Прославляя победу Феодосия над Магном Максимом, галльский ритор Пакат отмечает, что «армии объединяются, и враждовавшие прежде силы государства сливаются воедино. Оба войска испытывают одинаковую радость» (Junguntur socia agmina et sub uno capite diversa rei publicae membra coalescunt. Ambo pari gaudio ferentur exercitus. — Pan. Lat. XII (2). 36. 4, перевод И. Ю. Шабаги)[893]. Конечно же, Пакат имеет в виду победоносную армию Феодосия и поверженную армию Магна Максима, в таком случае из слов самого же Паката вполне ясно, что объединение двух враждовавших ранее армий под властью Феодосия произошло в Аквилее, где был схвачен и обезглавлен Магн Максим: «Войско (т. е. армия Феодосия. — E. M.)… в течение одного дня прошло расстояние из Иллирика в Аквилею» (spatio lucis unius Illyrico continuavit Aqui-leiam. — Pan. Lat. XII (2). 39. 2, перевод И. Ю. Шабаги)[894].

Следовательно, как сообщает Пакат, те войска, которые ранее прибыли вместе с Магном Максимом в Северную Италию и выступили против Феодосия, впоследствии, после своего поражения, получили от Феодосия прощение и присоединились к его войскам. Выше мы уже отмечали, что основную часть войск узурпатора, размещавшихся в Аквилее, составляли наемные отряды аламаннов, эти отряды переместились вместе с Магном Максимом из Галлии в Северную Италию. Зосим утверждает, что в 391 г., когда Феодосий решил вернуться из Италии в Константинополь, он «взял с собой вместе со своими [войсками] лучшую часть тех [войск], которые служили под командованием Максима» (τών δέ ύπό Μαξίμφ στρατευσαμένων όσον ήν έπίλεκτον μετά τών οικείων άναλαβών. — Zos. IV. 47. 2).

Следовательно, вполне логично предположить, что большую часть тех войск узурпатора, которые присоединились к армии Феодосия в Аквилее и последовали за ним в Константинополь, составляли наемные отряды аламаннов. На сегодня во многих регионах и крупных городах Северной Италии обнаружены римские милевые столбы, упоминающие Магна Максима в качестве императора и тем самым свидетельствующие, что территория Северной Италии в целом признавала власть галльского узурпатора и подчинялась ему[895]; тем не менее источники, рассказывающие о войне Феодосия с Магном Максимом, не упоминают о наличии в войсках узурпатора каких-либо боевых отрядов, сформированных из местного населения Италии.

Единственная группа войсковых подразделений Магна Максима, этническое происхождение которой уточняют наши источники, — это отряды, сформированные из мавров. Согласно Пакату, отряды, состоявшие из мавров, в 388 г. находились в Аквилее и входили в состав дворцовой гвардии телохранителей узурпатора: «За исключением небольшого числа врагов-мавров, которыми он (т. е. Магн Максим. — Е.М), идя на смерть, окружил себя словно отрядом мертвецов…» (PaucisMaurorum hostium, quos secum velut agmen inferum morituros incluserat. — Pan. Lat. XII (2). 45. 5, пер. И. Ю. Шабаги)[896]. Судя по всему, отряды мавров, подчинявшиеся Магну Максиму, одними из первых перешли на его сторону и признали его власть: как сообщает Зосим, когда Магн Максим вторгся в Галлию и прибыл к Паризию (Парижу), «Гратиан увидел, что сначала вся Мавританская конница покинула [его] и провозгласила Максима Августом, а затем и другие [войска] быстро примкнули к стороне Максима» (θεασάμενος δέ ό Γρατιανός πρότερον μέν τήν Μαυρουσίαν άπασαν ίππον άποχωρήσασαν καί Μάξιμον άναβοήσαντας Αύγουστον, είτα καί τούς άλλους κατά βραχύ τή μερίδι Μαξίμου θεμένους. — Zos. IV. 35. 5).

Соответственно, если остальные войска Магна Максима, в 388 г. подчинившиеся Феодосию и присоединившиеся к его армии, представляли собой отряды аламаннов, возникает вопрос, можем ли мы считать период 388–391 гг., когда Феодосий находился в Италии, временем начала интенсивной варваризации восточноримской экспедиционной армии? Поскольку источники по последним годам правления Феодосия не сохранили каких-либо сведений о положении и функциях аламаннских наемных отрядов, вошедших в состав армии Феодосия в 388 г. и переместившихся вместе с ним в Константинополь в 391 г., мы не можем ответить на этот вопрос в количественном отношении. Другими словами, мы не можем проследить, сколько таких подразделений было в армии Феодосия, какой ранг они занимали и где именно они разместились после возвращения Феодосия в Константинополь.

Тем не менее мы можем сформулировать вопрос иначе: как авторы, жившие в тот период, воспринимали наличие представителей германской племенной элиты в военных бюрократических структурах империи? Другими словами, как позднеримские интеллектуалы оценивали сам факт участия знатных германцев в процессе управления империей?

Мы неслучайно задаем этот вопрос: не так давно П. Руссель пришел к выводу, что сам по себе термин «варваризация», широко применявшийся в предшествующей историографии для характеристики процессов этнополитического и административно-территориального развития поздней Римской империи в IV–V вв., нуждается в серьезном пересмотре с позиций как содержания, так и методологии.

По мнению исследователя, идея предшествующей историографии — варваризация как вторжение одной этнической группы в пределы проживания другой, когда захватчики навязывают побежденным свои формы жизни, языка и культуры, — не соответствует государственным реалиям поздней Римской империи. П. Руссель отмечает, что поздняя Римская империя сама по себе была многонациональным государством, поэтому вряд ли одно германское племя (или даже несколько) могло серьезно изменить структуры политической и повседневной жизни всех народов, населявших империю[897]. Латинская культура, как подчеркивает П. Руссель, была весьма подвижной и изменчивой, она активно вбирала в себя элементы культуры других, внешних, народов, живших за пределами империи; этот процесс, по мнению исследователя, особенно ярко проявился в том, что римляне усваивали боевую тактику, одежду (снаряжение) и вооружение воинов внешних племен[898].

Соответственно, по мысли П. Русселя, договоры Грациана и Феодосия с германскими племенами, заключенные в 380 и 382 гг., не привели к варваризации римской армии: эти германцы не зачислялись во внутренний состав регулярных римских легионов и ауксилий, они служили в римской армии в виде либо обособленных подразделений, либо нерегулярных ополчений, которые созывались время от времени, на период крупных военных кампаний, и после завершения боевых действий распускались по домам[899].

В отличие от П. Русселя, мы полагаем, что не многонациональный характер поздней Римской империи, а источники по истории поздней Римской империи противоречат тезису о варваризации армии и административных структур империи, точнее — не позволяют с точностью и убедительностью доказать этот тезис. Проблема состоит в том, что источники, сообщающие о событиях позднеримской военной истории в период с 378 по 395 г., т. е. в эпоху Феодосия I, и созданные современниками этих событий, в содержательном и стилистическом плане представляют собой панегирики и письма, другими словами — риторические произведения, авторы которых не ставили перед собой цель достоверно и точно отобразить хронологическую последовательность событий. Цель Фемистия, Либания, Паката и Амвросия Медиоланского, неочевидные различия в их идеологии и общественном положении, была примерно одной и той же — выразить с помощью риторических фигур свои собственные эмоции, рассуждения, размышления, другими словами — свои оценки некоторых действий императора Феодосия, при этом выразить их либо в хвалебной тональности (Пакат, Фемистий), либо в отстраненно-сдержанной, настороженной (Либаний), либо даже в весьма критичной и поучительно-наставительной (Амвросий).

Соответственно, жанровые особенности текстов влияли и на форму изложения событий: рассказывая о военной деятельности Феодосия I, Фемистий, Пакат, Либаний и Амвросий стремились показать, что варвары либо уже находятся под жестким контролем императора (более того, они сами, добровольно, без принуждения подчинились Феодосию), либо (при выполнении определенных условий) в будущем, через некоторое время, перейдут под этот контроль (опять же добровольно) и превратятся в покорных подданных; и наконец третий вариант их представлений: готы настолько растворились в римлянах, что они уже стали частью римлян, вошли в состав полноправных граждан империи.

В рамках подобных рассуждений Фемистий, Амвросий, Пакат и Либаний не ставили перед собой цель сообщить о численности варваров на римской военной службе, о внутренней структуре их этнических боевых групп или отрядов, другими словами, авторы-современники событий 378–395 гг. не стремились представить племенные сообщества варваров как отдельный элемент политического управления, отдельный политический институт внутри империи, эти авторы отказывались видеть во внутренних варварах отдельную бюрократическую структуру империи.

В связи с жанровыми особенностями текстов, созданных современниками событий, на наш взгляд, практически невозможно детально проследить, сколько боевых подразделений, сформированных из варваров, находились на службе в экспедиционных войсках западной и восточной половин империи в период 378–395 гг. Более того, тексты, написанные современниками событий, своим содержанием показывают, что позднеримские интеллектуалы оценивали таким же образом и отдельных представителей германской племенной элиты, возвысившихся на римской военной службе в течение 378–395 гг. и занимавших в тот период крупные командные должности. В качестве примера мы хотели бы рассмотреть письма Квинта Аврелия Симмаха и Либания к Рихоме-ру — начальнику воинов Востока (magister militum per Orientem), занимавшему свой пост в 383–388 гг., а в 388 г. получившему от Феодосия более высокую должность начальника обоих видов войска (magister utriusque militiae)', для нас важно, что Рихомер был франком по происхождению (PRLE I, р. 765–766, sv. Flavius Ricliomcrcs).

На наш взгляд, пример Рихомера показателен в том отношении, что он в течение длительного времени пребывал и в западных, и в восточных провинциях империи: еще в 378 г., занимая должность комита, по поручению Грациана он прибыл во Фракию воевать против готов, а затем, при Феодосии, сделал внушительную военную карьеру в пределах восточной половины империи, размещаясь в Антиохии; с 388 по 391 гг. Рихомер располагался на территории Италии, продолжая подчиняться Феодосию. Но в течение своего пребывания и на западе, и на востоке империи Рихомер активно контактировал с представителями римской интеллектуальной (и политической) элиты, на западе он состоял в переписке с Квинтом Аврелием Симмахом, а на востоке — с Либанием. Соответственно, сопоставив письма Симмаха и Либания, мы можем выделить ту общую логику рассуждений, с помощью которой и западноримские, и восточноримские интеллектуалы оценивали представителей германской племенной элиты, находившихся на римской военной службе.

Начнем с писем Симмаха: в одном из писем прославленный сенатор и ритор отмечает: «Мой обычай — всегда обращаться к твоему превосходству. Каков [же] твой? Воздерживаться от писем. Мы делаем то, что нам привычно: я пишу, ты — хранишь молчание. Но я знаю, что твои добродетели больше ценят верность любимых друзей, а не любезность писем, оставленных без внимания» (Meus mos est semper adloqui praestantiam tuam, qui tuus? litteris abstinere. facimus, quod solemus: ego scribo, tu retices, sed scio in amandis amicis maiorem virtutibus tuis inesse constantiam quam in neglegendis epistulis voluntatem. — Symm. Ер. III. 54, p. 87). В другом письме Симмах продолжает тему молчания Рихомера — сожалеет о том, что Рихомер не отвечает на его письма, в связи с этим сенатор высказывает свои опасения относительно здоровья полководца: «Я мог бы стойко перенести твое молчание, зная твою привычку, если бы недавно вестник не сообщил мне о болезни, от которой ты страдаешь. Поэтому я беспокоюсь о том, не мешает ли затягивание, скорее тревожное, чем привычное, милости твоей речи. Вот почему я прошу, чтобы с помощью писем или распоряжений ты оказал честь освободить меня от забот, рожденных братской любовью» (Possem silentium tuum ferre patienter morem tuum cogitans, nisi me aegritudinis, qua laboras, dudum nuntius perculisset, metuo igitur, ne sollicita magis quam consueta cessatio sermonis tui munus impediat, atque ideo quaeso, ut curas meas fraterno amore susceptas scriptis aut mandatis digneris absolvere. — Symm. Ер. III. 56, p. 88).

Симмах сохраняет учтивость и любезность в формах обращения к Рихо-меру, он особенно подчеркивает высокое положение Рихомера в обществе и политической структуре империи, его напряженную занятость тяжелыми и многочисленными делами государственного управления: «Но я одновременно избегаю греха бездействия и равным образом отказываюсь от пространности в письме. Ведь пусть я [и] знаю, что душа твоя никоим образом не подвластна высокомерию, но вследствие состояния твоих забот я обращаюсь [к тебе так], чтобы установить для слов границу: ведь насколько многословие любезно праздному человеку, настолько краткость угодна занятому» (sed idem, qui peccatum vito desidiae, aeque in scribendo longus esse desino, nam licet sciam, animum tuum nequaquam obnoxium esse fastidio, adverto tamen pro condicione curarum tuarum ponendum verbis modum: quia ut desidenti prolixitas grata est, ita displicere non poterit brevitas occupato. — Symm. Ер. III. 57, p. 88).

Μ. Сальзман пришла к выводу, что столь учтивые формы обращения Симмаха к Рихомеру и другим военачальникам германского происхождения представляли собой скрытую критику этих военачальников, точнее, скрытое пренебрежение образованного римского аристократа по отношению к необразованным и грубым варварам, которые не знают правил вежливости, учтивости и такта, принятых в обращении римских интеллектуалов друг к другу. По мнению Μ. Сальзман, Симмах брал на себя функции своеобразного учителя и наставника Рихомера в вопросах поведения и культуры: сенатор в мягкой форме намекал германцу, что правила вежливого тона все-таки требуют своевременного ответа на письма друзей, нельзя оставлять друзей без ответа, поскольку они беспокоятся об адресате своих писем[900].

Конечно же, мы не отрицаем, что в идеологическом плане Симмах противопоставлял стандарты поведения и мировоззрения римлян и варваров, поскольку (с позиций идеологии Симмаха) римляне получили высокое латинское образование и воспитание, они усвоили совершенно другую систему духовных, морально-этических ценностей, в то время как варвары не получили никакого образования просто в силу своего этнического происхождения и факта территориального проживания за пределами империи. Но, рассматривая письма Симмаха в политическом аспекте, мы можем подчеркнуть, что Симмах воспринимал Рихомера как представителя римской политической элиты, т. е. именно как римского чиновника; в связи с этим Симмах избегал любых прямых упоминаний о варварском происхождении Рихомера.

Другими словами, Симмах умалчивал о самой принадлежности Рихомера к германской племенной элите, но, на наш взгляд, тактика столь вежливого умолчания была связана с нежеланием сенатора признавать в группе военачальников германского происхождения отдельную и (самое главное!) самодостаточную, независимую часть римской политической элиты. Судя по всему, Симмах отказывался признавать, что военачальники германского происхождения, занимавшие крупные командные должности, проводят какую-либо собственную, самостоятельную политику, преследуют свои собственные, клановые, интересы. Скорее наоборот, Симмах полагал, что поскольку Рихомер и другие его соплеменники служат в римской армии, командуют римскими войсками и занимают официальные римские военные должности, значит, они все представляют собой внутреннюю часть высшего государственного аппарата империи, они — римские чиновники в римских органах власти, в римских бюрократических структурах.

Примерно те же взгляды разделял и восточноримский автор-интеллектуал — антиохийский ритор Либаний, лично знавший Рихомера, поддерживавший с ним длительную переписку и часто обращавшийся к Рихомеру для решения своих личных проблем. В письме, составленном в 390 г., когда Рихомер еще находился в Италии[901], Либаний прославляет полководца за участие в экспедиции против Магна Максима и за победы, одержанные в ходе боевых действий: «Твои же [подвиги] знамениты, прославлены и величественны: военные походы, битвы, победы, а также тот факт, что ни тиран, ни раб не стал свободным (т. е. благодаря подвигам Рихомера тиран, т. е. раб, не стал императором, т. е. свободным. — Е. Μ.); [и] всегда, когда достойные [дела] царя и твои [достойные дела] быстро сменяют [друг друга], пусть одни [дела] получают успех благодаря мудрости, а другие — благодаря сражениям» (τά σά δέ λαμπρά τε καί σεμνά καί μεγάλα, στρατηγίαι τε καί μάχαι καί νίκαι καί τό μή είναι τύραννον μηδέ δοΰλον τον έλεύθερον θεόντων έφ' άπαν τών καλών βασιλέως τε καί σου καί τά μέν σοφία, τά δέ χερσίν αίρούντων. — Lib. Ερ. 972. 2,1. 4–7). Сам Либаний прямо и недвусмысленно сравнивает силу своих хвалебных слов, высказанных в честь Рихомера, с поэтическим талантом Гомера, прославившего героев своей «Илиады»: «И награда эта, [предназначенная] для тех, кто одержал победу, подобна тем [наградам], которые Гомер добавил к деяниям Агамемнона» (καί μισθός τοίς κατωρθωκόσιν ούτος ώσπερ τοίς μετ' Άγαμέμνονος ά τοίς εργοις προσέθηκεν "Ομηρος. — Lib. Ερ. 972. 3,1. 2–3).

Соответственно, подчеркивая свою роль (пусть и косвенную) в подвигах Рихомера, Либаний пишет: «Мы просим и у богов, и у вас о том, чтобы вы встретились с нами, наполнив нас радостью и получив Дафну (лавровый венок. — Е. Μ.), красотой своей превосходящую [Дафну] царя» (αίτοΰμεν δέ παρά των θεών τε καί ύμών έλθείν τε ύμάς ώς ήμας καί τήν έπιθυμίαν ήμίν έμπλήσαι καί καλλίω ποιήσαι τήν Δάφνην τφ του βασιλέως κάλλει. — Lib. Ερ. 972. 4,1. 1–3). Конечно же, Либаний отдельно упоминает и о тех почестях, которые Рихомеру готовы оказать жители Антиохии — города, где полководец пребывал долгое время: «Ведь, в самом деле, пусть мы и не Рим, не мать и не сын, но, в самом деле, город, радующийся благородным деяниям победителя и еще не опечаленный тем, что он уже увидел подобие божества, достоин именно такого дара» (καί γάρ εί μή 'Ρώμη γε ήμείς, μήθ' ή μήτηρ μήθ' ή παίς, άλλ' ούκ άναξία γε τής τοιαύτης δωρεάς χαίρουσα πόλις έν ταίς του κρατοΰντος εύπραξίαις καίτφ μήπω τεθεάσθαιτόν θεοειδή λυπουμένη. — Lib. Ερ. 972. 5,1. Μ).

А. Пеллиццари предположил, что Либаний стремился не только восхвалить Рихомера за его военные подвиги и достижения, но и представить полководца как поклонника и ценителя древнегреческой классической риторики: по мнению А. Пеллиццари, Либаний обращался к Рихомеру так, словно этот военачальник и сам писал речи, разбирался в правилах риторики и владел ораторским мастерством в той же мере, что и Либаний. В такой форме, как отмечает исследователь, Либаний прославлял Рихомера за то, что военачальник освоил правила эллинского воспитания и программу эллинского образования[902]. Соглашаясь с позицией А. Пеллиццари, мы могли бы поставить вопрос: почему Либаний стремился представить Рихомера носителем классической эллинской культуры, эллинской системы ценностей и мировоззрения?

Как проследили Ф. Брюжисер, Дж. Маклафлин, А. Пеллиццари и Μ. Сальз-ман, позднеримские интеллектуалы знатного происхождения воспринимали себя как некую единую общность, т. е. группу лиц, которые разделяют примерно одни и те же культурные ценности. По мнению данных исследователей, письма, которые позднеримские-интеллектуалы отправляли друг другу, были не только обменом любезностями, но и подтверждением самого факта принадлежности к сообществу знатных, прославленных и образованных ценителей греко-римской словесности[903].

Но в таком случае возникает вполне закономерный вопрос, почему и Либаний и Симмах считали Рихомера членом круга их общения? На наш взгляд, ответ очевиден: оба автора хотели внушить Рихомеру мысль о том, что он — римлянин, и, как результат, он разделяет с ними все их литературные интересы и предпочтения, другими словами — культурные ценности. Но в своих письмах Либаний и Симмах изображали Рихомера как образованного римлянина в связи с тем, что этот персонаж занимал официальную римскую командную должность, т. е. входил в состав бюрократического аппарата империи, был частью административных структур империи, принадлежал к политической элите государства. Тем не менее в понимании Либания и Симмаха, равно как и других авторов-интеллектуалов, принадлежность Рихомера к римским государственным органам власти противоречила его германскому происхождению, соответственно, оба автора настойчиво избегали любых упоминаний об этническом происхождении военачальника.

Неслучайно Симмах, поздравляя Рихомера с получением титула консула за 384 г., четко называет полномочия Рихомера словом «должность» {magistratus или officia): «Ведь тот, кто сразу приступает к исполнению [обязанностей], в известной мере побуждается самими фасциями своей должности; тот же, кто исполняет должность спустя период [времени], доказывает, что он отличается от тех, кто желал её больше: [ведь] их бесславие не смогла бы преодолеть [и] более долгая эпоха» (пат qui statim munificus est, ipsis quodammodo magistratus sui fascibus admonetur; qui ex intervallo reddit officia, testatur eos se maluisse differre, quorum oblivionem dies longior non posset obducere. — Symm. Ep. III. 59, p. 89). На наш взгляд, совершенно очевидно, что Симмах не принимает во внимание факт этнического происхождения Рихомера: Симмах не только воспринимает Рихомера именно как римского чиновника, но и полагает, что Рихомер даже больше достоин своей должности (точнее, титула), чем другие римляне.

Следовательно, если позднеримские авторы, как показывает пример Либания и Симмаха, не воспринимали (точнее, принципиально отказывались воспринимать) военачальников германского происхождения как отдельную, самостоятельную группу политической элиты, а наоборот, стремились представить их как римлян, т. е. как римских чиновников, вряд ли мы можем ставить вопрос о степени варваризации не только командного, но и рядового состава позднеримской армии. По сути, на основании произведений позднеримских авторов (писем, панегириков, историй и хроник) крайне сложно проследить развитие процесса варваризации военных структур империи в конце IV в.: сама стилистика этих трудов не позволяет детально и точно изучить данный сюжет.

Еще один аргумент, заставляющий поставить под сомнение тезис о варваризации позднеримской армии в конце IV в., — сведения трактата Вегеция «Эпитома военного дела», точнее, той главы трактата, где он говорит о борьбе римских пехотных легионов с готами и другими варварами. По словам Вегеция, «если допустить, что оружие всадников улучшилось по примеру готов и аланской и гуннской конницы, то пехотинцы, как известно, оказались незащищенными. От основания города до времени божественного Грациана пешее войско было вооружено и панцирями и шлемами. Но когда с появлением небрежности и стремления к безделью начало прекращаться упражнение в поле, стали считать, что оружие очень тяжело, так как воины стали редко его надевать. Поэтому воины стали требовать от императора сначала относительно панцирей, а затем и шлемов… отказаться. Но в столкновении с готами, когда наши воины шли с незащищенной грудью и [открытой] головой, они не раз погибали, истребляемые множеством вражеских стрелков; и даже после стольких поражений, которые привели к разрушению столь больших городов, никто не позаботился вернуть пехотинцам их панцири или их шлемы» (пат licet exemplo Gothorum et Alanorum Hunnorumque equitum arma profecerint, pedites constat esse nudatos. Ab urbe enim condita usque ad tempus diui Gratiani et catafractis et galeis muniebatur pedestris exercitus. Sed cum campestris exercitatio interueniente neglegentia desidiaque cessaret, grauia uideri arma coeperunt, quae raro milites induebant; itaque ab imperatore postulant primo catafractas, deinde cassides… sedere refundere. Sic detectis pectoribus et capitibus congressi contra Gothos milites nostri multitudine sagittariorum saepe deleti sunt; nec post tot clades, quae usque ad tantarum urbium excidia peruenerunt, cuiquam curae fuit uel catafractas uel galeas pedestribus reddere. — Veget. Epitoma rei militaris I. 20, ed. C. Lang, p. 22, 1. 1–13, перевод C. П. Кондратьева).

В современной историографии до сих пор ведутся оживленные дискуссии о датировке трактата Вегеция, исследователи высказывают самые разные оценки и мнения, рассматривая те или иные сюжеты данного трактата. С. Джуффрида предположила, что трактат был написан на западе империи в период после 406 г. и до 450 г., по мнению исследовательницы, рассуждения Вегеция о готах подразумевали вторжение готов Алариха в Италию и присутствие их на территории италийских земель. Соответственно, как полагает К. Джуффрида, вероятнее всего, Вегеций составил свой трактат во времена правления Гонория, сына Феодосия I, в западных провинциях империи (395–423), т. е., с учетом хронологических подсчетов исследовательницы, между 406 и 423 гг.[904]

К. Цукерман пришел к выводу, что Вегеций написал свой трактат (по крайней мере, книгу I трактата) между 384 и 387 гг. на западе империи, соответственно, по мнению К. Цукермана, императором, которому Вегеций адресовал «Эпитому», был Валентиниан II, формально правивший в западных провинциях империи с 375 по 392 г.[905] Μ. Чарльз представил аргументы в пользу времени правления Валентиниана III (423–455), другого западноримского императора, сына Галлы Плацидии (и внука Феодосия I): тем не менее, как считает Μ. Чарльз, в своем произведении Вегеций рассуждал о столкновениях римлян с готами, которые произошли еще до Валентиниана III, т. е. о битве при Адрианополе (378 г.) и о захвате Рима готами Алариха (410 г.)[906].

В 2012 г. Μ. Коломбо высказал идею, что Вегеций составил свой трактат около 435 г., но не в западной, а в восточной половине империи, и адресатом трактата был император Феодосий II, правивший в восточных провинциях империи с 408 по 450 г.[907] Совсем недавно, в 2012 г., Μ. Коломбо датировал «Эпитому» Вегеция более ранним периодом — около 425 г., по мнению исследователя, Вегеций написал свой текст примерно через три года после войны Восточной Римской империи с Персией, состоявшейся как раз в 421–422 гг.[908]

Оценивая эту дискуссию, мы могли бы подчеркнуть, что текст «Эпитомы» в любом случае был написан после смерти Грациана, т. е. после 383 г., поскольку Вегеций определенно говорит о Грациане в прошедшем времени, называя императора «божественным»: такой эпитет в официальной римской пропаганде получали только те императоры, которые уже ушли в мир иной. Вегеций упоминает конные отряды гуннов, готов и алан, утверждая, что по образцу конницы этих народов римляне стали перестраивать и тактику своей конницы. Следовательно, на наш взгляд, Вегеций имеет в виду те отряды гуннов, готов и алан, которые 1) размещались в пределах империи, внутри её территории; 2) выполняли военную службу в пользу римского государства. Но этнические отряды готов, гуннов и алан впервые разместились в империи на постоянной основе и в качестве союзных военных сил только в 380–382 гг.: в соответствии с договорами, заключенными в эти годы, готы Фритигерна и Атанариха расселились и были приняты на римскую военную службу в нижнедунайских провинциях, в то время готы Алавива и Сафрака вместе с группами гуннов и алан получили земли в паннонских провинциях.

Следовательно, безотносительно к вопросам датировки «Эпитомы» мы можем заключить, что Вегеций воспринимал готов, гуннов и алан, разместившихся в империи в 380–382 гг., как обособленные конные этнические подразделения, т. е. он противопоставлял их собственно римским пехотным легионам, сформированным из местных жителей. Другими словами, Вегеций, написавший свой текст уже после 383 г., достаточно четко оценивал этнические группы варваров, расселившиеся в империи, как отдельные вспомогательные отряды, которые служили вместе с римскими пехотными легионами, но не в составе этих легионов. Даже после 383 г. позднеримские авторы, критиковавшие центральную администрацию империи за военную слабость и поражения от варваров, все равно воспринимали пехотные легионы, сформированные из местных граждан империи, как основу римской армии, предлагали провести организационно-тактические реформы именно с целью усиления римских пехотных легионов, а не конницы, созданной из представителей варварских племен.

В этом смысле вряд ли мы можем согласиться с позицией Μ. Коломбо, который на основании сведений Вегеция пришел к выводу, что начиная с эпохи Феодосия I в римской армии падает значение пехоты и резко повышается значение конных войсковых подразделений: по мнению исследователя, Феодосий I существенно увеличил численность конных вексилляций, среди которых преобладали отряды тяжеловооруженной кавалерии (катафрактарии и клибанарии), и сосредоточил эту войсковую группировку на нижнем Дунае для борьбы с готами. Как отмечает Μ. Коломбо, в период правления Феодосия I именно конница в лице вексилляций играла ведущую роль в борьбе с конными отрядами готов на нижнем Дунае[909].

Тезис Μ. Коломбо вызывает у нас значительные сомнения: во-первых, как мы показали в пункте 3.7.2 главы I данной монографии, еще в 378 г., в ходе битвы при Адрианополе, римская тяжелая кавалерия понесла серьезные потери и была практически полностью уничтожена, Феодосий же не располагал возможностями и временем, чтобы восстановить кадровый состав отрядов тяжеловооруженной конницы и восполнить понесенные ею потери. На наш взгляд, крайне маловероятно, что в той ситуации Феодосий сделал ставку на отряды тяжелой конницы в борьбе с легкой кавалерией готов: зная об особенностях развертывания римских войск в битве при Адрианополе, Феодосий прекрасно понимал, что неповоротливая и малоподвижная тяжелая римская кавалерия не сможет эффективно противостоять быстрым атакам маневренной летучей кавалерии готов.

Во-вторых, сам Вегеций в своем трактате четко рассуждает о силах пехоты, а не конницы: он сожалеет об упадке воинской дисциплины и боевого мастерства, а также об ухудшении качества защитного вооружения именно среди войск пехоты, а не конницы. Другими словами, Вегеций предлагает реформировать и усилить пехоту, с пехотными войсковыми подразделениями он связывает задачи дальнейшей борьбы с варварами и на пехотные легионы возлагает надежды по восстановлению величия и славы империи.

Как проследил С. Жаньяр, рассуждения Вегеция о правилах построения войска сводились к тому, что в первых рядах войска непременно должна располагаться тяжелая пехота, именно она должна принимать на себя основной удар противника и выдерживать его до тех пор, пока на помощь тяжелой пехоте не придет конница и легкая пехота, стоявшая в задних рядах[910]. С учетом позиции исследователя мы можем заключить, что Вегеций, написавший свой труд уже после расселения варваров в империи в 380–382 гг., рассматривал группы готов, гуннов и алан как вспомогательные конные подразделения внутри римской армии, но он не считал, что вся римская армия состоит только из варварских этнических контингентов. В понимании Вегеция, даже после 383 г. римская армия представляла собой совокупность пехотных легионов, сформированных из местного населения империи, эти легионы, по оценке Вегеция, были наиболее боеспособной и эффективной частью римской военной организации.

На наш взгляд, сведения Вегеция дополнительно подтверждают тот факт, что в конце IV в., после 383 г., военные структуры империи еще не подверглись процессу варваризации, другими словами — в конце IV в. основу римской армии составляли легионы, сформированные из местных граждан империи, тогда как варвары были зачислены в римскую армию в виде обособленных этнических подразделений, преимущественно конных по своим функциям и виду службы. Эти обособленные подразделения входили в состав римской армии, но они не заменяли собой собственно римские легионы, ауксилии и вексилляции, не доминировали численно во внутренней структуре римской армии: как раз наоборот, этнические отряды, сформированные из готов, алан и гуннов, в любом случае выполняли только вспомогательные функции, они служили своеобразным дополнением к основному составу армии.

Скорее всего, отряды готов, алан и гуннов, располагавшиеся в паннонских провинциях, с 386 по 388 г. вообще не подчинялись центральной администрации в Италии и, соответственно, не входили в состав экспедиционных войск законного императора Валентиниана II. В законе, изданном в Медиолане 29 июля 386 г., Валентиниан II упоминает об угрозе со стороны неких врагов империи, которые беспокоили своими набегами сразу несколько регионов — Македонию, Дакию Средиземноморскую, Мезию и Дарданию: «Поскольку управляющие рудниками в Македонии, Дакии Средиземноморской, Мезии и Дардании, благодаря которым взимается ежегодный налог, по обыкновению назначаются из куриалов, [и поскольку] под предлогом вражеской угрозы они освободили себя от этой обязанности, пусть они вернутся к исполнению службы и впредь не пользуются никаким освобождением; [и] пусть не добиваются неподобающих [им] званий до тех пор, пока они не завершат возложенную [на них] службу надежным и обильным налогом» (Сит procuratores metallorum intra Macedoniam Daciam Mediterraneam Moesiam seu Dardaniam soliti ex curialibus ordinari, per quos sollemnis profligetur exactio, simulato hostili metu huic se necessitati subtraxerint, ad implendum munus retrahantur ac nulli deinceps licentia laxetur prius indebitas expetere dignitates, quam subeundam procurationem fldeli sollertique exactione compleverint. — CTh. I. 32. 5). Другими словами, как видно из текста закона, некие враги империи несколько раз нападали на земли балкано-дунайских регионов, и в результате вражеских вторжений начальники рудников, располагавшихся в пределах указанных регионов, бросали места своей службы и бежали в другие земли. Естественно, это приводило к запустению рудников и прекращению добычи драгоценных металлов, столь необходимых для выплаты жалованья воинам регулярных армий.

В свое время Дж. Мэтьюз пришел к выводу, что в 386 г. Магн Максим предложил Валентиниану II помощь в борьбе с варварами, напавшими на земли паннонских провинций[911], тем не менее, как мы доказывали ранее на основании сведений Зосима и Амвросия Медиоланского, в 386 г. Магн Максим, как раз наоборот, подкупил этнические отряды готов, гуннов и алан, находившиеся в паннонских провинциях, чтобы они подняли мятеж в пределах данных территорий, разграбили земли Иллирика и заставили Валентиниана перевести на средний Дунай из Италии дополнительные войска. План Магна Максима оказался удачным: из-за отвода войск на средний Дунай Италия практически осталась без защиты, и Магн Максим, воспользовавшись этим, смог быстро захватить её территорию.

Вместе с тем мы полагаем, что враги империи, упомянутые в законе 386 г., представляли собой именно те отряды готов, гуннов и алан, которые подняли мятеж в паннонских провинциях; в этом смысле мы можем предположить, что грабительские набеги паннонских федератов охватили довольно крупную территорию: помимо паннонских провинций, они затронули также Дакию, Македонию, Дарданию и Мезию. Скорее всего, готы, располагавшиеся в Македонии, подняли мятеж против Феодосия I как раз в связи с тем, что их паннонские соплеменники достигли рубежей Македонии и частично разграбили земли этого диоцеза. Подтверждением нашей точки зрения служат сведения трактата Иеронима Стридонского «О знаменитых мужах» (De viris illustribus), в котором богослов сообщает и о своем родном городе, Стридоне: «Иероним, рожденный отцом Евсевием в городе Стридоне, разоренном Готами; ранее, вплоть до нынешнего года, т. е. до четырнадцатого [года] правления Феодосия, он (город Стридон. — E. Μ.) был границей Далмации и Паннонии» (Hieronymus, patre Eusebio natus, oppido Stridonis, quod, a Gothis eversum, Dalmatiae quondam Pannoniaeque confinium fuit, usque in praesentem annum, id est, Theodosii principis decimum quartum. — Hieronymus, De viris illustribus 125, PL. Vol. 23, Col. 755В).

Из слов Иеронима ясно, что он говорит о 393 г., поскольку Феодосий I взошел на престол в 379 г. и, следовательно, четырнадцатый год его правления падает как раз на 393 г. Соответственно, на наш взгляд, готы, которых упоминает Иероним, представляли собой племенные группы, располагавшиеся в паннонских провинциях: территориально только эти готы ближе всего располагались к городу Стридону и именно им легче всего было разграбить земли Далмации. Как результат, мы можем предположить, что в 386 г. первоначально паннонские готы-федераты вторглись во внутренние земли паннонских провинций и Далмации, а затем они отправились дальше и напали уже на соседние регионы, т. е. на земли Мезии (судя по всему, Верхней), Дардании, Македонии и Дакии Средиземноморской. Поскольку грабительские набеги паннонских готов достигли даже Македонии, находившейся под контролем Феодосия I, и готы, размещавшиеся в Македонии, попытались поднять мятеж и присоединиться к своим соплеменникам из паннонских регионов, Феодосий принял решение выступить в поход против Магна Максима, который уже успел подкупить готов, проживавших и на среднем, и на нижнем Дунае.

Д. Вера пришла к выводу, что еще в 379 г. Грациан, испытывавший серьезные трудности в борьбе с готами, передал под управление Феодосия I два диоцеза, ранее входивших в состав центральной италийской префектуры, — Македонию и Дакию. По мнению исследовательницы, Феодосий объединил эти диоцезы в одну новую региональную префектуру — Восточный Иллирик с центром в Фессалониках. Как предположила Д. Вера, Феодосий учредил префектуру Восточный Иллирик с целью более эффективной защиты нижнедунайских регионов от вторжений готов и других племен. Тем не менее, по оценке исследовательницы, отдельная восточно-иллирийская префектура, подчинявшаяся Феодосию I, просуществовала недолго — уже в 384 г. в рамках соглашения, заключенного с Магном Максимом и Валентинианом II, Феодосий вернул под управление Валентиниана Македонию и Дакию, тем самым восстановив старую обширную италийскую префектуру, которая включала в себя практически все земли по среднему и нижнему течению Дуная, за исключением Фракии, Нижней Мезии и Малой Скифии. Но и после 384 г., как проследила Д. Вера, Феодосий фактически продолжал контролировать Дакию и Македонию, эти диоцезы в реальности подчинялись именно ему и снабжали именно его войска. Д. Вера отметила, что вплоть до 394 г., т. е. до второй военной экспедиции в Италию, Феодосий официально не восстанавливал префектуру Восточный Иллирик, диоцезы Македония и Дакия продолжали входать в состав центральной италийской префектуры, которая простиралась вплоть до нижнего течения Дуная[912].

А. Джошкун, В. Байни и Μ. Эррингтон пришли к несколько иным выводам: по их мнению, в период с 384 по 387 г. Дакия и Македония находились под властью Валентиниана II, т. е. в 384 г. (или в 382 г.) Феодосий вернул эти диоцезы в состав италийской префектуры, но в 387 г., в обмен на свою помощь в борьбе против Магна Максима, Феодосий официально присоединил к своим владениям Дакию и Македонию и вновь, как и в 379 г., преобразовал их в отдельную самостоятельную префектуру Восточный Иллирик[913].

В связи с представленной дискуссией подчеркнем, что незадолго до похода в Италию Феодосий, как свидетельствует Зосим (мы рассматривали его сведения ранее, в пункте 2.2), узнал о мятеже готов, располагавшихся в Македонии, и отправил в данный регион свои войска, которые подавили восстание. Мятеж нижнедунайских готов был спровоцирован Магном Максимом, подкупившим их племенную элиту, но в контексте указанного сюжета для нас важен тот факт, что Феодосий переместил в Македонию подразделения своих экспедиционных армий, следовательно, в 388 г., когда произошел мятеж, диоцез Македония в реальности находился под контролем Феодосия I, а не Валентиниана II. Номинально, т. е. на бумаге, Македония подчинялась Валентиниану и входила в состав центральной италийской префектуры, как об этом свидетельствует закон 386 г., цитированный выше, но фактически Македонией управлял именно Феодосий: он назначал чиновников в этот регион, Фессалоника служила местом его резиденции и штаб-квартирой его войск.

Возвращаясь к готам, находившимся в Македонии, отметим, что Феодосий, очевидно, не стал проводить против них жесткие репрессивные меры, а наоборот, пошел по пути компромисса, поскольку в ситуации противостояния с Магном Максимом Феодосию нужен был крепкий и надежный тыл в нижнедунайских регионах.

Созомен в своей «Церковной истории» сообщает, что в 390 г. (PRLE I, р. 166, sv. Butherichus) в Фессалонике вспыхнуло мощное восстание местного городского населения, в ходе которого горожане убили военачальника по имени Бутерих, этот военачальник размещался именно в Фессалонике: «Бутерих, в то время командовавший воинами в Иллирике, узнав, что возничий колесницы непристойным образом совратил виночерпия, арестовал и посадил того (возничего. — Е. Μ.) в тюрьму. [В то время] должны были пройти знаменитые конские скачки, [и] народ Фессалоники требовал отпустить его (т. е. возничего. — Е. Μ.), поскольку тот был нужен для [проведения] состязаний. Ничего не добившись, он (народ. — Е. Μ.) пришел в сильное негодование и в итоге убил Бутериха» (Βουθερίχου του ήγουμένου τότε των παρ' Ίλλυριοϊς στρατιωτών ήνίοχος τον οίνοχόον αίσχρώς ίδών έπείρασε, καί συλληφθείς έν φρουρά ήν. έπισήμου δέ ιπποδρομίας έπιτελείσθαι μελλούσης ώς άναγκαίον εις τήν άγωνίαν ό Θεσσαλονικέων δήμος έξήτει άφίεσθατ ώς δέ ούδέν ήνυεν, εις χαλεπήν κατέστη στάσιν καίτελευταίον τον Βουθερίχαν άνείλε. — Soz. VII. 25. 3–4).

Авторы-составители справочника PRLE I (p. 166, sv. Butherichus) предположили, что, во-первых, Бутерих занимал должность начальника воинов Иллирика (magister militum per Illyricum), точнее, Восточного Иллирика, т. е. этот чиновник командовал экспедиционными войсками, располагавшимися в пределах префектуры Восточный Иллирик, а во-вторых, по своему этническому происхождению он был германцем. Действительно, как в свое время проследил Э. Ферстеманн, корень — rich был чрезвычайно широко распространен в древнегерманских языках, как отдельное слово он подразумевал короля (любого племенного вождя), а как часть личного имени обозначал сам королевский титул[914].

Соответственно, мы можем предположить, что Бутерих принадлежал к племенной элите той группы готов, которая размещалась в Македонии, и для урегулирования конфликта с этими готами Феодосий решил назначить Бутериха на римскую официальную командную должность. Косвенные свидетельства в пользу вывода о том, что Бутерих получил должность начальника воинов (Восточного) Иллирика, содержит труд ранневизантийского церковного историка Феодора Чтеца (Анагноста), известный в рукописной традиции под названием «Трехчастная история»: сам Феодор был чтецом (один из младших церковных рангов) в церкви Святой Софии в Константинополе, он умер после 518 г., его же «Трехчастная история» представляет собой компиляцию трудов трех других церковных историков — Сократа Схоластика, Созомена Гермия и Феодорита Киррского[915].

В одной из глав «Трехчастной истории», рассказывая о подавлении мятежа, вспыхнувшего в Фессалонике, Феодорит Чтец сообщает, что «по причине убийств, произошедших в Фессалонике из-за возничего и сына префекта, а также из-за гнева царя по поводу смерти префекта — вследствие чего убийства и произошли открыто — Амвросий в течение восьми месяцев не позволял Феодосию, находившемуся в Медиолане, входить в церковь» (Διά τούς γενομένους φόνους έν τή Θεσσαλονίκη προφάσει τού ήνιόχου καί τού παιδός τού έπάρχου καί τής διά τον θάνατον τού έπάρχου όργής τού βασιλέως, έξ ής καί άνέδην οί φόνοι γεγόνασιν, Αμβρόσιος γενόμενον έν Μεδιολάνφ Θεοδόσιον είσελθείν εις τήν έκκλησίαν ούκ εϊασεν εως τέλους μηνών όκτώ)[916].

В. Байни, первой обратившая внимание на этот фрагмент труда Феодора Чтеца, пришла к выводу, что префект (έπαρχος), о котором говорит Феодор, — не кто иной, как префект Восточного Иллирика, соответственно, по мнению В. Байни, к 390 г. префектура Восточный Иллирик вновь существовала как отдельная административно-территориальная единица восточной половины империи, к 390 г., она, как и раньше, в 379–384 гг., подчинялась Феодосию I[917].

Мы согласны с позицией исследовательницы и, как результат, можем заключить, что если к 390 г. префектура Восточный Иллирик входила в состав владений Феодосия, значит, и Бутерих как военный чиновник возглавлял те войсковые экспедиционные подразделения, которые размещались в пределах этой префектуры, следовательно, он занимал должность начальника воинов (Восточного) Иллирика. В таком случае, с учетом этнического происхождения Бутериха, мы можем поставить вопрос о том, из кого преимущественно состояли войска, подчинявшиеся Бутериху, кто в основном служил в экспедиционных войсках Восточного Иллирика — готы или римляне, другими словами, кем командовал Бутерих — готами или римлянами?

У. Роберто предположил, что волнения в Фессалонике представляли собой мятеж городского населения против войск Бутериха, полностью состоявших из германцев (готов); сам же мятеж, по мнению исследователя, произошел из-за недовольства горожан прогерманской политикой Феодосия I: как полагает У. Роберто, Феодосий I оказывал покровительство готам, находившимся в Македонии, активно зачислял их в армию, на регулярную военную службу, назначал на крупные командные должности в ущерб представителям местного, римского населения диоцеза[918].

Тем не менее, как подчеркнул С. Долежал, сведения Созомена — единственного автора, называющего имя командующего войсками Иллирика — не позволяют ответить на вопрос, кто служил в войсках Бутериха, готы или римляне. Поэтому, как полагает С. Долежал, весьма затруднительно говорить о каких-либо антигерманских настроениях жителей Фессалоники, подобные выводы не подтверждаются источниками[919].

На наш взгляд, поскольку Бутерих занимал официальную римскую командную должность, под его властью находились все же регулярные войсковые подразделения смешанного состава, включавшие в себя и готов, и римлян; другими словами, в 388 г., перед походом в Италию, Феодосий включил многих готов в кадровый состав регулярных войсковых подразделений, располагавшихся в Македонии, тем самым Феодосий пополнил численность этих подразделений.

Сведения Феодора Чтеца позволяют заключить, что, скорее всего, реальной причиной мятежа горожан Фессалоники были разногласия между Бутерихом и префектом Восточного Иллирика, т. е. главой гражданской администрации в данном регионе, по сути — конфликт между военной и гражданской властью. Фактически можно признать, что между Бутерихом и префектом возник конфликт, вызванный вмешательством Бутериха в дела гражданского управления, которые относились к полномочиям префекта. Феодор Чтец говорит о возничем и сыне префекта, но, на наш взгляд, несмотря на соединительный союз καί ('и') в греческом тексте, византийский историк имел в виду одного и того же человека: возничий колесницы, домогавшийся некоего виночерпия, был сыном префекта Восточного Иллирика. Как результат, когда Бутерих арестовал возничего и посадил его в тюрьму, префект Восточного Иллирика организовал массовые волнения среди жителей Фессалоники с целью освободить своего сына.

Тем не менее, как утверждает Феодор Чтец, в ходе волнений и беспорядков префект умер, и смерть префекта вызвала гнев у императора Феодосия. Мы полагаем, что Феодор Чтец допустил фактическую ошибку, т. е. непосредственной причиной мятежа послужила смерть не префекта, а его сына, возничего колесницы, который был посажен в тюрьму и отбывал там наказание. Узнав о смерти возничего, жители Фессалоники пришли в негодование, убили Бутериха и подняли мятеж против городского гарнизона, в результате в городе произошли уличные столкновения и беспорядки. Но эти беспорядки приобрели массовый характер при поддержке и по инициативе префекта, который был заинтересован в том, чтобы устранить Бутериха, так явно вмешивавшегося в дела гражданской администрации.

Д. Мотта подчеркнула, что в целом рассуждения Созомена о варварах и любых внешних народах, живших за пределами империи, не демонстрируют какого-либо негативного отношения к варварам, в рассуждениях Созомена нет ярко выраженной критики образа жизни варваров, нет и сожалений по поводу самого факта присутствия германцев в пределах империи. Как показала Д. Мотта, варвары интересовали Созомена в связи с тремя сюжетами: 1) христианизация внешних языческих племен, увеличение количества верующих-христиан за счет варваров; 2) критика тех императоров, которые придерживались арианства и боролись со своими противниками с помощью варваров, в данном случае — критика Констанция II; 3) критика узурпаторов, использовавших варваров-наемников для борьбы с законной императорской властью; как проследила исследовательница, здесь критика церковного историка была направлена не на варваров, а именно на узурпаторов[920].

С учетом наблюдений Д. Мотты мы можем признать, что труд Созомена вряд ли позволяет выявить у широких масс местного населения империи какие-либо антигерманские настроения[921]: судя по всему, Созомен, как и другие церковные историки, рассказал о волнениях в Фессалонике просто с целью сообщить о причине конфликта между Феодосием и Амвросием Медиоланским, поскольку, как известно, когда Феодосий казнил многих горожан, участвовавших в беспорядках, Амвросий в ответ отлучил Феодосия от церкви вплоть до публичного покаяния императора, а отменил отлучение только через восемь месяцев, когда Феодосий все же покаялся перед епископом за свою излишнюю жестокость.

У. Стевенсон пришел к выводу, что интерес Созомена к жизни других народов, располагавшихся за пределами империи, был скорее научно-этнографическим, чем эмоционально-риторическим, т. е. Созомен не высказывал каких-либо негативных оценок применительно к варварам, а просто перечислял их обычаи и нравы. Как полагает У. Стевенсон, тем самым Созомен стремился показать читателю роль и влияние монахов-проповедников, распространявших христианскую веру среди внешних народов-язычников. По оценке У. Стевенсона, Созомен ставил перед собой цель не столько рассказать о внешних народах, сколько показать важность монахов в деле христианизации этих народов, побудить императоров оказывать монахам финансовую поддержку[922].

Соответственно, если Созомен не рассматривал присутствие варваров на территории империи как главную проблему римского государства, вряд ли упоминание Бутериха — германца по происхождению — служит доказательством в пользу каких-либо антиварварских (антигерманских) настроений Созомена и широких городских масс населения империи в конце IV в. Другими словами, Созомен вряд ли мог приписать антигерманские настроения горожанам Фессалоники, поскольку и сам он не придерживался таких взглядов.

Вместе с тем, как проследил У. Роберто, другой церковный историк — Сократ Схоластик — более негативно оценивал взаимоотношения восточной половины империи и готов, но критика готов в труде Сократа носила ретроспективный характер: он стремился показать читателю, что поражение римлян в битве при Адрианополе впоследствии, в период 423–435 гг., привело к возвышению готов в составе византийской придворной элиты. По мнению У. Роберто, Сократ придерживался антигерманских взглядов, поскольку его возмущало присутствие готов в командных структурах армии и в составе рядовых войск; Сократ обвинял таких императоров, как Валент, Феодосий I и Феодосий II, в покровительственной политике по отношению к варварам, моральная же основа рассуждений Сократа заключалась в том, что он стремился опровергнуть идею о военном превосходстве готов над римлянами.

Как полагает У. Роберто, Созомен стремился показать, что местное население восточных провинций испытывало ненависть к варварам, тем самым Сократ в завуалированной форме обвинял восточноримского императора Феодосия II (408–450) в покровительственной политике по отношению к знатным готам[923].

Но, как нам кажется, наблюдения У. Роберто подсказывают еще один вывод: если Сократ ставил перед собой цель, во-первых, опровергнуть идею о военном превосходстве готов над римлянами, а во-вторых, обвинить Феодосия II в покровительстве к готам, то в таком случае Сократ намеренно преувеличивал масштабы угрозы со стороны готов. Точнее, Сократ преувеличивал не столько количество готов, сколько степень недовольства по отношению к ним. Ненависть жителей империи к готам, о которой говорил Сократ, в реальности служила средством обвинения в адрес Феодосия II за его покровительственную политику по отношению к готам.

Следовательно, на наш взгляд, труд Сократа, равно как и труд Созомена, вряд ли позволяет с точностью ответить на вопрос о степени варваризации римской армии в конце IV в. Но если одни источники (Симмах, Либаний, Сократ и Созомен) не позволяют восстановить хронологическую последовательность процесса варваризации, а другие источники (Вегеций) прямо опровергают сам факт этого процесса, возникает вопрос, можем ли мы вообще говорить о варваризации военных структур империи в конце IV в. и насколько справедлива такая постановка вопроса? В самом деле, даже труды современников событий не позволяют проследить, как количество германцев увеличивалось в армии во время правления Феодосия I. Наоборот, сведения современников показывают, что германцы служили в римской армии в качестве либо обособленных этнических отрядов, либо нерегулярных племенных ополчений; другими словами, варвары входили в состав позднеримской военной организации, но не заменяли собой подразделения, сформированные из местных римских граждан, не доминировали численно над представителями местного населения.

А. Шово отметил, что вплоть до начала V в. племена варваров не были для западной половины империи «созидающими меньшинствами» (minorités créatrices), т. е. этническими группами, которые не только находятся внутри империи, но и доминируют в её политических структурах, постепенно становятся единственной политической элитой империи. По мнению исследователя, германские племена, в массовом порядке вторгшиеся в западные провинции империи в начале V в., захватили не только военные, но и гражданские структуры управления. В этом смысле, как подчеркивает А. Шово, с начала V в. центральная администрация западной половины империи уже не могла романизировать столь обширные и многочисленные племена, центральные органы власти не обладали силой для принудительной романизации германских племен, поэтому на смену римскому государству постепенно пришли племенные государства германцев. И наоборот, по оценке А. Шово, до начала V в. центральная власть западных провинций располагала средствами для принудительной интеграции варваров в административные структуры империи[924].

Но, как мы полагаем, выводы А. Шово применимы и к восточным провинциям империи: в самом деле, поскольку готы Фритигерна расселились в Македонии и во Фракии отдельными замкнутыми анклавами, а готы Атанариха разместились вдоль нижнего Дуная в качестве регулярных пограничных отрядов, мы можем заключить, что войска готов, располагавшиеся на территории восточной половины империи, выполняли свою службу вместе с легионами и вексилляциями, сформированными из римских граждан, но не вместо данных легионов и вексилляций.

Другими словами, в период правления Феодосия этнические боевые группы, сформированные из готов, входили в состав экспедиционных и пограничных войск восточной половины империи, но готы Фритигерна и Атанариха не заменяли собой войсковые подразделения римского происхождения, они служили совместно с римскими подразделениями и активно взаимодействовали с римскими подразделениями. Экспедиционные и пограничные армии восточной половины империи в эпоху Феодосия I не сводились только к этническим отрядам варваров, эти армии не состояли только из этнических групп варваров (готов, алан и гуннов), более того, пользуясь словами А. Шово, сами этнические группы в период Феодосия I не были «созидающими меньшинствами», т. е. они не доминировали в процессах политического управления империей.

Ни готы Фритигерна, ни готы Атанариха не занимали доминирующих позиций в гражданских бюрократических структурах восточной половины империи: представители племенной знати готов не получали каких-либо должностей гражданского управления, в период Феодосия I готы полностью отсутствовали в центральной придворной администрации и в органах власти тех провинций, где размещались их племенные группы. Другими словами, в гражданских институтах власти Фракии и Македонии доминировали только представители местного римского населения.

Но готы, расселившиеся в указанных диоцезах, не обладали численным преимуществом и в военных структурах, поэтому, на наш взгляд, термин «варваризация» неприменим к эпохе Феодосия I.