Спустя несколько минут я услышал, как Елена поднимается по каменным ступеням.

Я поднялся было, но тут же услышал тихий голос:

— Макс, не смотри на меня, пожалуйста, — донеслось из-за стены сарая. — Я не хочу, чтобы меня кто-то видел в таком виде.

— Да, конечно, — я отвернулся.

Послышались быстрые шаги по двору, хлопнула дверь дома.

Я терпеливо сидел на бревне и ждал.

Ника дремала у меня на коленях, изредка подёргивая ухом. Сначала она заинтересовалась грядками, но я удержал её. Совсем как взрослой объяснил, что Елена специально их выращивает для себя. И как ни странно, Ника смиренно послушалась. Видимо, панды уважают чужое право на вкусняшки.

Солнце припекало, деревья шелестели, и эта картина умиротворяла.

Даже не укладывалось в голове, что десять минут назад под этими яблонями, в холодном погребе, сидела красивая девушка, которая сама себя привязала.

Минут через пять из дома донёсся голос Елены:

— Можешь зайти.

Я поднялся, чем разбудил Нику. Панда вопросительно пискнула и поплелась за мной следом.

Елена стояла над котлом у печи. Я увидел, как она положила внутрь тканевые отрезки. Выглядела она совсем иначе, чем в погребе. Умытая, одетая в платье, волосы убраны в тугой узел. Ещё бледная, но в движениях уже чувствовалась та самая уверенность, которая ещё вчера произвела на меня впечатление.

— Посидишь здесь, мне нужно кое-что подготовить, — указала она на трёхногий табурет, после чего капнула зелье в котёл с тряпицами.

— Да, хорошо, — ответил я, с интересом наблюдая за ней.

— Мой учитель рассказывал, что если тряпки для перевязки чистые, раны реже гноятся, — пояснила она, заметив мой взгляд. — А если прокипятить их или обработать паром, то и вовсе загноения можно избежать.

Я одобрительно кивнул. В моём мире это называлось стерилизацией. Здесь, видимо, немногие додумались.

— А после того, как тряпицы высохнут, зелье сохранит свойства? — с интересом спросил я.

— А ты наблюдательный, — с интересом взглянула она на меня. — Мой учитель говорил, что эффект становится слабее, но при этом действует дольше. Но многое зависит от зелья.

— Интересно, спасибо за науку, — поблагодарил я.

Надо будет проверить пристальным взглядом, что на этот счёт скажет система.

— Мне понадобится минут десять. Заодно расскажу то, что ты хотел узнать.

Я кивнул в ожидание рассказа.

Ника, тем временем, сладко зевнув, по-хозяйски оглядела пространство. Встряхнулась, прогоняя остатки сна, затем запрыгнула на стол и принялась обнюхивать склянки, выстроенные в ряд.

Елена не возражала, но убрала из-под её носа бутылёк с подозрительно зелёным зельем.

— Здесь ничего вкусного нет, — со вздохом произнесла она, поглядев на наглую панду. Ника уселась на пятую точку, и склонив голову на бок, выжидательно поглядела на Елену в ответ.

— Она любит редкоцвет, но его запасы тают слишком быстро.

— Не зря его назвали редкоцветом, — кивнула Елена. Затем потянулась к пучку трав, висящих под потолком, и протянула Нике.

— Вот, попробуй это, — Ника принюхалась к подношению, а в следующий миг, восторженно пискнув, схватила зубками угощение и спрыгнула со стола, и прижавшись боком к моему бедру, принялась жевать. — Это кошачий эстрагон. — пояснила она. — Говорят, горные кошки от него без ума, и выходит твоя панда не исключение. Правда растёт он далеко отсюда.

— Я еще только учусь травничеству, но уже понял, что запасы очень важны.

— Это верно, а ещё, начни выращивать свои запасы. Но где-нибудь подальше от чужих глаз, например в лесу, вдали от хоженых троп.

Антоний говорил то же самое. В таверне Виктора мне было не до того, но здесь, когда разберусь с делами, в первую очередь позабочусь о запасах.

Скользнул по новым уведомлениям системы. Получил хорошую прибавку к острому уму, а ещё к травничеству и зельеварению. Даже заметил маленькую прибавку к приручению, видимо за рассказ о пользе кошачьего эстрагона тоже засчитался.

Елена тем временем вздохнула, помешивая длинной деревянной ложкой содержимое котелка, и глядя в пространство перед собой заговорила.

— Думаю ты заметил, насколько редко встречаются женщины практики? — спросила она.

— Кажется ни одной не видел.

Елена загадочно взглянула на меня, а затем кивнула.

— Женщины гораздо чувствительнее к энергии, чем мужчины. Мы ощущаем всплески силы, чувствуем стихии, улавливаем то, что мужчинам недоступно. Женщинам проще получать ранги, которые вам даются с таким трудом.

Она помолчала, вытащила из котла прокипячённую тряпку, отжала и положила просушиваться на чистую доску.

Затем достала новую, и нарезав лоскутами, снова загрузила в котелок.

— Но эта чувствительность имеет оборотную сторону. Энергия щедра к женщинам, но она и властвует над нами сильнее. Женщины живут чувствами, поэтому ощущают энергию лучше. Но объятые чувствами, могут потерять себя, слившись со стихией и став её продолжением. Это и называется, стать одержимой.

— Пока не понимаю, почему это так страшно, — признался я.

Елена обернулась и посмотрела на меня. В жёлтых глазах мелькнула тень чего-то тёмного.

— Ты ещё молод и не видел многого. Например, практика природы, который слился со стихией, а потом забрёл в деревню, построенную из срубленных деревьев. Для стихии природы каждый дом — это расчленённое, освежёванное дерево. Как ты думаешь, что сделает одержимый, увидев такое?

Я промолчал.

— Или одержимые стихией огня, — продолжила она, снова повернувшись к котлу. — Они везде ищут пищу для своего пламени. Всё, что горит, для них еда. Но страшнее всего одержимые, которые встали на ступень выше и больше не причисляют себя к людям. Такие либо становятся великими правителями, либо губителями. И оба вида опасны. В первую очередь потому, что наделены человеческим умом. Поэтому и те, и другие вне закона и подлежат уничтожению.

Ника на полу притихла, будто тоже слушала. Хвост её обвился вокруг лапок.

— Только женщины могут стать одержимыми? — спросил я.

— Нет. — Елена свернула еще влажные полосы перевязочной ткани в аккуратные рулоны и сложила в сумку. — Мужчина тоже может. Но для этого ему нужно осознанно пойти на запретный обряд или слишком много отдать власти стихии. Например, в пылу боя, или стремясь стать сильным слишком быстро, без должной подготовки. Женщина может потерять себя просто из-за сильных эмоций. Из-за горя, ярости, страха. Энергия подхватывает эти чувства и усиливает их, пока женщина не становится продолжением своей стихии. А стихия бесчеловечна. Ей всё равно, кто стоит на пути.

Елена отошла от котла и села напротив. Руки её были заняты — перебирала склянки в сумке, проверяя, что на месте.

— Причём чем выше ранг мужчины, тем сложнее ему расти дальше, но и тем меньше вероятность, что он станет одержимым. С женщиной всё наоборот: чем она сильнее, тем более чувствительной к энергии становится.

— А у тебя какой ранг? — спросил я, поддавшись озарению.

Елена на секунду замерла, потом ответила спокойным тоном, глядя мне в глаза:

— Второй. Почти третий. Мне совсем немного осталось до уровня бессмертной.

— Значит ты тоже практик.

Елена кивнула.

— Постой, — я нахмурился. — Я слышал, что только на четвёртом ранге становятся бессмертными.

— Это правило для мужчин. Для женщин всё иначе. — Она закрыла сумку и посмотрела мне в глаза. — И я знаю, как перейти на третий ранг. Но я не хочу стать одержимой и потерять контроль.

— Выходит, ты в любой момент можешь…

— Я думала, что контролирую себя, — перебила она. — Я практикую несколько стихий и не позволяла ни одной из них взять верх. Думала, что смогу жить спокойно. Но сегодня ночью что-то изменилось. Что-то внутри меня проснулось и едва не вырвалось наружу. Причём это была стихия, которую я не использовала вовсе.

Она замолчала и я заметил, как её пальцы побелели, сжавшись на ремне сумки.

— Выходит, моя мать тоже была практиком? — нахмурился я.

— Совсем не обязательно. И уж точно она не была одержимой. Потому что стихия всегда проявляет себя. Даже слабые одержимые представляют серьёзную опасность. Особенно если их пытаются удержать. И это всегда заканчивается большим числом жертв.

— Значит, её убили просто так, — похолодевшим тоном произнёс я.

— Скорее от страха. Или от глупости. Но зачастую — от злобы, — Елена вздохнула. — Люди не понимают стихию и боятся тех, кто к ней ближе. Поэтому те, кто понимают, что при прорыве через порог могут стать одержимыми, уходят подальше от людей. До тех пор, пока не смогут обуздать силу, которая переполняет и захватывает разум.

Она посмотрела на меня и добавила мягче:

— Поэтому твоя мать не могла быть одержимой. Простые люди не сумели бы с ней ничего сделать. Да и вела бы она себя совсем по-другому. Ей просто нужна была помощь. Но уж точно не…

— Не костёр, — закончил я. — Там был инквизитор, — немного подумав, произнёс я. — Инквизитор культа солнца.

Елена замолчала. Я увидел, как её плечи напряглись, а руки замерли на сумке.

— Эти редко разбираются, — произнесла она глухо. — Но почти всегда их разбирательства заканчиваются смертью и горем. Мне жаль твою мать, Макс. Очень жаль.

У меня стоял комок в горле. Но одновременно стало легче. Теперь я точно знал. Мать Макса была обычной женщиной, раздавленной горем. А то, что с ней сотворили, это хладнокровное и жестокое убийство.

Елена, будто почувствовав, что мне нужна пауза, молча собирала сумку.

— Но со мной другая история, — наконец сказала она. — Я действительно могу стать одержимой. Раньше я думала, что предусмотрела всё. Но сейчас такой уверенности у меня нет.

Она подняла взгляд:

— Всё ещё хочешь у меня учиться?

— Теперь ещё больше хочу, — ответил я, не задумываясь.

Елена задумчиво поглядела на меня, затем кивнула.

— Тогда будем дружить, парень. А я буду тебе помогать в меру своих знаний.

Она перекинула сумку через плечо и кивнула на дверь:

— Пойдём. У тебя двое раненых ждут.

Шагая вперёд, то и дело возвращался мыслями к нашему разговору. С одной стороны, я и правда не видел одержимых и не знаю, чего так боятся люди. Но я обязательно доберусь до Заречья. Чтобы посмотреть в лица тем людям, что совершили подобное. Я пока не знаю, что буду делать с ними. И буду ли вообще как-то мстить. Но я обязательно разберусь. И сделаю всё возможное, чтобы виновные понесли наказание.

Из-за заборов замечал взгляды людей. Елена не обращала внимания, но я видел с какими чувствами люди смотрят на целительницу.

Заметил мелькнувшую позади рыжую косу.

Та самая девчонка, Мариса, что швырнула в меня шишкой.

Я обернулся и поймал её прищуренный взгляд. Она тут же отвела взгляд.

— Привет, Мариса, — громко сказал я.

— Сам привет, — ответила она и скрылась в ближайшей подворотне.

Нет уж, если мне здесь предстоит жить, на этих людей придётся влиять. Изменить я никого не смогу, но и молчать не стану. Тактика Николая, что всё больше отмалчивался, привела к тому, что под его воротами появились люди с факелами. А местный староста, и вовсе только о своём положении и думает. На место старосты я безусловно не претендую, но и молчать не стану.

Наконец мы подошли к калитке нашей будущей таверны.

Елена, не тратя времени на приветствия, прошла прямиком в угол, где на сеннике лежал Тихон. Бортник при виде красивой девушки попытался приподняться и расправить плечи, но Елена осадила его твёрдым взглядом, и усадила его обратно.

Я заглянул на кухню проверить, как обстоят дела.

Анатолий стоял у стола с видом человека, которого поймали за чем-то предосудительным. Генка рядом прятал глаза и стыдливо вытирал руки о штаны.

— Слушай, тут такое дело, — Анатолий потёр затылок.

— Лаваш сожгли? — спросил я и принюхался. Гарью вроде не пахло.

— Да куда там… Генка предложил макнуть лаваш в соус. Получилось ну очень вкусно. Вот мы и… чуть увлеклись. В общем, соуса осталось не так много, как хотелось бы. — Он развёл руками. — Ну и лавашей тоже меньше.

Я посмотрел на их довольные, лоснящиеся от жирного соуса физиономии. Раскаяния в них тоже было не много, уверен. они ни о чём не жалели. Я едва не рассмеялся.

— Да ничего страшного, — отмахнулся я. — Я ещё сделаю. Только не налегайте так, а то растолстеете и не сможете в двери проходить.

— Да разве возможно так растолстеть? — искренне удивился Генка.

— Поверь мне, можно, — кивнул я, вспомнив фанатов фастфуда из прошлой жизни.

— И правда, — подтвердил Анатолий. — Знавал я одного барона из глубины северных земель. Любил он что послаще да попышнее. Так отъелся, что с трудом ходил. Свита ему стул подставляла, когда он садился, потому что сам мог и мимо стула сесть.

— Соус я ещё сделаю, — успокоил я обжор. — А лаваши на вас. И скоро будем заниматься остальными ингредиентами.

Из угла, где Елена возилась с Тихоном, донеслось её недовольное ворчание:

— Кто так повязки накладывает? Это же не мешок с картошкой, а человеческая нога.

Я промолчал. Повязки накладывала Глафира, но выдавать соседку я не собирался.

Елена сняла старые бинты, осмотрела раны, пощупала кожу вокруг, игнорируя жалобные стоны Тихона. Потом достала из сумки склянку с тёмной жидкостью и велела Тихону выпить.

— Что это? — бортник покосился на склянку с подозрением.

— Пей и не спрашивай, — отрезала Елена.

Тихон покорно выпил, скривился и закашлялся.

— Горькое, зараза…

Елена посмотрела на него, и Тихон мгновенно замолк.

Она быстро и аккуратно перевязала его заново. Потом повернулась ко мне и протянула один из бутыльков.

— Вот, возьми. Это восстанавливающее зелье. Действует постепенно, ускоряет регенерацию. Давай ему по глотку утром и вечером.

— А почему не зелье мгновенного лечения? — с любопытством спросил я. — Оно же быстрее.

Елена поглядела на меня.

— Зелья исцеления и вправду работают быстрее. У них моментальное действие, но они сильно перегружает организм. В бою, или при опасных ранах, когда нужно срочно поставить воина на ноги, они незаменимы. Но в спокойной обстановке, нет необходимости спешить. Лучше давать зелья постепенного лечения. Так не будет осложнений и побочных эффектов.

Я кивнул, запоминая науку и убрал бутылёк.

В этот момент в помещение вошёл Ратибор. Увидев Елену, склонившуюся над Тихоном, он замер на пороге, и лицо его озарилось тем выражением, которое я уже научился распознавать: бард готовился к выступлению.

— О, что за утренняя звезда посетила нашу убогую лачугу! — возвестил он, прижимая здоровую руку к груди.

— Ты за языком-то следи, — тут же возмутился Анатолий из кухни. — А то Николай услышит и такую тебе лачугу устроит.

— Понял, исправляюсь! — Ратибор откашлялся и попробовал снова: — О, украшение наших палат!

Я едва сдержал смех. Елена лишь поморщилась.

— Ты, что ли, раненый?

— О да! — Ратибор трагически вздохнул. — Страдаю я, израненный судьбою, стенаю от отсутствия любви…

Елена, не обращая ни малейшего внимания на этот словесный поток, подошла к нему, взяла за руку и осмотрела повязку. Потом, без предупреждения, одним рывком содрала присохший бинт.

— Ай! — Ратибор подпрыгнул и осёкся на полуслове.

Елена тем временем деловито осматривала рану.

— Рана чистая, рука заживает, хоть и медленно. Она достала из сумки мазь, нанесла на одну из тряпиц, и положив её на рану, принялась перевязывать.

— Разрабатывай руку каждый день, — инструктировала она, затягивая бинт. — Сжимай и разжимай кулак, крути кистью. Но не перегружай. И мазь наносить утром и вечером, тонким слоем, — это она уже сказала мне.

— Благодарю, — Ратибор попытался изобразить галантный поклон. — Позвольте исполнить для вас балладу, в уединённой обстановке, при свечах…

— Тогда все повязки, — Елена посмотрела на него в упор, — буду исключительно сдирать.

— Ратибор, опять ты за старое, — усмехнулся Анатолий. — Смотри, а то Пашу позову.

Ратибор захлопнул рот. Анатолий гоготнул.

Пока Елена заканчивала с Ратибором, я вернулся на кухню. Оценил потери: соуса съели примерно треть, лавашей — штук шесть из двадцати. Не критично. Замесил новое тесто и оставил отдохнуть.

Повернулся к Анатолию и Генке

— Раз так наловчились печь лаваши, с вас ещё одна партия.

— Я уже и сам справлюсь, — заявил он с видом мастера, который понял эту жизнь.

Анатолий по-доброму улыбнулся, но согласно кивнул.

— Да, у него получается лучше, чем у меня.

— Главное, чтобы каждый блин был идеально ровным, — с видом знатока объяснил мне Генка.

— Это точно, — с серьёзным видом подтвердил я, хоть и сдерживал улыбку. — А ещё чтобы он не сгорел, так что следи внимательно.

Генка кивнул с серьёзным видом.

— Ну и соус поберегите, — добавил я.

— Ни одного лаваша в соус не макать! — строго предупредил Анатолий, хотя у самого к губе прилип кусочек живолиста из соуса.

Генка вздохнул, но кивнул.

Елена закончила с ранеными и подошла ко мне. Я воспользовался моментом:

— Может, останешься на вечер? Староста придёт, будет собрание. Думаю, тебе тоже есть что сказать про Петра и его поступок с Тихоном.

— Нет, — она покачала головой. — Меня и так в деревне стороной обходят. И участвовать в судилищах я не желаю. Моё дело лечить.

— Может, хотя бы на обед? — не сдавался я. — Через час дам тебе первую пробу нового блюда. Такого ты точно не ела.

Елена помедлила. Видно было, что ей хочется отказаться, но любопытство взяло верх.

— У меня есть дела, — сказала она. — Но, возможно, позже зайду. Раз уж мне готовы оказать такую честь и доверить первую пробу.

В голосе мелькнула тень иронии.

— Договорились, — улыбнулся я.

Она ушла. и все присутствующие проводили её взглядами до калитки.

— Красивая женщина, — заметил Анатолий, появившись рядом.

— Угу, — согласился я.

— А мама говорит, что она ведьма. — сказал Генка.

Я смерил парня строгим взглядом и хотел было ответить, но меня опередил Тихон.

— Зато она мне жизнь спасла.

Генка попытался что-то возразить, но я припечатал.

— Послушай меня, Гена, не смей произносить таких слов.

— И ты на её чары поддался, значит, правильно мамка говорит.

— Нет, я просто благодарный. Елена, стоило только ей узнать о раненых, мигом отправилась их спасать. Я не слышал от неё ни одного плохого слова ни о ком. Надо ли мне напоминать, как мы познакомились с тобой? Я рад твоей помощи и знаю, что люди порой ошибаются. Но учись признавать свои ошибки и делать верные выводы.

— Макс, ты в порядке? — спросил Анатолий.

— Да, — ответил я, не сводя взгляда с поникшего Генки.

— Просто у тебя глаза вдруг засветились.

В этот момент, калитка распахнулась, и во двор вошёл Николай. Под мышкой он тащил четыре куриные тушки, перетянутые верёвкой и связку шампуров.

— А я с добычей, — радостно объявил он.