Бараки замерли. Первый эшелон уже прибыл, а их еще не вывели наружу. Все все поняли. Замершие, они смотрели друг на друга. Надежда кончилась, агония начиналась снова. Несколько минут никто не двигался. Поезд медленно прошел мимо лагеря. Молчание было таким глубоким, что можно было слышать стук буферов и громыхание вагонов на рельсовых стыках. Подобно жителям Помпеи, которых нашли замурованными в тех самых положениях, в которых их настигла смерть, узники оставались замершими в тех позах, в которых их застал гудок паровоза. Вдруг один из них ринулся к окну. Он быстро выглянул наружу и соскользнул вниз.　

— Бараки окружены, — сказал он ровным голосом.　

Галевский собирался встать и попытаться успокоить узников, когда поднялся шум. Остолбенение перешло в панику. Одни плакали, другие богохульствовали, третьи — молились. Молитвы были больше похожи на языческие заклинания, отчаянные призывы, которые становясь то громче, то тише, сменяли друг друга. Евреи раскачивались вперед и назад при молитве, и их головы дергались так неистово, что, казалось, должны были оторваться от своих тел. Б-га, Великого, Невидимого, одновременно и яростно проклинали и восхваляли в экстазе. Одни — чтобы сильнее оскорбить Его своими проклятиями, подыскивали самые грязные слова из лексикона уличных проституток, другие — придумывали Ему сладчайшие и наиболее возвышенные имена. Они благодарили за тяжелые испытания и просили многократно умножить их. Адольф, ошеломленный, наблюдал это зрелище.　

— Вот это настоящая вера! — сказал ему Галевский, повышая голос, чтобы его можно было услышать. И его потряс этот вечный и страстный диалог с Б-гом, непрерывный ряд крайних сомнений и слепых благодарностей.　

Ответа Адольфа не было слышно из-за шума, но постепенно крики утихли.　

— Что они будут делать с нами? — спрашивали одни.　

— Они забросают нас гранатами.　

— Они собираются сжечь бараки.　

— Они заберут нас в газовые камеры.　

Ответы неслись со всех сторон, еще больше увеличивая панику. Скоро солнце поднялось выше, и жара стала удушающей. Запах от неопорожненных параш был зловонным, и многие, несмотря на привычку, не могли удержаться от рвоты.　

Вокруг бараков неподвижно стояли украинцы и эсэсовцы с автоматами наизготовку.　

Мучение длилось все утро.　

В полдень один из заключенных, наблюдавший, забравшись на плечи других, крикнул: «Они идут!»

Мгновенно вновь началась паника. Узники помчались в заднюю часть барака, где они столпились вместе, образовав неразделимую человеческую массу. Каждый пытался спрятаться за других. Те, кто стоял первыми, пытались проскользнуть между теми, кто стоял во втором ряду, а прибежавшие последними карабкались но сплетениям тел, чтобы спрятаться как можно дальше. Но то, кто были внизу и не могли дышать, старались выбраться из-под других, и раскачивали человеческую пирамиду.

Когда украинцы открыли дверь, они отпрянули назад, испуганные открывшимся зрелищем и отравляющим запахом барака. Эсэсовцы подгоняли их вперед своими кнутами.　

Адольф и несколько капо стояли у двери вместе с Галевским. Украинцы, обезумевшие от кнутов, начали яростно избивать кучу тел. Кнуты свистели и дубинки с шумом впивались в тела, но масса, вместо того, чтобы разъединится, казалось, сплавлялась еще плотнее. Галевский смотрел с ужасом.　

— Сделайте что-нибудь, — сказал ему Адольф ровным голосом, — или они убьют их всех.　

— Так или иначе, убьют, — сказал один из капо.　

— Но не так! — крикнул Адольф, быстро повернувшись к нему.　

— Ты прав, — сказал Галевский. — Или ты защищаешься и умираешь как мужчина, а эта бойня бессмысленна.　

Курт Франц стоял перед дверью. Галевский подошел к нему и попросил разрешения поговорить с заключенными. Франц согласился и отозвал украинцев.　

— Я даю вам две минуты, чтобы заставить их выйти из этой дыры, — сказал он.　

Две минуты. Этого мало, чтобы произнести яркую речь, чтобы объяснить узникам, что если их решили убить, то они ничего не могут сделать — немцам стоит только обстрелять бараки из пулеметов; и что поэтому самое лучшее — взять себя в руки, чтобы умереть достойно. Галевский даже сомневался, способны ли еще евреи рассуждать, настолько они были охвачены ужасом, находились в состоянии транса. Но выйдя на середину барака, он принял решение.　

— Братья мои, — сказал он, — я понимаю ваш страх. Но комендант лагеря сейчас заверил меня, что вы останетесь в живых, что вам не причинят вреда. Я верю ему, потому что он ничего не выигрывает от того, что говорит мне это. Но он также сказал, что если вы все не выйдете наружу через одну минуту, он отдаст приказ поджечь бараки.　

Пирамида разрушилась, превратившись в человеческий поток, который устремился к двери.　

Снаружи заключенных разделили на три колонны и повели к платформе, куда прибывали поезда. Левую колонну повели сразу к «госпиталю», не дав возможности малейшего сопротивления, без крика, без ропота. Когда послышалась стрельба, остальные заключенные поняли, что пока они спасены. Они смотрели друг на друга, удивленные тем, что опять уцелели. Когда они построились на платформе, Курт Франц послал за Галевским.　

— Среди вас есть преступники, а вы мне об этом не сообщили. — Он ударил его изо всех сил. — Это последний раз, когда я бью вас. В следующий раз, когда я буду вами недоволен, вас казнят.　

Затем комендант лагеря, маленький толстый эсэсовский офицер, обратился к евреям с абсурдной речью, которую он вежливо попросил Галевского перевести на идиш. Он начал с того, что золото и одежда, которую они собирали, должны послужить для создания еврейских «резерваций». Должно быть создано шесть общин, одной из них будет Треблинка. Затем он объявил, что они переедут в новые бараки, где будут спать на деревянных нарах и получат по два одеяла. Он пообещал больше воды для умывания и закончил угрозой. Любопытно, что именно угроза успокоила евреев больше всего. Обещания были слишком чудесными, чтобы в них поверить, но когда офицер закончил: «Те, кто не работает, будут уничтожены», они поняли, что не из- за человечности с ними обходятся таким образом, а от нужды. Угроза смерти, как противовес, придавала ценность обещаниям.　

Заключенные начали медленно приходить в себя от удивления, когда заговорил Курт Франц. Именно в этот момент он получил прозвище, которое следовало за ним на протяжении всей его карьеры: «Лялька»[4]. Высокий, белокурый, очень изящный, сильный, с круглым ангельским лицом, придававшим ему вид, который одновременно очаровывал и настораживал. Когда он встал перед ними — руки скрещены на груди, ноги слегка расставлены, грудь немного вперед — все заключенные нашли его очень привлекательным.　

— У него лицо куклы, — прошептал кто-то. Кличка прочно прилепилась к нему.　

Его речь, которая звучала как обращение генерала к своим солдатам, была достойна увековечивания. Только его пронзительный голос звучал диссонансом.　

— Я обещаю, — начал он с драматической паузой. — Я обещаю каждому из вас лично, что впредь ни один работник не будет страдать от обид.　

Он подчеркнул слово «работник» к удивлению узников. Они не поняли этого внезапного превращения из евреев в работников. Только позднее они осознали, что мир смерти должен был стать еще и миром лжи, в котором газовые камеры назывались фабриками, тела — фигурами, заключенные — работниками и т. д.　

— Я обещаю, — продолжал Франц еще более убедительно, — что каждый из вас уйдет из лагеря в таком же состоянии, в котором он прибыл. Я даю вам торжественную клятву чести офицера СС.　

Лялька любил говорить. В этот день он получал удовольствие, высокопарно объясняя, что означает для эсэсовца честное слово и какую оно имеет ценность. Послушать его, так Треблинка должна стать земным раем. Он обещал организовать игры и спортивные соревнования, обеспечить полноценное питание и даже построить больницу для немощных. Что он просил за это? Дисциплину и эффективность.　

Пока Лялька говорил, Галевский пытался догадаться, что произошло ночью среди Исполнителей. Он чувствовал, что Франц взял на себя роль главного обманщика. Эта манера обращении к заключенным была результатом детально разработанного плана. Он смотрел на Франца, заинтригованный тем, что на месте петлиц унтер-офицера, которые он носил накануне, на его безукоризненной черной форме были серебряные погоны и знаки различия унтерштурмфюрера СС. Много позднее, за взятку, Галевскому удалось узнать подробности.　

Понимая, что он идет на риск быть обвиненным в нарушении дисциплины, комендант лагеря хотел замять случай с Биласом. Когда он созвал свой штаб, он предложил убить всех узников и заменить их теми, кто прибудет на следующий день. Именно в этом пункте он вступил в конфликт с Куртом Францем. Франц был только унтер-офицером, но он был членом секретной полиции, и комендант лагеря, несмотря на всю их взаимную антипатию ничего не мог сделать без его одобрения. Франц, честолюбивый молодой офицер, готов был сделать свою карьеру любым путем. По его мнению, проступок Берлинера лишний раз демонстрировал абсурдность политики нынешней администрации по отношению к евреям. Поэтому сейчас важно было не убить всех евреев, а изменить систему. Он предложил сделать это сам, но потребовал полной свободы действий.　

— Короче, полное управление лагерем? — спросил комендант.　

Не отвечая прямо, Франц продолжал:　

— Пожалуйста, я готов на уступки, хотя мне это дорого стоит, поскольку все, что здесь пока сделано — это моя работа. Если вы согласны, я оставляю вам евреев.　

Комендант уже готов был отказаться, когда зазвонил телефон. Офицер, который сопровождал Биласа в госпиталь в Люблин, сообщил, что он умер сразу по приезде. Городские власти уже уведомлены, так что появлялась опасность расследования. Теперь комендант был готов согласиться на все, что угодно, но Франц, который следил за телефонным разговором, увидел в неожиданном повороте событий возможность раз и навсегда избавиться от своего начальника и в то же время избавить себя от ответственности за то, что произошло.　

Через несколько минут другой телефонный звонок вызвал их всех в Люблин, где по требованию Франца их допрашивали отдельно. Коменданта слушали первым.　

Поскольку он не знал, что задумал его подчиненный, и боялся, что тот продаст его, комендант решил рассказать о событиях так, как они случились на самом деле. Но он был только заблудшим священником, в нем было больше садизма, чем ума. Для него преступление было только искушением судьбы. Он не совершал зла, он только с удовольствием подчинялся ему. Исполнители поняли, что его назначение было ошибкой.　

С другой стороны, Курт Франц был одним из них, настоящим Исполнителем. Он знал, как разговаривать с ними. Картина лагеря, которую он нарисовал, не была благоприятной для его бывших начальников — коменданта и его помощника Макса Биласа.　

— Садист и педераст, — сказал он о покойном.　

Последняя деталь особенно заинтересовала ведущих Исполнителей. Франц удовлетворил их любопытство. Он не упустил никаких подробностей. Его отчет был восхитительным.　

Красивый Макс Билас имел гарем маленьких еврейских мальчиков. Он любил молодых, не старше 17 лет. Как пародия на пастухов Аркадии, мальчики должны были пасти лагерное стадо гусей. Они были одеты как принцы, у каждого из них было несколько комплектов одежды, но они должны были все одеваться одинаково, чтобы быть как бы в униформе. Билас велел построить для них маленький барак, который выглядел как кукольный домик. Он стоял в небольшом сосновом лесу у западной границы лагеря. Вокруг домика был миниатюрный парк, а вокруг этого парка — колючая проволока. Дом сделали из грубо отесанных бревен, что придавало ему невероятно сельский вид. Над дверью был маленький навес, пестрые занавески украшали окна. Кроме маленькой передней, интерьер домика состоял из одной большой спальни. От центрального прохода по обе стороны стояли два ряда одинаковых кроватей, разделенных маленькими прикроватными столиками с подсвечниками. Каждый вечер мальчики должны были стоять по стойке смирно у своих кроватей, когда Билас приходил пожелать им спокойной ночи. В течение дня они гуляли в парке. Иногда Билас брал их на прогулку в соседний лес, но обычно держал их внутри лагеря. Каждый день он проводил несколько часов в их обществе, наблюдая за ними около грубо сколоченного стола, который ставили перед домом, если разрешала погода, и развлекал их разными играми или рассказывал им сказки о дремучих лесах, очаровательных принцессах и кровожадных драконах. Мальчики были очень счастливы. Они называли его Максом и, казалось, очень любили. Когда бы он ни приходил повидаться с ними, они бежали встречать его с криками радости.　

Макс объяснял им, что их родители уехали работать на Украину. Иногда он не навещал их по нескольку дней и когда приходил, говорил что ездил на Украину, где видел их родителей.　

Они спрашивали меня, хорошо ли вы себя ведете, усердно ли работаете и скучаете ли по ним. Вы не должны забывать своих родителей, мои маленькие, ваших родителей, которые работают для Рейха.　

Сам того не замечая, увлеченный своим рассказом, Курт Франц восхищенно добавил:　

— И ни разу дети ничего не заподозрили.　

Потом Франц продолжил рассказ о коменданте. Он описал его как садиста, умственно неспособного к управлению таким предприятием как Треблинка. «Для него, — объяснял он, — уничтожение евреев является злом, и именно это зло и привлекает его. Он не понял ничего из величия нашей работы по очищению. Он не то, чтобы плохой нацист, он просто противоположность нацисту. Как Билас искал в Треблинке только удовлетворении своих гомосексуальных инстинктов, так и комендант хотел только утолить свою страсть к садизму. Поэтому предприятие содержалось в таком беспорядке».　

Затем Курт Франц углубился в критику системы, отдавая предпочтение, конечно, только позитивным достижениям, в оценке которых он был достаточно справедлив. В тестах по определению способностей заключенных он не нашел ничего для критики, но здесь его начальство следовало только букве предписания. Их ошибкой, по его мнению, было то, что они не смягчили жестокости во время первой большой реорганизации.　

Мы имели в своем распоряжении прекрасный материал недочеловеков. Этот успех, который был интересен с теологической точки зрения, представлял в то же время и практические неудобства, так как масса оставалась на самом деле неиспользованной. Поэтому мы решили организовать и специализировать ее, и я назначил капо. Это был тонкий маневр. Действительно, мы намеревались восстановить более нормальные жизненные условия среди индивидуумов, полностью лишенных надежды. Я предполагал, что мы используем нашу старую политику, которая всегда заключается в оставлении маленькой доли надежды, за которую жертвы могут ухватиться. Я объяснял, что надежда для евреев то же, что топливо для мотора, что можно морить их голодом, пока у них остается хоть какая-то надежда. Но никто не хотел меня слушать.　

— Вот тогда начались самоубийства. Я снова начал настаивать. Я видел в самоубийствах подтверждение моих теорий и серьезное проявление недостатка дисциплины. Напрасно я объяснял, что давая евреям свободу умирать, мы разрешаем им ускользнуть от нас, предоставляем им некоторую степень независимости. Мне говорили, что поскольку в любом случае все евреи должны умереть, самоубийства означают только меньше работы для нас.

— Наконец, самоубийства прекратились, не знаю, правда, почему, но именно тогда начались попытки побегов. С ними невозможно было бороться эффективно, поскольку узников надо было идентифицировать. Я хотел дать им номера.　

— Номер? — возразили мне снова. — А почему не имена, отдельные комнаты и право на забастовку? И мы будем обращаться к ним «господин» и еще организуем выборы.　

— Так что, как видите можно быть хорошим антисемитом и плохим Исполнителем, — закончил Курт Франц.　

Начальство спросило, что, по его мнению, следовало бы сделать. Он вкратце объяснил, и за это был произведен в унтерштурмфюреры, получив полную свободу действий в Треблинке.　

Макс Билас был похоронен с воинскими почестями, а коменданта перевели в эсэсовскую часть на Восточный фронт.　

Вернувшись в лагерь, перед тем как прилечь на несколько часов, Курт Франц пришил свои погоны и велел убить маленьких мальчиков Макса Биласа. Эсэсовец, которому поручили выполнить эту задачу, вернулся домой больным. Его звали Менда. До этого дня он был образцовым палачом.　

До прихода Гитлера к власти Курт Франц был официантом в маленьком городке Баварии. Он открыл свое призвание в самые первые дни нацистского режима. Это было одно из редких столкновений между личностью и ее судьбой. Из официанта во второразрядном кафе Лялька должен был стать Исполнителем очень высокого ранга. До этого все в нем было заурядным. В школе недостаток способностей, усиленный определенной естественной индифферентностью, держал его постоянно на последнем месте по успеваемости. Никчемному, ничем не примечательному, маленькому Курту очень не хватало смелости, и он слишком боялся инспектора, чтобы сбежать с уроков на берег городской речки. Позже его любовные похождения тоже заканчивались неудачами по причине той же нерешительности, несмотря на его приятную внешность. После нескольких безуспешных попыток приобрести профессию, он стал официантом.　

И тогда в нем стало просыпаться честолюбие. Он стал заниматься боксом, но проиграл больше боев, чем выиграл, и получил больше синяков, чем поставил сам. Хотя он был удручен своими поражениями, определенная гордость уже в нем уже была. Он стал утверждать, что все бои были подтасованы и оставил этот престижный вид спорта. Тем временем владелец одного из главных кафе города обратил внимание не его внешность и взял его на работу. Для молодого Франца это было продвижением. Он сознавал это и гордился собой. Каждый вечер в кафе приходил играть оркестр. Франц, у которого был хороший слух, мечтал стать музыкантом и решил потратить свои сбережения на это новое увлечение. Он занимался с руководителем оркестра и проводил вечера, пытаясь выжать несколько связных звуков из старой потертой виолончели. Бедный руководитель оркестра продолжал с ним заниматься не из-за вознаграждения, а скорее благодаря упорству и настойчивости своего ученика. Однако он с самого начала понял, что Франц никогда не будет способен занять место в городском хоровом обществе. К вящему несчастью нескольких сотен тысяч своих единоверцев руководитель оркестра был евреем.　

Поджог рейхстага застал Франца на краю отчаяния, к которому его привело внезапное осознание того, что в музыке, как и во всем остальном, он потерпел крах. Он почти смирился с чувством собственной ничтожности, когда посетил первый нацистский митинг. Вот тут он, наконец, вышел на свою дорогу.　

Когда он вернулся в то утро из Люблина, в голове унтерштурмрфюрера СС Курта Франца роились идеи. Наконец-то его заслуги оценили. Он собирался показать своим начальникам, как правы они были, оказав ему свое доверие. Первой задачей было снова взять евреев в руки, начать тренировать их заново, «с нуля». Затем он был намерен реорганизовать работу так, чтобы добиться максимального выхода продукции, и только тогда придут выдающиеся достижения. Треблинка станет не только лагерем уничтожения, а законченным миром, со своей собственной жизнью, играми, развлечениями, спортом, вечерами и свадьбами.