Я замер от неожиданности.

Голос из подпола звучал жутковато. Хриплый и надломленный, будто человек перенёс много страданий. Голос явно принадлежал Елене, вот только звучал он совсем иначе.

— Елена? Это Макс. Всё в порядке?

Я так и застыл. Моя рука стиснула кольцо на люке.

— Я сказала, уходи! Прочь!

Голос девушки срывался на крик. Понять бы еще чем вызвана её реакция. Почему она кричит? Может, от боли? Или от злости? А может и из-за страха.

— Елена, что случилось? — я приблизил лицо к щели между досками. — Могу чем-то помочь. Я тебе каши принёс.

— Мне не нужна твоя каша! Уходи, Макс!

— Елена…

— Уходи!

Я нахмурился. Мысли выстраивались в цепочку. Сумка ведь висела на крючке в доме, вряд ли она пошла в погреб пополнять запасы. Дверь дома осталась приоткрыта, еще и постель не заправлена. Это явно говорило о спешке, причём вскочила прямо с кровати. Люк в погреб закрыт изнутри. Неужто сама заперлась. Ещё и ночью. Но зачем? И сколько она там просидела?

Я на всякий случай проверил, на месте ли кинжал. Нащупал рукоять на поясе, посмотрел, легко ли вынимается.

— Елена, — сказал я ровно, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я не знаю, что у тебя произошло. Но я вижу, что что-то случилось. Я спущусь, удостоверюсь, что ты в порядке. Если всё нормально, то просто уйду. Обещаю.

— Не надо! Не спускайся! — голос надломился, и я услышал, как она всхлипнула. Это добавило мне решимости.

Я стиснул зубы, ухватился за кольцо обеими руками и потянул сильнее. Люк приоткрылся, но засов не поддался.

Не думаю, что здесь какой-то сложный механизм запора.

Я вынул кинжал и сунул в щель между люком и земляным полом.

Засов был обычный задвижной, да и особой надёжностью не отличался. Повозившись меньше минуты, я сместил запор и смог открыть люк.

Тяжёлая крышка откинулась, обдав меня запахом сырого камня и горячего воска. Вниз вели каменные ступени, узкие и стёртые.

Я принялся спускаться, осторожно нащупывая ступени ногами.

Ника, что по-прежнему сидела на моём плече, напряглась и царапнула кожу когтями.

Глаза еще не привыкли к темноте, но кое-что различить удалось. Погреб оказался небольшим, шагов шесть в длину и четыре в ширину. Стены выложены камнем, земляной пол, низкий потолок. На полках громоздились ряды деревянных посудин и склянок. Единственная свеча, воткнутая в щель между камнями, догорала, и огарок бросал дрожащие тени, от которых по стенам ползли причудливые узоры.

Елена сидела на земляном полу, забившись в угол.

Запястья связаны и примотаны к вбитому в камень железному кольцу.

Девушка была одета в просторную белую ночную рубашку, растрёпаные волосы спутались и частично закрывали лицо. Босые ноги подтянуты к груди. Лицо опухло от слёз, глаза красные, на щеках виднелись влажные дорожки.

— Елена, кто это с тобой сделал? — спросил я, внимательно оглядывая погреб, вдруг здесь кто-то еще. Осторожно сместился в сторону от люка, на случай, если кто-то будет спускаться за мной следом.

Панда от чего-то напряглась и принюхалась. Елена подняла взгляд. В миндалевидных глазах, обычно спокойных и строгих, стояла такая смесь страха и растерянности, что мне стало не по себе. Девушка выглядела совсем не так, как раньше. Вчера это была уверенная в себе целительница, от одного взгляда которой мужики тушевались, а бабы скрипели зубами. А сейчас передо мной сидела перепуганная девчонка в ночной рубашке.

— Я сама себя привязала, ясно? — всхлипнула она. — Я же просила не спускаться.

Я пригляделся к узлам. Теперь и правда было видно, что узел довольно простой. Будто она сама неловко его вязала и затягивала зубами.

— Прости, — осторожно ответил я, пытаясь оценить обстановку. — Думаю, ты на моём месте тоже спустилась бы.

Она отвернулась к стене. Прядь каштановых волос упала на лицо, и она не смогла её убрать. Закусила губу от беспомощности и разозлилась еще больше.

— Зачем ты это сделала? — спросил я, присаживаясь на корточки у противоположной стены, чтобы оказаться на уровне её глаз.

— Это не твоё дело, — отрывисто бросила она.

Я помолчал, собираясь с мыслями.

— Елена, в деревне переполох, — начал я. — Сегодня ночью пропал человек. Причём не просто человек, а практик третьего ранга. В его комнате нашли следы крови, но тела нет. Мужики с факелами приходили к нашей таверне, обвиняли Николая в убийстве. А когда я пришёл сюда и не нашёл тебя в доме, то не знал, что и думать. Честно скажу, испугался, что и с тобой что-то случилось.

Елена скосила взгляд.

— Увидел? Со мной всё хорошо.

— Не уверен в этом, — мягко возразил я.

— Да что ты привязался? Какое тебе до меня дело?

В голосе Елены не было грубости. Скорее удивление, что кто-то о ней беспокоится. И она явно не хотела, чтобы ее видели в таком состоянии.

— У нас двое раненых, — сказал я. — Тихон и Ратибор. Их надо перевязать. Ты обещала зайти с утра. Я беспокоился о них, поэтому и пришёл сюда.

Она закрыла глаза и запрокинула голову, стукнувшись затылком о камень.

— И правда, я ведь обещала… — Голос её стал глухим. — Прямо сейчас я не смогу прийти. Чуть позже.

— Тогда, может, дашь зелья? Скажешь, как его применять и я всё сделаю сам.

— Да, — тяжело вздохнула она. — Сейчас подумаю.

Повисла тишина. Свеча потрескивала. Ника на моём плече сидела тихо, как мышь, — даже не пискнула ни разу, что на неё было совсем не похоже.

— Может, поешь кашу? — спросил я, кивнув на миску в своей руке. — Еще тёплая, я утром приготовил. Очень вкусно получилось.

Елена удивлённо посмотрела на меня. На лице мелькнула усталое удивление. Будто она только сейчас поняла, насколько необычно выглядит вся эта ситуация со стороны. Она сидит в подвале привязанная, одетая в одну ночную рубашку, а я предлагаю ей кашу.

Ника, спрыгнула с плеча и деловито засеменила к Елене.

Панда сначала уселась напротив девушки, заглянув в глаза, а потом и вовсе улеглась, положив голову ей на босые ноги.

Видимо, у Елены закончились силы на сопротивление.

— Ладно, давай свою кашу, — произнесла она наконец. — Поем уж.

— Вот и хорошо, — обрадовался я и поставил тарелку рядом, затем спросил:

— Позволишь, я тебя развяжу? Ведь неудобно есть связанными руками.

Она взглянула на меня, и обречённо вздохнула.

— Да, пожалуй. Ты ведь иначе не успокоишься.

— Ага, кивнул, улыбнувшись небольшой победе. Повозившись несколько секунд расплёл нехитрый узел.

Её руки бессильно упали. На тонких запястьях алели следы — верёвки были затянуты довольно сильно.

Она осторожно разминала пальцы, морщась от боли. А я задумчиво произнёс:

— Как же ты есть будешь? Я ведь ложку не взял.

Елена тихонько рассмеялась. Кажется, она всё это время была на пределе, а теперь напряжение стало отпускать.

— Сходи в дом. Ложки на столе у окна.

— Сейчас, — кивнул я, и бросился к выходу из погреба.

Вихрем взобрался по лестнице и побежал к крыльцу.

Влетел в дом Елены, нашёл глиняную кружку с ложками на столе, схватил первую попавшуюся и бросился обратно.

Спустился вниз, едва не свалившись с крутой лестницы, и протянул добычу голодающей.

Осторожно снял импровизированную крышку с миски и отошёл к соседней стене, давай Елене пространство.

Девушка зачерпнула кашу и отправила в рот.

Закрыла глаза. Несколько секунд жевала молча, и я увидел, как её плечи, до этого сжатые и напряжённые, чуть опустились. Горячая еда после холодной ночи на каменном полу, это и правда может показаться маленьким чудом.

Ника, сидящая рядом принюхалась и облизнулась. Я хотел было отозвать попрошайку, но Елена, заметив хитрую панду улыбнулась. Она погладила Нику между ушами, затем положила на землю несколько проваренных перловых зёрен.

Панда принюхалась, слизнула угощение. Но пожевав, тут же выплюнула, фыркнула, и посеменила к хозяину, вдруг у меня окажется что-то получше.

Елена улыбнулась чуть шире.

— Расскажи, кто пропал? — спросила она, зачерпывая новую порцию каши.

— Волох, — ответил я. — Он охотник. Очень сильный воин, третьего ранга. Но не самый лучший человек.

Я коротко рассказал, что Волох был одним из командиров в большом отряде охотников, напавших на Дубовый Яр. Про погибших, среди которых был мой наставник Антоний. Старик, который начал учить меня зельеварению.

Елена слушала, не перебивая, и ела.

— А как исчез охотник? — спросила она, когда я замолчал. — Что говорят местные? Был бой?

— Нет. Он просто исчез из своей комнаты в таверне Петра. Остались только следы крови на полу и открытое окно. Тела никто не нашёл.

— Если он был третьего ранга, — Елена задумчиво постучала ложкой по краю тарелки, — значит, его настиг кто-то более сильный.

Мне показалось, что она облегчённо вздохнула. Еле заметно, но я уловил. Хотя, может быть, дело было в каше. Ведь от горячей еды после бессонной ночи в холодном погребе кто угодно расслабится. Но что-то подсказывало, что именно мой рассказ успокоил девушку.

Я подождал, пока она доест.

Елена отложила ложку, поставила пустую посуду на пол рядом с собой и посмотрела на меня. Глаза были всё ещё красные, но дышала она ровнее.

— Объяснишь, в чём дело? — попросил я.

Она отвела взгляд. Я видел, что девушка хочет уклониться от ответа по тому, как она сжала губы и уставилась в стену.

— Елена, — позвал тихо. — Я никому не расскажу. И о том, что нашёл тебя здесь, тоже. Даю слово. Но прошу, объясни, зачем ты привязала себя

Она помолчала.

— Я испугалась, — наконец произнесла она, глядя в пол.

— Чего?

— Ночью был всплеск силы. Очень большой. Я такие вещи чувствую. Всегда их чувствовала, с самого детства. И маленькие следы энергии, и сильные выбросы. Но большие всплески были далеко, за хребтом, к таким я давно привыкла. — Она замолчала, было видно, как подбирает слова, заново переживая ночной страх. — Но этой ночью выброс был рядом. Совсем близко. Он накрыл всё вокруг, будто низкая туча, или туман. И я… — она судорожно вздохнула, — я не поняла, откуда он пришёл и подумала, что это из-за меня. Что я становлюсь одержимой.

— Одержимой? — я удивлённо взглянул на неё.

Да что это за средневековая истерия? Ведь именно из-за этого погибла мать Макса. Её ведь тоже называли одержимой и погубили за это.

И вот снова. История будто повторяется. Елена, умная, сильная Елена, которая лечит людей и знает травы лучше, чем кто-либо в округе. Чьей красоте завидуют, а за недосягаемость и вовсе ненавидят. И вот она запирается в погребе, привязывает себя к стене, потому что боится стать одержимой.

Неужели она верит в это по-настоящему? А может знает, что если об этом подумают другие, то ей светит страшная судьба. Как я понял из рассказов Сыча, даже подозрения может хватить.

— Расскажи об этом подробнее, — тихо попросил я. — Пожалуйста.

— Это не твоего ума дело, — раздражённо отмахнулась девушка.

— Мне надо знать, — с лёгким нажимом произнёс я.

— Ну и зачем тебе это? — воскликнула она. — Ну что ты ко мне пристал. Я не просила тебя сюда спускаться и лезть в мои дела.

Я молча выслушал её.

Внутри шевельнулось что-то потаённое, давным-давно скрытое в душе Макса, и теперь требующее высвобождения.

— Мою мать тоже посчитали одержимой. — Произнес ровным тоном. — Я видел, как она горела на костре. А когда я пытался её спасти, меня забросали камнями и бросили умирать в канаве.

Елена вздрогнула и подняла на меня глаза.

— Я уверен, что она не была одержимой. Мать просто страдала от горя. Мой отец погиб, и она не могла с этим справиться. Перестала есть и спать. Ходила по деревне и плакала. Она разговаривала сама с собой и звала отца по имени. Вот только соседей не беспокоило, отчего она страдает. Им было проще заклеймить несчастную, чем протянуть руку помощи.

Слова текли сами, и я не пытался их контролировать. Они поднимались не из головы, а откуда-то из глубины, из памяти мальчишки, чьё тело я занимал. Из его снов, которые приходили ночами. Из страха, что стал и моим.

— А ещё моя мать была очень красивой, — продолжил я. — Такой же красивой, как ты. И соседки смотрели на неё точно так же. Завидовали. Шептались и сплетничали за спиной. Завидовали отцу, пока он был жив. А когда его не стало, им хватило ничтожного повода, чтобы решить её судьбу.

У Елены задрожали губы. Она резко вдохнула, будто ей не хватало воздуха. Девушка отвернулась и попыталась спрятать от меня лицо, но я заметил, как слёзы покатились по её щекам, и она ничего не могла с этим поделать.

Я сидел рядом, стиснув зубы. Мне не хотелось её расстраивать. Но и лезть к ней с успокоительными речами тоже было не верно. Я ведь не знаю, чего именно она боялась и как отреагирует на моё вмешательство.

Оставалось только молча стиснуть зубы.

Мне стало не хватать воздуха, захотелось судорожно вдохнуть, а еще лучше покинуть этот погреб, но я терпеливо сидел и смотрел на девушку.

— Прости, — сдавленно произнесла она. — Я не знала.

— Ты не одержимая, — твёрдо сказал я.

Елена смотрела на меня сквозь слёзы.

— Когда моя мать горела заживо, я был ещё мал. Я ничего не мог сделать против толпы. — Горло перехватило, но я заставил себя договорить. — Но больше такое не повторится. И к тебе я никого не подпущу. Я обещаю. И даже если тебя что-то напугало, нет необходимости прятаться в подвале. И уж тем более не нужно привязывать себя.

Я говорил это, и чувствовал, что голос не только мой. Слова исходили и от меня, и от Макса — от того мальчишки, который вынужден был смотреть, как его мать кричит в огне. Я вдруг увидел воспоминание. Как он вырывается, пытаясь броситься в огонь и спасти свою мать. Как его держат двое крепких мужиков, и удивляются силе тощего паренька. Но Макс смотрел не на них, мальчик не мог даже закрыть глаза или отвернуться. Он рвался к матери, пока его не начали избивать.

И сейчас мы говорили оба.

Елена несколько секунд молчала. Дыхание было рваным, перемежаясь всхлипами. Будто она вместе со мной увидела это воспоминание и ощутила эту боль. Потом она сглотнула, и произнесла срывающимся голосом:

— Спасибо. Спасибо тебе, Макс. Я понимаю, что ты сейчас переживаешь. И это… возможно, просто слова.

Она со всхлипом втянула в себя воздух, пытаясь справиться с собой.

— Но мне такого ещё никто не говорил.

По щекам девушки текли слёзы, но она попыталась улыбнуться. Улыбка вышла очень грустная, губы её дрожали. Я едва удержал порыв обнять её. Всё же порой чувства старого Макса во мне слишком сильны и захлёствают с головой.

Я лишь кивнул.

Она закрыла глаза. Дышала глубоко, медленно, заставляя себя успокоиться. Я молча ждал.

Через какое-то время она справилась с эмоциями и заговорила ровнее:

— Дай мне пару минут. Мне нужно прийти в себя. А ещё надо умыться и переодеться. А потом я приду к вам и сделаю перевязку Тихону.

— И Ратибору, — добавил я. — Он тоже ранен. Забыл вчера сказать.

— Хорошо, — кивнула она. — Осмотрю обоих.

Она помолчала, а потом подняла на меня глаза и добавила решительно:

— А ещё расскажу тебе. Почему я испугалась. И почему твоя мать не была одержимой.

У меня перехватило горло. Внутри всколыхнулась такая буря эмоций, что на секунду потемнело в глазах. Настоящий Макс услышал, что кто-то знает правду. И может объяснить, что его мать не была тем, кем её считали.

Мальчишка внутри меня готов был разрыдаться, но взрослый я не собирался расклеиваться и решительно взял контроль над телом и чувствами.

— Спасибо, — глухо сказал я. Голос не дрогнул, хотя это мне стоило не малых усилий.

Я поднялся на ноги и подошёл к Елене. В глаза бросились красные борозды на запястьях. Я протянул ей руку, помогая встать. Ладонь Елены всё ещё была ледяной. Девушка пошатнулась, но я придержал её за локоть, не давая упасть.

— Иди наверх, — твёрдо сказала она, и в голосе послышались знакомые деловые нотки, не подразумевающие возражений. — Подожди во дворе, мне нужно здесь кое-что взять, а потом загляну в дом, оденусь и выйду.

— Ты сможешь сама подняться по ступеням? — осторожно спросил я, оценивая лестницу.

— Раньше как-то справлялась без посторонней помощи, — твёрдо ответила она. — Ну же!

Я кивнул и полез по ступеням. Ника, которая всё это время терпеливо сидела рядом, посеменила за мной.

Через нашу связь я почувствовал от неё нечто тёплое. Будто панда поняла весь наш разговор и пыталась меня утешить. По-своему, по-звериному, но от этого не менее искренне.

— Ничего, — прошептал я. — Всё нормально.

Я вышел во двор и сел на полено рядом с сараем. Солнце светило ярко, яблони шелестели, по грядкам с травами ползли мелкие жуки, занятые своими жучиными делами. Обычный мирный день. Тёплый ветер, запах цветов, где-то за забором чирикала птица.

— И, Макс, — раздался из погреба голос Елены.

— Что? — спросил я, подскочив на ноги.

— Каша очень вкусная.