Рассказывая о чиновниках, участвовавших в дипломатических переговорах с персами после 354 г., т. е. после убийства Цезаря Галла, Аммиан Марцеллин упоминает префекта претория Востока Мусониана и дает ему высокую оценку, особенно много внимания историк уделяет риторическим и языковым способностям Мусониана: по словам Аммиана, Мусониан «славился красноречием на двух языках» (facundia sermonis utriusque clarus. — Amm. XV. 13. 1), T. e. Мусониан одинаково хорошо владел и латинским, и греческим языками. Как отмечает Аммиан, еще Константин I Великий (Constantinus enim), разыскивая грамотного и опытного переводчика (interpres), чтобы разобраться в учении манихеев и других религиозных учений Сасанидского Ирана, остановил свой выбор на Мусониане, настоящее имя которого было Стратегий. Аммиан сообщает, что Константин, впечатленный языковыми познаниями Стратегия, «повелел называть его Мусонианом» (Musonianum voluit appellari. — Amm. XV. 13. 2).

Я. Дрийверс пришел к выводу, что, во-первых, карьера Мусониана началась в 330-х гг., когда Константин, готовясь к войне против Персии, активно собирал информацию о манихеях, живших в Сирии, на римско-персидской границе: император планировал использовать эту информацию для проведения военной кампании против Персии. Во-вторых, как отмечает Я. Дрийверс, слова Аммиана о двуязычии Мусониана следует понимать так, что этот чиновник знал греческий и арамейский, распространенный в Сирии и более необходимый для понимания манихейских текстов, чем латинский, вместе с тем исследователь не отрицает, что Мусониан знал даже три языка, включая и латинский, просто для чтения манихейских текстов он использовал греческий и арамейский[334].

Оставляя в стороне вопрос о языковых познаниях Мусониана, подчеркнем, что этот чиновник был одним из тех ставленников и приближенных Константина I, которые продолжили свою карьеру и при Констанции II: как известно, с 354 по 358 г. Мусониан занимал должность префекта претория Востока, т. е. возглавлял всю гражданскую администрацию восточных провинций империи (PRLE I, р. 611–612, sv. Strategius Musonianus). К. Джуффрида пришла к выводу, что назначение Мусониана на должность префекта претория Востока отражало курс Констанция II на реалистичную (прагматичную) политику в подборе кадров для высшего государственного управления: Констанций не стал удалять всех чиновников, возвысившихся еще в период Константина, а наоборот, нуждаясь в их ценном опыте, сохранил многих из них в административных структурах. Тем самым, по мнению К. Джуффриды, Констанций стремился наладить пути взаимодействия со старой политической элитой, устраняя только тех чиновников, которые реально могли угрожать его власти[335].

Конечно же, мы можем согласиться с позицией К. Джуффриды[336]: реализм, т. е. прагматизм кадровой политики Констанция, действительно заключался в том, что он оценивал чиновников не по их политическим предпочтениям, а по их талантам и способности к управлению, и, на наш взгляд, в случае с Мусонианом император сделал правильный выбор. В самом деле, поскольку Мусониан определенно знал и греческий и латинский языки, а также хорошо разбирался в ситуации, сложившейся на сирийском участке римско-персидской границы, его способности и опыт[337] были незаменимы для проведения римско-персидских переговоров.

Аммиан Марцеллин сообщает, что Мусониан «с помощью нескольких посланцев, сведущих в обмане и уловках, получал сведения о решениях Персов, используя в замыслах подобного рода дукса Месопотамии Кассиана, храброго на военной службе и в различных сражениях» (per emissarios quosdam fallendi perstringendique gnaros Persarum scitabatur consilia adsumpto in deliberationes huius modi Cassiano Mesopotamiae duce, stipendiis et discriminibus indurato diversis. — Amm. XVI. 9. 2). Согласно Аммиану, Мусониан и Кассиан решили обратиться к персидскому военачальнику Тамсапору, «соседнему с нашей областью» (Tamsaporem ducem parti nostrae contiguum. — Amm. XVI. 9. 3), чтобы тот, в свою очередь, направил персидскому царю Шапуру II письмо Констанция с просьбой о мире. Мусониану и Кассиану удалось убедить Там-сапора, и тот написал Шапуру II письмо, в котором утверждал, что «Констанций, связанный самыми тяжелыми войнами, просит желанного мира» (bellis acerrimis Constantius inplicatus pacem postulat precativam. — Amm. XVI. 9. 4).

P. Сигер подчеркнул, что письмо в такой форме, весьма унизительной для римлян, Тамсапор мог составить только сам, без какого-либо согласования с Мусонианом, соответственно, по мнению исследователя, если Мусониан стремился передать Шапуру через Тамсапора просьбу о мирных переговорах, то Тамсапор наполнил текст письма фразами, подрывающими авторитет и славу римлян. По мнению Р. Сигера, таким способом Тамсапор рассчитывал убедить Шапура, что мир с римлянами будет заключен на условиях, выгодных персам[338]. Но примечательно, что другой современник этих событий — константинопольский ритор Фемистий — в своей речи, написанной в честь Констанция, стремится доказать читателю, что, как раз наоборот, именно персы обратились к римлянам с просьбой о мире, более того, римляне заключили этот мир на выгодных для себя условиях.

Позволим себе полностью процитировать соответствующий отрывок речи Фемистия: «И я в самом деле говорю правду: царь находится не только там, где его видят; в самом деле, совершая военный поход в [земле] Кельтов, он принуждает Персов просить о мире. И недавно в городе Антиоха я узнал о том, что мужи из Суз и Экбатан прибыли [сюда] вместе с глашатаями и верховными письмами, завернутыми в белую ткань. Письма же таковы: он (персидский посол. — E. Μ.) просил префекта заключить мирные договоры с Ахеменидами и [принять] от царя (персов. — E. Μ.) заверения в мире. Я же считаю эту победу более надежной, чем если бы они (персы. — E. Μ.) недавно были побеждены в битве, если бы у них была отнята земля и [если бы] мы захватили [у них] крепости и [взяли] пленников» (Καί ούτως έγώ άληθεύω, καί ού μόνον κείθί έστι βασιλεύς οπη όραται, άλλά γε έν Κελτοίς στρατοπεδεύων Πέρσας ειρήνης έπιθυμείν άναγκάζει. καί είδον έγώ εναγχος έν τφ άστει τού Άντιόχου άνδρας έκ Σούσων καί Έκβατάνων άφιγμένους σύν κηρυκείοις καί γράμματα άρχαία βύσσφ λευκή ένειλιγμένα· τά δέ γράμματα έξελιπάρει τον ύπαρχον σπονδάς πράττειν Άχαιμενίδαις καί δεξιάν έκ βασιλέως. έγώ ούν ταύτην τήν νίκην ίσχυροτέραν ύπολαμβάνω ή εί μάχη τε εναγχος έκρατήθησαν καί έτέτμητο αύτών ή γη καί φρούρια εϊλομεν καί αιχμαλώτους. — Themisi. Or. IV. 57b)[339].

Совершенно очевидно, что, как и Тамсапор, Фемистий стремился возвеличить власть правителя своего государства, представить мирные переговоры с противником именно как победу над этим противником, другими словами, Фемистий использовал данный сюжет как средство официальной пропаганды. Тем не менее возникает вопрос: почему Фемистий расхваливает Констанция именно за бескровную победу над противником? Фактически мы сталкиваемся здесь с идеей миролюбивого императора — идеей, которая, на первый взгляд, противоречит идее военной доблести, плохо согласуется с рассуждениями о военном могуществе правителя.

Но при учете военно-политического контекста, в рамках которого Фемистий написал свою речь, можно прийти к выводу, что на самом деле между двумя идеологиями, отраженными в рассуждениях ритора, нет серьезных противоречий. Как показал И. Винтйес, Фемистий написал свою речь зимой 357/58 г., тогда как ранее, с конца лета 356 г. и до января 357 г., ритор находился в Антиохии («в городе Антиоха»), где он и узнал о мирных переговорах с персидскими послами[340]. Соответственно, если верить Фемистию, можно сделать вывод, что прибытие персидского посольства в Антиохию состоялось во второй половине 356 г., и, судя по всему, в тот период там же размещался и префект Востока Мусониан, который в тексте речи упоминается под термином ύπαρχος (букв.: 'начальник', 'наместник', 'правитель'). Тем не менее Аммиан ничего не говорит о прибытии в Антиохию персидских послов, наоборот, он утверждает, что именно римляне в лице Мусониана и Кассиана отправили к Шапуру через Тамсапора просьбу о мире.

X. Шольтен полагает, что в любом случае Мусониан и Кассиан действовали строго по согласованию с Констанцием: по её мнению, следует говорить о двух этапах в римско-персидских переговорах, когда первоначально, в 356 г., в Антиохию прибыли персидские послы, а затем, в 357 г., Мусониан и Кассиан отправили Тамсапора к Шапуру с просьбой о мире[341]. Мы согласны с мнением исследовательницы, в таком случае можно заключить, что встреча персидской делегации с Мусонианом в 356 г. закончилась безрезультатно: судя по всему, сторонам конфликта не удалось прийти к какому-либо компромиссу и заключить хотя бы временное перемирие, поэтому Констанций поручил Мусониану привлечь к решению проблемы непосредственно кого-либо из персидских военачальников, хорошо знавших ситуацию на границе Сирии и Персии[342].

Как результат, мы можем поставить еще один закономерный вопрос: почему Фемистий считает переговоры 356 г., закончившиеся безрезультатно, победой императора, и полагает, что это была мирная победа, одержанная силой убеждения, самим величием императора? На наш взгляд, причина достаточно проста: в 356 г. на ближневосточном фронте не было крупных экспедиционных войск, которые могли бы провести серьезные военные операции против персов, все эти войска размещались либо в Галлии, либо на дунайском фронте[343]. Неслучайно и сам Фемистий косвенно признает, что во время переговоров 356 г. император находился в Галлии (έν Κελτοίς, букв.: 'среди Кельтов'), где он воевал против германцев (с учетом материала, изложенного выше, под словами Фемистия следует понимать не саму Галлию, а, скорее, приальпийские регионы и Северную Италию).

Об отсутствии крупных экспедиционных группировок на римском Ближнем Востоке свидетельствует и Аммиан Марцеллин: по его словам, даже в 359 г., незадолго до вторжения Шапура в Месопотамию, «наибольшая часть воинов и войска размещалась в Иллирике, где император был занят важными делами», т. е. военными действиями против квадов и сарматов, грабивших земли Паннонии и Мезии (virorum stipendiique parte maxima per Illyricum distributa, ubi distinebatur ex negotiis seriis imperator. — Amm. XVIII. 5. 2). Другими словами, весьма красноречивая фраза Фемистия «Я же считаю эту победу более надежной, чем если бы они (персы. — Е. Μ.) недавно были побеждены в битве, если бы у них была отнята земля и [если бы] мы захватили [у них] крепости и взяли пленников» в завуалированном виде отражает реальную ситуацию: и в 356 г., и три года спустя, в 359 г., у римлян не было возможности одержать победу над персами военным способом, римляне физически не могли захватить персидские территории, крепости и местное население империи Сасанидов. Причина же такого положения заключалась в том, что все основные силы позднеримской экспедиционной армии к 356 г. размещались на западном фронте, в западных провинциях империи, а не на востоке.

Ф. Майер пришел к выводу, что во многих своих речах (I, II и IV) Фемистий провозглашал идею благоразумного, рассудительного и здравомыслящего императора, который может сдержать свой гнев: именно в таком качестве Фемистий представляет Констанция читателю, именно в такой форме ритор рассказывает о деяниях императора. По мнению Ф. Майера, тем самым Фемистий пытался донести до сенаторской аристократии Константинополя мысль о том, что Констанций стремится править не с помощью оружия и насилия, а с помощью разума, он подчиняет внешних врагов империи благодаря своему милосердию: тем самым враги убеждаются в моральном превосходстве римлян и, как результат, добровольно заключают мир[344].

Но только ли идея отказа от кровопролития вдохновила Фемистия на подобные рассуждения? Почему ритор предложил именно эту идею, т. е. идею миролюбивого правителя, всегда выбирающего разум, а не гневные эмоции? На наш взгляд, как раз по той причине, о которой мы говорили ранее, а именно — в те периоды, когда Фемистий написал эти речи (I, II и IV), на римском Ближнем Востоке отсутствовали какие-либо крупные экспедиционные войска, которые могли бы эффективно противостоять персам и проводить серьезные наступательные действия.

Для сравнения обратим внимание на несколько весьма примечательных рассуждений, которые Фемистий высказал в своей первой, наиболее ранней из дошедших до нас речей, эта речь была посвящена Констанцию. В самом начале речи Фемистий красноречиво заявляет: «Я считаю, что человеколюбивый царь — это вершина дела добродетели, и для полной славы ему больше ничего не нужно» (Έγώ νομίζω τον φιλάνθρωπον βασιλέα τέλειον είναι τής του πράγματος άρετής καί ούκ εσθ' ο τι προσδείν αύτω εις ολόκληρον εύφημίαν. — Themisi. Or. I. 4b). Далее ритор задает вопрос императору: «Считаете ли Вы, что человеколюбивому мужу свойственно творить беззаконие, причинять вред людям, злоумышлять и что он творит то же самое, к чему испытывает ненависть? И совершает что-либо, достойное осмеяния? Конечно же, в таком [случае] быть справедливым — это для него принуждение. И что же? Неужели человеколюбивый [муж] пожелал бы творить произвол, вредить людям или [творить] все самое худшее? Как тогда он будет соответствовать такому названию? Конечно же, если затем он вновь покажет, что у него [есть] благоразумие. Но неужели тот, кто любит что-либо и ко всему относится [с любовью], предпочтет уничтожить это (то, что он любит. — Е. Μ.), развязав войну, проведя изо всех сил сражение и учинив погибель? В таком случае можно ли называть [такого человека] иначе, чем воинственным? Неужели тот, кто удерживает других от гнева, сам будет в гневе уничтожать тех, кого он любит, и самое главное — [неужели] гнев [в нем] не покорится человеколюбию?» (φαίνεται ύμίν φιλανθρώπου άνδρός είναι άδικείν τε καί βλάπτειν άνθρώπους καί έπιβουλεύειν καί ταύτόν τι έργάζεσθαι καθάπερ μισοΰντα; ή τούτο καί γελοίον ύπολαμβάνειν; ούκοΰν έν τφ τοιωδε αύτόν άνάγκη καί δίκαιον είναι, τί δαί; άκολασταίνειν εις άνθρώπους ή έξυβρίζειν μών έθελήσειεν αν ό φιλάνθρωπος; ή πάντων ήκιστα; πώς γάρ αν τοΰνομα άληθεύοι; ούκοΰν τόδε γε αύ πάλιν σωφροσύνην αύτω μαρτυρεί, άλλ' άρα ό φιλών τι καί περί πλείστου ποιούμενος προοίτο αν αύτό πολέμφ διαφθείραι έπιχειροΰντι, ή διαμάχοιτο αν παντί σθένει καί εϊργοι τήν λώβην; τφ ούν άνδρείφ μάλλον καλείσθαι προσήκει; πότερον δ' ό τάς των άλλων όργάς άπερύκων αύτός αν ύπ' όργής άπολλύοι τά παιδικά; ή μάλιστα φιλανθρωπίας θυμοΰ μή ήττάσθαι. — Themist. Or. I. 4c-d).

И наконец, словно отвечая на все поставленные вопросы, Фемистий утверждает: «Когда тот, у кого есть душа царя, показывает и все добродетели, собранные вместе, тогда он показывает именно такое человеколюбие. В самом деле, разве он не воздержался от жадности в той же мере, в какой [он воздержался] от жестокости, [разве] он не воздержался от бесчинства в той же мере, в какой он [воздержался] от дикости? Бесчинство же не притесняет нас и [тогда], когда мы упоминаем это слово. Ведь добродетель [в царе] правит не ради роскоши, а ради того, чтобы совершать самые достойные [дела], и душу он оберегает размышлением больше, чем тело — щитоносцами, поскольку он не замышляет никакого гнева. Ведь, как я думаю, он хорошо знает, что ему, желающему управлять другими, в первую очередь [следует] управлять самим собой» (όταν γάρ εχη τήν βασιλέως ψυχήν καί άπαντα όμοΰ τά άγαθά συνειληφυία δείκνυται, τότε έπιδείκνυσι φιλανθρωπίαν τοιαύτην. ή γάρ ού τοσοΰτον μέν πλεονεξίας άφέστηκεν όπόσον καί χαλεπότητος, τοσοΰτον δέ ύβρεως όπόσον καί άγριότητος; άκολασίας δέ μή καί τοΰνομα αύτό λυπώμεν λέγοντες· ού γάρ έν τφ τρυφάν ήγείται τό μακάριον, άλλ' έν τφ τά κάλλιστα πράττειν, καί δορυφορείται τήν ψυχήν μάλλον τφ λογισμω ή τό σώμα τοίς ύπασπισταίς, ώς ύπό μηδενός έπιβουλεύεσθαι πάθους, έπίσταται γάρ, οίμαι, καλώς ότι πρώτον άρκτέον αύτοΰ τφ βουλομένφ των άλλων άρχειν. — Themist. Or. I. 5a-d).

По мнению В. Портманна, Фемистий написал эту речь осенью 351 г., т. е. как раз по случаю победы Констанция над галльским узурпатором Магненци-ем в битве при Мурсе в Паннонии (28 сентября 351 г.), тогда как Μ. Эррингтон датировал речь августом 350 г., т. е. годом ранее[345]. На наш взгляд, аргументы Μ. Эррингтона выглядят более убедительными, более того, со своей стороны мы можем представить несколько дополнительных аргументов, подтверждающих, что Фемистий написал свою речь до битвы при Мурсе, т. е. до победы над Магненцием.

Как сообщает византийский историк и дипломат Петр Патрикий, живший в VI в., в эпоху Юстиниана, в 350 г., к Констанцию прибыло посольство от Магненция, эти послы, по словам Петра, «намеревались напомнить, чтобы Констанций отложил в сторону оружие и получил в империи первый ранг» (ύπομνήσοντες τον Κωνστάντιον όπλων άποσχέσθαι καί πρώτην εχειν έν τή βασιλεία τιμήν. — Petr. Patr. fr. 16, FHGIV, ed. C. Müller, p. 190). Другими словами, послы Магненция предложили Констанцию прекратить подготовку к военным действиям и заключить мирный договор о разделении империи на две части: восточные провинции остаются под управлением Констанция, а западные провинции переходят под власть Магненция, при этом Констанций приобретает титул старшего Августа, т. е. верховного правителя всей империи. Судя по всему, моделью для планов Магненция была система Тетрархии в период Диоклетиана, когда сам Диоклетиан обладал правами старшего Августа, а его коллега-соправитель Максимиан Геркулий был младшим Августом, т. е. подчинялся решениям Диоклетиана.

Посольство завершилось безрезультатно для Магненция: Констанций отказался от такого плана и приказал заключить послов под стражу, но для нас принципиально важен другой факт: в тот период, когда состоялась встреча Констанция с послами, под его командованием уже находилась крупная армия, вместе с которой он намеревался выступить против Магненция. Совершенно неслучайно послы Магненция предлагали Констанцию «отложить в сторону оружие», т. е. распустить армию и прекратить подготовку к войне. В этой связи обратим внимание на сообщение Иоанна Зонары, который уточняет, что переговоры между посольством и Констанцием произошли в городе Гераклея во Фракии: «Поэтому послы встретились с императором возле Гераклеи, во Фракии» (περί γοΰν τήν τής Θράκης Ήράκλειαν έντυχόντες οί πρέσβεις τφ αύτοκράτορι. — Zon. XIII. 7, Vol. Ill, ed. L. Dindorf, p. 195, 1. 19–21).

Как проследил К. С. Лайтфут, весной 350 г., узнав о мятеже Магненция, Констанций покинул Месопотамию, где он находился до этого, и переместился в Антиохию, чтобы затем отправиться в Константинополь и далее — во Фракию[346]. Соответственно, встреча Констанция и послов Магненция произошла после весны 350 г., очевидно, ближе к концу года, когда Констанций уже прошел через всю Малую Азию и прибыл во Фракию. А это, в свою очередь, еще раз подводит нас к заключению, что весной 350 г. большая часть тех войск, которые ранее размещались в Месопотамии, покинули Месопотамию и вместе с Констанцием переместились в Антиохию, а к концу того же года прибыли во Фракию, в Гераклею, где Констанций разместил свою временную ставку.

Следовательно, в 350 г., когда Фемистий произносил свою речь, в которой он так расхваливал Констанция за миролюбивую политику, ситуация на ближневосточном фронте была примерно такой же, как и в 356 г., когда префект Мусониан пытался договориться с персидскими послами, а именно — на римско-персидской границе, в Месопотамии и в Сирии, не было значительных экспедиционных войск, которые могли бы противостоять персам[347]. Как результат, логично предположить, что речи Фемистия могут служить своеобразным показателем отсутствия, или, наоборот, присутствия крупных экспедиционных войск на римском Ближнем Востоке[348].

В самом деле, в 355 г. начальник конницы Урзицин, до этого командовавший экспедиционными войсками в Месопотамии, был отправлен в Галлию для подавления мятежа Сильвана (мы рассматривали этот сюжет ранее), соответственно, вместе с Урзицином в Галлию последовали и подчинявшиеся ему экспедиционные войска[349]. Через два года, в 357 г., Констанций отправил Урзицина обратно на восток, в Месопотамию, где он оставался вплоть до своей отставки в 359 г. (PRLE I, р. 985–986, sv. Ursicinus 2). А это значит, что с 355 по 357 г. на римском Ближнем Востоке не было крупных экспедиционных войск, они вновь появились там именно в 357 г., вместе с Урзицином.

Соответственно, возникает вопрос, насколько эффективно действовала та экспедиционная группировка, которая вернулась на римский Ближний Восток в 357 г. вместе с Урзицином, смогла ли эта группировка переломить ход военных действий в пользу римлян? На наш взгляд, ответом на этот вопрос могут служить сведения Аммиана Марцеллина об осаде персами трех городов-крепостей Месопотамии — Амиды, Сингары и Безабды. Согласно Аммиану, когда Шапур приступил к осаде Амиды, в крепости находились несколько легионов, все вместе они составляли её временный гарнизон: Пятый Парфянский (quinta Parthica legio), легионы т. н. Децентиаков и Магненциаков (Magnentiaci et Decentiaci), ранее воевавшие на стороне Магненция, Тридцатый и Десятый легионы (Tricensimani Decimanique), т. н. Фортенсы («Крепкие»), Супервенторы («Нападающие внезапно»), Превенторы («Нападающие заранее») (Fortenses et Superventores atque Praeventores), а также отряд т. н. комитов-сагиттариев ('спутников-лучников', 'сопровождающих лучников'), которые, по словам Аммиана, представляли собой свободнорожденных варваров (aderat comitum quoque sagittariorum pars maior, equestres videlicet turmae ita cognominatae, ubi merent omnes ingenui barbari — «…там находилась и большая часть комитов-сагиттариев — именно так называются конные турмы, где служат все свободнорожденные варвары». — Amm. XVIII. 9. 3–4)[350].

В начале 360 г., когда Шапур, захватив Амиду, направился с войском к Сингаре, гарнизон этой крепости состоял из двух легионов, Первого Флавиева и Первого Парфянского, и «многочисленных местных [войск] вместе со вспомогательным отрядом всадников» (legiones duae, prima Flavia primaque Parthica et indigenae plures cum auxilio equitum. — Amm. XX. 6. 8). Наконец, штурмом Сингару и разрушив ее, Шапур повернул войско в сторону Безабды и приступил к её осаде; соответственно, по словам Аммиана, для защиты этой крепости «были выделены три легиона — Второй Флавиев, Второй Армянский и равным образом — Второй Парфянский вместе с многочисленными стрелками из Забдицены» (tres legiones sunt deputatae, secunda Flavia secundaque Armeniaca et Parthica itidem secunda cum sagittariis pluribus Zabdicenis. — Amm. XX. 7. 1).

В современной исследовательской литературе (Р. Блокли, Дж. Ленссен, А. Росс) основное внимание уделяется скорее не событиям в изложении Аммиана, а тем идеям, которые Аммиан хотел выразить и донести до читателя: по мнению указанных исследователей, главная цель Аммиана заключалась в том, чтобы оправдать Урзицина за военные успехи персов и представить командующего жертвой придворных интриг. По оценке исследователей, Аммиан стремился доказать, что главным виновником поражений римлян был сам Констанций, который из-за своей подозрительности не давал Урзицину полной свободы действий, доверился чиновникам, ложно обвинявшим Урзицина, и отправил его в отставку[351].

Тем не менее, даже если Аммиан стремился оправдать Урзицина, вряд ли римский историк мог намеренно исказить сведения о военных силах, размещавшихся в крепостях, поскольку Аммиан был очевидцем событий: он находился непосредственно на территории боевых действий, в Месопотамии. Соответственно, необходимо обратить внимание, что один из легионов, о которых упоминает Аммиан, — Пятый Парфянский (legio V Parthica) — совершенно не упоминается в административном справочнике Notitia Dignitatum[352], созданном уже в начале V в., между 401 и 419 гг.[353]. Еще два легиона — Первый Флавиев (prima Flavia} и Второй Флавиев (Secunda Flavia), согласно сведениям Notitia, размещались в западных провинциях, на рейнском фронте[354], в то время как Второй Парфянский (Secunda Parthica) и Первый Парфянский (Prima Parthica) легионы продолжали выполнять свою службу в Месопотамии (ND.Or. XXXVI. 29–30).

Судя по всему, к началу V в., когда был составлен текст Notitia, Пятый Парфянский легион уже давно прекратил свое существование: очевидно, он был уничтожен персами как раз во время событий 359 г. Крайне сложно сказать что-либо о Флавиевых и двух других Парфянских легионах, поскольку из-за отсутствия сведений о них в других источниках мы не можем восстановить историю этих войсковых подразделений. Можно только предположить, что к началу V в. эти легионы все же продолжали существовать, поскольку их упоминает Notitia, но составитель данного справочника мог просто изложить в главе по Месопотамии сведения, отражавшие период до 359 г.

В этой связи обратим внимание на упоминание в тексте Аммиана еще двух легионов, Тридцатого и Десятого (Tricensimani Decimanique)', на наш взгляд, эти легионы представляли собой вексилляции, выделенные из состава двух пограничных легионов — XXX Ульпиева Победоносного (XXX Ulpia Victrix) (располагался в Нижней Германии) и X Охраняющего пролив (X Fretensis), располагавшегося на персидском фронте, в Палестине. В рассказе о вторжении персов Аммиан ничего не говорит о каких-либо экспедиционных войсках, фактически большинство легионов, которые он перечисляет, так или иначе относились к пограничной армии ближневосточного фронта, входили в её состав.

Ж.-М. Карье пришел к выводу, что в IV в. любая территория, находившаяся под властью дукса и защищенная большим количеством крепостей, получала официальное название limes ('граница'); по мнению Ж.-М. Карье, слово limes начало подразумевать такой узкий (территориальный) смысл уже в середине III в.[355] В этом смысле Месопотамия образца 359 г., конечно же, была одной из таких территорий — всю эту провинцию с полным правом можно назвать словом limes, поскольку, как свидетельствует Аммиан, в её крепостях находились многочисленные гарнизоны, каждый из которых состоял из нескольких легионов, а все гарнизоны, вместе взятые, подчинялись дуксу Месопотамии. Но проблема заключалась в том, что все бремя защиты Месопотамии было возложено именно на пограничные войска, без какого-либо участия экспедиционных войск Урзицина.

Μ. Бартолини заключил, что с начала IV в., со времен Константина I, империя перешла от стратегии защиты отдаленных регионов, располагавшихся только на внешних участках границы (défense périphérique), к более сложной стратегии защиты в глубину (défense en profondeш), когда основная масса войск сосредотачивалась во внутренних землях той или иной провинции. Соответственно, по мысли Μ. Бартолини, эти внутренние войска должны были сдерживать натиск противника. Исследователь подчеркивает, что в результате перехода к такой системе обороны внешние участки границы получали меньше войск, чем внутренние земли той или иной провинции[356].

Но если принимать точку зрения Μ. Бартолини, можно заключить, что успех персов в Месопотамии в 359 г. был вызван, скорее, не слабой защитой внешних участков обороны, а отсутствием крупных экспедиционных войск именно во внутренних землях региона: из сведений Аммиана видно, что крепости на внешних рубежах Месопотамии были укомплектованы вполне мощными боеспособными гарнизонами, но сил одних только этих гарнизонов было недостаточно для борьбы с персидскими атаками. Скорее всего, экспедиционные войска, прибывшие вместе с Урзицином на Ближний Восток в 357 г., были слишком малочисленны, чтобы проводить масштабные наступательные действия против персов: к 359 г. все основные экспедиционные силы римлян все еще находились либо в Галлии, на рейнском фронте, либо в Иллирике, на дунайском фронте.