серы, но поскольку Лялька решил сократить убийства заключенных, и в среднем убивалось человек по двенадцать в день, то серу не лили ежедневно, и огонь горел не постоянно. Когда заключенные, которые хотели убежать, приходили бросать бумаги и фотографии в ров, они могли подождать, пока украинцы отвернутся, прыгнуть сами в дыру и спрятаться под телами. Лежа во рву среди трупов они должны были дождаться ночи, когда можно было попытаться перебраться через колючую проволоку.　

Как ни трудно было достигнуть рва, отвлечь внимание украинских охранников было намного сложнее. И действительно, случаи успеха были очень редкими, пока капо Курлянд, разгадав этот маневр, не стал помогать заключенным. Но теперь его положение начальника «госпиталя» навлекало на него подозрение, и именно поэтому Галевский, сам предложивший этот способ побега, не хотел прибегать к его помощи. Но однажды Курлянд увидел, как заключенный прыгнул в ров. Повинуясь только инстинкту, он тут же позвал украинца, чтобы отвлечь его внимание, и с тех пор завел привычку стоять в конце дня рядом со рвом, для того чтобы помочь потенциальным беглецам. Благодаря ему, проблема бдительности украинцев была практически решена.

Однако попасть в ров еще не значило выиграть сражение. Более того, запах гниющего и горелого мяса был настолько сильным, что многие теряли от него сознание. Другая еще более серьезная опасность была в том, что побег мог совпасть с тем днем, когда украинцы лили серу. Предугадать этот день было невозможно, поскольку дата зависела от того, сколько людей было убито на перекличке. Те, кому не везло, и кто совершил побег в «серный» день, сжигались серой или умирали от отравлении.　

Когда наступала ночь, беглец должен был выбраться из дыры. Это была не самая трудная часть плана, так как украинцы были обычно пьяны и по колючей проволоке ток не пропускали. Но покинув, наконец, Треблинку, узник встречался лицом к лицу с финальным испытанием, возможно, самым убийственным из всех: испытанием «свободой». Его единственным оружием было золото, которое ему удавалось вынести из Треблинки.　

Третий маршрут был менее опасным, но он требовал помощи нескольких товарищей и весьма тщательной подготовки. Нужно было спрятаться, опять-таки в конце дня, в большой куче одежды. Но это было трудно сделать. Кучи были похожи на пирамиды, составленные из больших тюков одежды, сложенных параллельно одна другой. Тюки были так тщательно связаны, что было невозможно протиснуться между ними, не нарушив формы всей кучи и не рискуя развалить ее. Поэтому в течение дня, пока связывались тюки, нужно было внутри пирамиды образовать потайное пространство, достаточное по размеру для человека и в то же время настолько небольшое, чтобы можно было прикрыть его всего одним тюком так, чтобы ничего не было видно. Это требовало определенного искусства и ни в коем случае не могло быть сделано одним человеком. Если узнику, который хотел бежать, удавалось заручиться помощью нескольких друзей и благоразумием остальных, то спрятавшись в такую дыру, он имел хорошие шансы на успех. Но этот маршрут был практически оставлен, когда стали появляться доносчики.　

Беглецы создавали большие проблемы для Галевского и поглощали всю его энергию. Он убеждал заключенных бежать неустанным повторением одного и того же приказа: «Расскажите! Расскажите! Расскажите все, что вы видели!» Но он же должен был скрывать побеги от немцев. Для этого он пополнял ряды заключенных за счет прибывших на следующий день. Каждый день немцы отбирали определенное число мужчин из эшелонов, предназначенных для газовых камер, для того чтобы заменить тех, кто умер накануне во время «гонки за смертью». Но Галевский с помощью Адольфа, которого он назначил мастером, проводил свой собственный отбор. При организации этого нелегального отбора возник ряд проблем, поскольку каждый заключенный имел теперь номер. Беглецы занимали свои места до вечерней переклички, и Галевский мог заменить их только на следующий день уже после утренней переклички. Таким образом, были две переклички, во время которых он должен был подтасовывать цифры, чтобы обмануть немцев. Пока пересчет заключенных был дня немцев пустой формальностью, обмануть их было для Галевского лишь вопросом словесной манипуляции. Он знал число беглецов, и ему нужно было только сделать ошибку, когда он считал вслух. Но когда немцы стали считать по-настоящему, каждая перекличка стала для Галевского изнурительным испытанием.　

В течение целого месяца Галевский, ни разу не обнаруживая своих истинных намерений, дурачил Ляльку; в течение целого месяца евреи, переступившие пределы рабского состояния, находили в себе смелость противостоять Исполнителям. В течение этого месяца каждая мера, которую предпринимал Лялька, встречала контрмеру со стороны евреев. Он заставил каждого заключенного пришить номер на куртку. Евреи, которые убегали, оставляли свои куртки для тех, кто их заменял. Он организовал узников в группы по три человека в каждой, чтобы один был ответственен за двух остальных, узники убегали втроем. Ничего не помогало — никакие обещания, никакие угрозы, никакие показательные казни. Эта воля к побегу, которая руководила заключенными, была сильнее, чем их страх перед смертью, даже самой мучительной.　

Тогда в лагере появился некто Кетнер. Узники сочли, что он похож на еврея и прозвали его Кива. Он организовал сеть доносчиков, которая стала кошмаром для заключенных, но они продолжали попытки к бегству. Хотя процент удач падал день ото дня, еще находились немногие, желавшие рискнуть своей жизнью ради свободы. Они знали, что эта свобода стоила не больше, чем жизнь в Треблинке, но их желание бежать шло не от разума. Они бежали как бы ведомые властным инстинктом, вероятно, тем самым, который заставлял евреев быть евреями в течение столь длительного времени.　

И все же однажды побеги прекратились. Лялька и Кива думали, что они, наконец, преодолели упорство своих узников. Они чувствовали большое удовлетворение, к которому бессознательно примешивалось чувство страха перед людьми, которые в глубине отчаяния после столь длительной покорности находили в себе силы сопротивляться.　

Это удовлетворение было их второй ошибкой. Евреи переключили всю свою энергию и всю свою надежду на предприятие, которое было безумным, грандиозным и еда ли не единственным в истории лагерей нацистской Европы: вооруженное восстание.