Через несколько дней Галевский узнал, что погрузка одежды состоится завтра. Он ожидал этой новости уже давно, но вначале она его не обрадовала. Он снова останется один. Он прикидывал, хватит ли у него сил сопротивляться отчаянию. Цель, которую он поставил перед собой — помогать другим заключенным — оказалась очень трудной. На что он мог надеяться один против такого сильного врага? Как он мог надеяться сражаться в одиночку против уничтожения всего еврейского народа? С Шокеном

и Берлинером все казалось возможным. Те несколько часов, которые он вечерами проводил с ними, помогали ему забыть неумолимую реальность Лагеря Треблинка.　

До вечера Галевскому не удалось повидать Шокена и Берлинера.　

— Вы уйдете завтра, — сказал он спокойно, пытаясь скрыть свои чувства. Берленер, казалось, не слышал. Шокен и Галевский смотрели на него с удивлением.　

— Завтра в это время мы будем на свободе, — сказал ему Шокен, кладя руку на плечо. — Еще только один день, Меир, и мы выберемся из этого ада.　

— Я не смею верить этому, — ответил Берлинер. — Все это время я выдержал только потому, что надеялся убежать. Теперь, когда вы говорите, что это будет завтра, — продолжал он, повернувшись к Галевскому, — я чувствую себя как во сне. Вернуться к нормальной жизни после того, через что мы прошли, кажется невозможным.　

— Вы не радуетесь, что пришла пора? — спросил его Галевский.　

— Я радуюсь, но я не могу представить себя свободным человеком. Мне трудно поверить, что есть еще мир за этой колючей проволокой, мир, в котором и для меня найдется место.　

— Я представляю себе, что вы чувствуете, — медленно сказал Галевский. — Возможно требуется больше мужества, чтобы убежать, чем чтобы остаться. Иногда мне хочется позволить себе умереть. Это было бы гораздо проще.　

— Я думаю, мы все сойдемся в одном, — вмешался Шокен, чтобы совладать с нахлынувшими чувствами. — Мы живем не для удовольствия, а для того, чтобы бороться.　

— Вы правы, — сказал Галевский твердо. — У нас есть другие дела, которые важнее сделать в последний вечер, чем жалеть самих себя.　

Они провели остаток ночи, разрабатывая окончательные детали побега и их миссии в гетто. Они также решили попытаться найти способ передать информацию о Треблинке в Лондон. Когда все было решено, Берлинер предложил им договориться о месте в Палестине, где они могли бы встретиться после войны, если останутся в живых. Они выбрали кибуц в Галилее и пошли спать, полные грез о будущем.　

Трагедия разразилась на следующее утро. Она изменила судьбу не только Берлинера, но и всего лагеря.　

Устная летопись Треблинки не сохранила сведений о том, что делал Берлинер в то утро. Известно, что он оделся тепло, не по сезону и набил полные карманы золота. Последние слова, которые он сказал Шокену, когда их утром выводили из бараков под привычным градом ударов, были: «Я не верю, что кто-нибудь может выбраться отсюда. И не поверю, пока поезд не начнет двигаться». Было ли у него предчувствие того, что случится? Сказать это невозможно. Когда впоследствии Галевский передумывал все снова и снова, он вспоминал именно эту двойственность состояния Берлинера, когда тот узнал, что побег состоится завтра. Когда Галевский рассказывал историю Берлинера Курлянду, капо «госпиталя», который должен был стать лагерным бытописателем, они после долгого обсуждения решили, что Берлинер, вероятно, уже был слишком сломлен душевно. Он уже не в силах был что-нибудь предпринять, у него не было воли вернуться к жизни.　

Галевский снова увидал Берлинера только днем. Встреча их длилась несколько минут. Лицо Берлинера было искажено ненавистью и горем. Не глядя на Галевского он сказал: «Все кончено. Я не стану убегать. Я знаю, что никогда не уйду отсюда».　

Думая, что у Берлинера сдали нервы, Галевский попытался успокоить его.　

— Вы не можете мне больше помочь, — ответил Берлинер. — Никто не может мне больше помочь. Только что привезли моих родителей. Мне удалось спрятаться и они не видели меня. Я видел их несколько минут. Их разделили: женщин налево, мужчин направо. В последнюю минуту отец хотел поцеловать мать, как будто понял, что больше никогда ее не увидит. Он повернулся, чтобы подойти к ней, но она уже уходила. Тут появился Макс Билас и так сильно ударил отца, что он упал. Кто-то помог ему встать на ноги и увел прочь.　

Берлинер говорил резко и невнятно. Галевскому показалось, что он собирается совершить что-то непоправимое. Пытаясь вложить в свой голос как можно больше убедительности, он быстро сказал:　

— Именно потому, что ваших родителей привезли сегодня в Треблинку, вы должны бежать. Вы не можете больше жить в Треблинке. Вы должны жить, чтобы отомстить.　

— Отомстить! Как давно я мечтал об этом! — ответил Берлинер, прежде чем они разошлись в разные стороны.　

В это время Галевского позвали к Курту Францу, и он не видел, куда направился Берлинер. Весь день он искал его, но не мог найти. Он увидел его снова только вечером на перекличке, но было уже слишком поздно.　

Загрузка одежды производилась в течение дня. Во время короткого перерыва на обед Галевский нашел Шокена и рассказал ему о том, что произошло.　

— Может быть, вам следует отложить побег. Если Берлинера поймают со всем золотом, которое при нем, будет обыск, и за погрузкой одежды будут следить более внимательно чем всегда.　

— Я не хочу оставаться лишний день в Треблинке, — ответил Шокен. — Я верю в свою судьбу.　

Галевский вручил ему ампулу с ядом.

— Возьмите это. Никто не знает, как он будет вести себя под пытками. Ни вы, ни я.　

Существовало правило: если у заключенного обнаруживали золото, его пытали до тех пор, пока он не выдавал того, кто дал ему это золото, а потом пытали и того, кто дал.　

— Увидимся позже, — ответил Шокен, быстро опуская ампулу в карман. Галевский внимательно посмотрел на него.　

— Вы думаете, мы еще увидимся? — спросил он.　

— Да, — ответил Шокен с воодушевлением. Потом добавил: — Позже, на станции. — И он исчез в толпе заключенных.　

Галевский расхаживал взад и вперед перед поездом, когда он увидел, как подбежал Шокен, наполовину скрытый огромным тюком одежды.　

— Третий вагон. Стойте около двери. Я дам знак, когда войти, — прошептал Галевский, когда Шокен проходил мимо.　

Он очень нервничал. Ему не удалось найти Берлинера, и он боялся, что в любой момент может разразиться катастрофа.　

Он увидел на платформе необычно много немцев и украинцев. Хозяева, должно быть предпринимали какие-то меры ввиду недавних попыток побегов. Галевский понял, что он не сумеет незаметно втолкнуть Шокена в вагон. Шокен повернулся с вопросительным видом. Вагон был почти полным. И Галевский решил рискнуть. Подняв кнут, он поспешил к Шокену с криком:　

— В этом вагоне никого нет. Ну-ка, забирайся туда, ленивая свинья!　

Шокен понял. Он вспрыгнул в вагон и в тот же момент в дверях появился заключенный, ответственный за укладку связок одежды. Шокен свалил его на пол. Все дело заняло несколько секунд. Прежде чем узник сумел понять, что происходит, Галевский позвал его:　

— Возьми эти связки, негодный еврей, и уложи их как следует.　

Не пытаясь больше понять, испуганный криками и ударами, заключенный стал хватать связки, которые начали скапливаться у края вагона и таскать их в глубину, где было еще пусто.　

— Спасибо, друг, — прошептал Шокен. — Галевский вознаградит тебя за это.　

В следующий заход узник окончательно пришел в себя. Когда он складывал свою ношу, он прошептал тем же приглушенным шепотом, что и Шокен:　

— Я понял, удачи тебе, друг!　

— Положи связки перед дверью. Оставь мне место, чтобы двигаться.　

Тем временем Галевский отошел и начал ругать заключенных у следующего вагона, чтобы отвлечь внимание эсэсовцев и украинских охранников. Когда он увидел, что дверь вагона,　в котором был Шокен почти заложена, он вернулся и, сделав вид, что проверяет, полностью ли загрузили вагон, проговорил:　

— Положите связки так, чтобы стена не упала. Через три минуты я позову немца, чтобы закрыть дверь.　

— Не забудьте! — сказал Шокен. — Мы встретимся в Израиле.　

Когда Галевский собирался отойти, он встретился глазами с человеком, работавшим в том вагоне, где был спрятан Шокен.　

— Спасибо, — сказал он едва слышно.　

— Отличный план! — ответил тот, не отрываясь от работы.　

— Вечером найди меня в бараке.　

Они обменялись этими несколькими фразами, не разжимая губ, и не глядя друг на друга. Отойдя, Галевский сказал себе, что нашел нового помощника, и сразу же смелость, которая начала было покидать его, вернулась. Взглянув на часы, он начал отсчитывать минуты. Он решил пройти полторы минуты пути вдоль поезда и потом вернуться назад. Когда он обернулся, то увидел, что дверь вагона уже была полностью заложена одеждой и рабочие стояли рядом без дела. Это было опасно для них: существовало правило, что заключенный, хоть на секунду прекративший работу, считался саботажником. Охранник уже приближался к ним, снимая винтовку. Галевский взглянул на часы: оставалось еще больше минуты. Охранник был ближе к двери, чем он, но шел медленнее. Галевский поспешил к двери, снова поднимая кнут:　

— Ленивые свиньи! — крикнул он. — Чего вы ждете?　

— Вагон полный! — крикнул человек, который впустил Шокена. Галевский был уже перед дверью. Он повернулся к охраннику, который еще двигался к вагону. Если украинец подойдет сейчас к самой двери, может случиться, что он увидит, как кучи одежды шевелятся изнутри. Галевский через его голову закричал немцу, стоящему сзади:　

— Вагон полный, господин солдат. Его можно закрыть.　

Удивленный, охранник повернулся назад. Немец услышал и медленно подошел. Галевский быстро взглянул на часы. Шокен, должно быть затаился, стараясь не дышать.　

Эсэсовец бегло взглянул на вагон, нажал одной рукой на связки и наклонился вперед, чтобы убедиться, что между ними и стеной вагона нет свободного места. Потом он повернулся к Галевскому, скрывающему свою тревогу покорным и раболепным видом.　

— Все в порядке, господин солдат? — робко спросил Галевский.　

— Закрывай! — сказал тот презрительно.　

Повернувшись к заключенным, Галевский закричал как сержант, запугивающий новичков:　

— Все в порядке, закрывайте двери, ленивые свиньи! После сильного толчка двери, наконец, закрылись.　

— Желаю удачи, — прошептал Галевский.

При виде наглухо запечатанной двери он почувствовал большое облегчение. Комитет Сопротивления одержал свою первую победу.　

И только после этого Галевский вспомнил о Берлинере. Его последние слова эхом отозвались у него в голове: «Месть! Как давно я мечтал о ней!». Он вспомнил тон, которым его друг произнес эти слова, и прежний смутный страх снова наполнил его. Галевский понял, что Берлинер дошел до той точки, когда даже инстинкт самосохранения больше не действует.　

Как потом он объяснял Курлянду, он не воспринял серьезно угрозу Берлинера. В то время никто не мог даже представить себе возможность акта восстания. Но Берлинер, которого покинули все надежды и вся воля к жизни, мог сделать что-нибудь неразумное. Если его арестуют со всем золотом, которое было при нем, Берлинер мог под пытками выдать не только Шокена, но и роль, которую играл в побеге Галевский. Если это случится до того как поезд уйдет, это будет полной катастрофой. Но даже и после ухода поезда последствия могут быть трагическими. Если немцы узнают, что еврейский комендант лагеря был главой Движения Сопротивления, их подозрительность так возрастет, что ни о каких последующих попытках не сможет быть и речи.　

Обо всем этом думал Галевский, отходя от запечатанного вагона. Если Берлинера схватят, следует ли ему тут же проглотить ампулу с ядом или остаться в живых чтобы все отрицать? Самоубийство было бы более легким выходом. С одной стороны, оно освободило бы его от пыток, но с другой, представляло бы определенное признание вины, и немцы не удовлетворились бы им. Оставаться в живых, чтобы попытаться снять с себя обвинения, было ужасным риском, так как Галевский знал, что его замучают до смерти и только ни слова не сказав под пытками, он мог бы своей смертью развеять подозрения немцев. Но выдержит ли он пытки? Он не был уверен в этом. Когда он обдумал все это снова, он решил, что настоящей победой над эсэсовской системой смерти будет умереть под пытками, не признав ничего. И он решил не совершать самоубийства. И для того, чтобы это решение стало окончательным, он вынул ампулу с ядом из кармана, бросил ее на землю, поставил на нее ногу и медленно, но твердо нажал. Раздался слабый звук лопнувшего стекла. Когда он отвел ногу, в пыли блеснули мелкие осколки.　

Сделав выбор, Галевский провел остаток дня в ожидании того, что казалось ему неминуемым. Чтобы доказать самому себе, что он не стал фаталистом, он пытался найти Берлинера. Отправление поезда, увозящего из этого ада двух его друзей, было тем кульминационным моментом, на который были устремлены все его помыслы в последние несколько дней. Ему казалось, что заключенные никогда так долго не загружали поезд. В самом отчаянном нетерпении провел он последние минуты погрузки, подгоняя евреев как настоящая овчарка, при этом он показал столько старания и рвения, что Курт Франц, видя его работу, поздравил себя с правильным выбором.　

Но немец ошибался, неправильно истолковывая его цели. Галевский не думал о мнении Курта Франца, когда он поднятым кнутом угрожал тем заключенным, кто бегал недостаточно быстро, чтобы удовлетворить его нетерпение. Кроме того, этим последним минутам суждено было оказать значительное влияние на будущее лагеря. Когда позже Курт Франц объяснял Галевскому, что именно усердие, которое он продемонстрировал во время погрузки поезда, спасло лагерь от уничтожения, Галевский, оправившись от удивления, сразу же сообразил, какие преимущества должны быть извлечены из такого «понимания» сути вещей. Трудно установить момент, когда евреи ускользнули из-под всесильного давления Исполнителей; когда, еще сохраняя образ покорных рабов, они начали готовить свою месть; когда, несмотря на кажущийся порядок, их роли стали меняться. Но это непонимание частью Исполнителей настоящих мотивов действий Галевского кажется одной из первых серьезных ошибок немцев. Стоит только вспомнить их безошибочный контроль над любыми действиями в гетто, их скрупулезность в тщательном отборе заключенных в команды и сравнить это с внезапной слепотой, приведшей их к тому, что они благодарили еврея за проявленное усердие в их одурачивании, чтобы понять, что в этот момент произошло изменение в отношениях между убийцами и жертвами, изменение, которое казалось совершенно безобидным, но которое открывало возможность радикальных перемен в будущем.　

В течение этих нескольких минут наивысшего напряжения Галевский был далек от этих оптимистических мыслей. Крича, ругаясь, угрожая, он искал Берлинера. Он видел перед собой тысячу Берлинеров, бегущих со спрятанными лицами и с опущенными плечами, разрываемых между страшной усталостью и жутким страхом, острым желанием лечь и умереть и страстной волей продолжать жить, чтобы победить смерть; тысячу одинаковых людских подобий, кого в их усилии слиться в одно и исчезнуть, невозможно было различить даже по росту. Их одежда, которая раньше была частью их индивидуальности, теперь приобрела один общий цвет — грязно-серый. Было что-то пугающее в этом танце, скорость которого увеличивалась вместе с усталостью. Когда он подумал о том, что в другом мире они все были людьми: отцами, мужьями, сыновьями, коммерсантами, раввинами, разносчиками, выигрывавшими дела адвокатами, излечивающими больных врачами, что все они любили, страдали, надеялись, что все они иногда ревновали и были нетерпеливыми, что все они были человеческими существами, его охватили противоречивые чувства. Кроме болезненной жалости, которую он ощущал, в нем появилась некоторая гордость при виде этого сверхчеловеческого сопротивления, которое равнялось бесчеловечности испытания. Евреи встретили волю Исполнителей к уничтожению даже еще большей волей — волей к жизни.　

День уже подходил к концу, когда была закрыта дверь последнего вагона. Галевский не нашел Берлинера, но и немцы тоже не схватили его. Поезд начал медленно двигаться, унося с собой Шокена и его ужасное сообщение. Шокен — первая победа Комитета Сопротивления.　

Как только последний вагон был погружен, команды были тут же построены и, как и каждый вечер, отведены на аппельплац, где раздевали прибывших в эшелонах. День был очень жарким, и небо на западе было залито красным. Впервые с тех пор как его привезли в Треблинку, Галевский взглянул на небо. Со стороны заката оно было красным и разорванным, со стороны восхода уже темно-голубым. Он не смотрел на него, как на небо сожаления, небо прошлого. Он не думал о том, что небо было тем же самым, каким он привык его видеть в другом мире. Ему не приходило в голову, что в этот же час свободные люди в другом мире, также как и он, смотрели на это небо. Для него оно стало небом Треблинки.　

На крышах бараков на другой стороне двора, как обычно каждый вечер украинские охранники устанавливали пулеметы на огневые позиции. Внизу во дворе кнуты охранников выравнивали строй евреев. В это время ритуал переклички был еще весьма формальным. Заключенных, эту безымянную массу, даже не пересчитывали. Перекличка состояла из двух частей. Первая часть, которая длилась от пятнадцати минут до двух часов, посвящалась тренировке снятия шапок. В отличие от заключенных других лагерей, евреи Треблинки не носили знаменитых полосатых курток. Их единственной униформой были шапки.　

По команде «Mützen ab» каждый должен был быстрым движением сдернуть шапку и хлопнуть ею по своему правому бедру; по команде «Mützen auf» вновь надеть ее. Как пародия на строевую подготовку, эти упражнения теоретически предполагалось проводить до тех пор, пока тысяча шапок, ударяясь о тысячу бедер, не произведут единого звука, резкого как выстрел. На практике эта церемония длилась очень долго не в целях научить евреев одновременно снимать шапки, а для того, чтобы сломить их дух. Когда в совершенстве можно было уже не сомневаться, командир эсэсовской банды обычно резко хлопал себя по бедру и говорил: «Было уже почти отлично, но вы начнете упражнение снова из-за той еврейской свиньи, которая всегда опаздывает». И упражнение продолжалось снова до тех пор, пока усталость не преодолевала совершенство. Тогда удары начинали сыпаться снова, и евреи опять бросались в погоню за новым совершенством уже на пороге полного истощения. Иногда, редко, среди массы заключенных поднимался ропот, и тогда с крыш были слышны звуки взводимых курков пулеметов. Упражнение начиналось снова.　

Вторая часть переклички, необязательная, представляла собой речь, состоящую из ругательств. Именно во второй части заключенным сообщалось об организационных изменениях,　

В тот вечер, когда Шокен наслаждался своими первыми минутами свободы, Галевский, стоя перед выстроенными в пять рядов заключенными, увидел, что прибыл сам Макс Билас в сопровождении красавца Курта Франца. Этикет требовал, чтобы он лично провел перекличку перед эсэсовцами. Поэтому он повернулся к заключенным чтобы скомандовать: «Mützen ab!» И тут Галевский, наконец, увидел Берлинера — в первом ряду, справа, напротив себя. Он удивился, что не заметил его раньше и попытался поймать его взгляд. Но Берлинер, замерший как каменная статуя, ничего не видел, казалось, он вообще потерял зрение. Эсэсовец приближался. Галевский, повышая голос, крикнул: «Mütze-e-e-en аb!». Тысяча шапок сдернулась с голов и яростно стукнулась о тысячу бедер. Перед выполнением предписанного полуоборота в сторону эсэсовца Галевский быстро взглянул на своего друга. Теперь он был без головного убора. Галевский повернулся к эсэсовцу, быстро снял шапку и передал ему дальнейшее проведение переклички.　

Увидя, как Макс Билас подошел осмотреть ряды, Галевский уже знал, что должна произойти катастрофа. Еще не зная какую форму она примет, он почувствовал, что в тот момент, когда Билас встанет напротив Берлинера, что-то случится. Это было неминуемо.　

Напряженный, испуганный и беспомощный, Галевский смотрел как Билас быстро двигался вдоль рядов. Это произошло в тот момент, когда, казалось, все уже было позади. За секунду до того, как он подошел к Берлинеру, Билас остановился, как бы удовлетворенный тем что он видел, и повернулся спиной к заключенным. Галевский уже собирался спокойно вздохнуть, когда увидел как фигура, как будто катапультированная из рядов, бросилась на Биласа с большим ножом, блеснувшим в правой руке. Рука опустилась с яростью. Тело Биласа вздрогнуло, затем медленно опустилось. Галевский увидел рукоятку ножа под левой лопаткой эсэсовца. Затем он взглянул на Берлинера, который неподвижно стоял на том месте, где он ударил Биласа. С поникшей головой, с опущенными руками, он ждал смерти. Она пришла градом пуль в упор. Он упал и не поднялся. Он совершил свою месть.　

Курт Франц поспешил к Максу Биласу и, поддерживая его под руку, помогал ему идти. Когда раздалась первая пулеметная очередь, Билас медленно проходил мимо ошеломленного Галевского, который стоял не двигаясь. Он заметил, что рот Биласа был красным от крови и понял, что тот умирает. Тут раздалась вторая очередь, на этот раз оглушающая. Через несколько секунд к первому присоединился второй пулемет. Все действие, каждый элемент которого произошел почти одновременно, заняло меньше минуты. Но этого времени заключенным было достаточно, чтобы осознать, что произошло, пулеметчикам — чтобы начать стрелять наугад. Евреев охватила паника. «Нас всех убьют!» — крикнул кто-то и побежал вперед. Это послужило сигналом.　

Подобно лошадям, беспорядочно носящимся по загону узники бросились во все стороны и разбежались по двору! Эсэсовцы и украинцы поспешно отступили, чтобы не попасть под огонь пулеметов и избежать слепой ярости заключенных. Через несколько минут Курт Франц понял, что всех евреев могут уничтожить. Он закричал пулеметчикам, чтобы они прекратили огонь, но его голос потонул в стуке пулеметов и криках заключенных. То, что заставило Франца испугаться убийства евреев, не было вызвано сентиментальной привязанностью. Скорее он был против способа, которым совершалось убийство, — беспорядочного, без принятого заранее решения, не в соответствии с предусмотренными правилами. Эсэсовец крикнул еще раз, но сам не услышал своего голоса. И тогда он принял решение, которому суждено было принести ему офицерские погоны. Он побежал через дикое сумасшедшее стадо заключенных и разрывы пулеметных очередей в центр двора. Там он встал в полный рост, вытащил пистолет и выстрелил в пулеметчика на левой стороне бараков. Как по волшебству, все сразу остановилось. Галевский, который в самом начале бросился на землю, поднялся. Испуганные евреи смотрели друг на друга. Вновь появились украинские охранники и эсэсовцы.　

— Построиться! — сухо приказал Курт Франц.　

После того как ряды из нескольких сот уцелевших были вновь построены, тридцать заключенных были выбраны наугад и отведены в «госпиталь». Затем остальные бегом оттащили убитых и раненых. Через четверть часа двор был очищен. Курт Франц отдал приказ запереть заключенных в бараках. Тем временем эсэсовский охранник побежал за автомобилем, чтобы отвезти Биласа в Люблин.　

Пока заключенных загоняли в бараки с помощью кнутов и ружейных прикладов, Галевский увидел, как четверо эсэсовцев осторожно отнесли к машине Биласа. Его лицо было очень бледным, глаза остановились. Курт Франц присоединился к этой группе, когда она проходила мимо Галевского.　

И тогда он услышал, как умирающий Макс пробормотал слабеющим голосом: «Убейте всех евреев!».